Тысяча первых поцелуев...

— Нет, ты опять делаешь неправильно! Волосы липли к лицу — полдень был в зените и Мадаре уж казалось, что он весь бордовый, как чугунок на жаровне. Учиха отплюнул колючую прядь, что вечно лезла в рот. — Да что б тебя, — выругался Хаширама, присаживаясь на траву и обтирая пластины доспеха от пыли. — Я сейчас сварюсь в этом всём. Мадара, а, Мадара? Давай лучше искупаемся? — А тренировка? — насупился Учиха. — Ты вечно увиливаешь, Сэнджу. Хаширама устало поднялся. — Тебе не довольно ещё? С утра тут прыгаем, как две обезьяны. И чего вообще ты так волнуешься-то, биться ведь будем мы, Сэнджу. Мадара открыл рот и снова, прежде чем ответить, вынул из уголка губ прядку волос. — Вы же с Инузуками биться будете. Это не хаханьки. Я сам один раз от них чуть не огрёб. Набросились стаей, черти. Нет, давай-ка ещё прогоним пару атак. И с клонами. Поехали! Катон-но-дзюцу! Кхе, блять, кха! Тьфу! Самым позорнейшим образом Мадара на вдохе снова подавился своими же волосами. И принялся кашлять. Хаширама вразвалочку подошел к своему лучшему врагу и закатив глаза, сгрёб космы Мадары, перевязал их тесемкой, вынутой из собственных штанов. Упрямую прядку вытянул из уголка Мадариного рта. В который раз. — Не пойму, кланы наши враждуют, а ты при любой угрозе мне несешься на выручку, — Хаширама смотрел очень внимательно и под этим немигающим взглядом Мадара вспыхнул ещё ярче. — Да ну тебя, — нарочито грубо оттолкнул Учиха руку, ласкавшую его волосы. — Вечно ты выдумываешь не пойми что. — Ну ладно, — мягко отвял Хаширама, но по опыту долгой дружбы длиной в десяток лет, Мадара понял — разговор ещё не закончен. — Давай знаешь что, — выступил с инициативой Хаширама, — Я сразу активирую Технику тысячи рук, а ты наоборот будешь пробовать пробить. Может, если сделать так, Инузуки лишатся преимущества уже в начале битвы? Мадара покрутил носом. — А что, отличная идея. Даже не верится, что твой пустой жбан у тебя на плечах не просто для красоты. Хаширама искоса бросил взгляд на Учихино лицо, цветущее яркими пятнами румянца. И улыбнулся. Он и вправду был красив какой-то нездешней, яркой, вызывающей красотой. Даже отец нет-нет, да и принимался допрашивать мамку, откуда сынишка и вообще — Сэнджу ли он. В их-то белоголовой и сухощавой семейке вдруг да расцвел такой вот цветок. Но уж что он был Сэнджу, это было отдай и не греши. Древесные техники одному только Хашираме и давались без труда. Вот и сейчас. Даже Мадара на миг залюбовался, прежде чем атаковать. Да, техника Тысячи древесных рук впечатляла! И чакры жрала — мое почтение. Мадара сосредоточился на технике. Пробить защиту Хаширамы — это даже от Учихи требовало всей мощи и концентрации. Но уж зато и удар должен был получиться что надо! Но ничего, тяжело было в учении, зато легко в бою. Зато Инузукам придется шиш выкусить в столкновении с Сэнджу, и Хаширама останется жив-здоров и невредим… И это обстоятельство имело для Мадары первостепенное значение, потому что… Ну потому что Хаширама был его лучший друг! Хотя и враг. Но друг же. В общем, у Мадары, как и у всякого Учихи, было всё сложно. И растрепанный белозубый отчаянно-смуглый Хаширама ясности в запутанный мир темных Мадариных чувств не добавлял. Ему следовало ударить со всей силы, и это было безумно сложно заставить себя сделать. Они и на поле сражений-то больше разыгрывали представление, чем дрались по-всамделишному, всегда выбирая для столкновения друг друга. «Что опять за штуки, Мадара, ты даже не ранил его!» — ворчал каждый раз отец. «Он меня тоже! — отбрехивался, Мадара, — а Хаширама, между прочим, бог шиноби». Отец ворчать не переставал, но бурчал уже хотя бы про себя. А Мадара брел с места столкновения, сжимая в руке гунбай до побелевших костяшек. Он не мог, не мог ранить Хашираму. И никому на свете не позволил бы причинить Сэнджу вред! — Кьёсо Энбу! — завопил Мадара, складывая печати. Фиолетовый бешено вращающийся сгусток энергии полетел прямо в ощетинившегося древесными щитами Хашираму. — Ох, биджу, чакра! — успел ещё выкрикнуть Сэнджу, когда броня пропала. И ещё — он успел обернуться и Мадара, с замолчавшим мгновенно сердцем, обморочно видел одну только дурацкую белозубую улыбку Хаширамы, а потом — фиолетовую вспышку… И больше ничего… Хаширама упал, а мир вокруг Учихи покачнулся и принялся заваливаться куда-то набок, вопия тысячами голосов. — Хаширама… — медленно проговорил Учиха. Он не помнил у себя такого безжизненого и тоненького голоска. — Хаширама… Мадара, запинаясь о собственные ноги, посеменил к лежавшему навзничь в пыли поверженному Сэнджу. Склонился и всхлипывая и подвывая принялся ощупывать. В голове не было ни единой путной мысли, только какие-то обрывки меддзюцу. Да чем тут можно было помочь? Удар Мадары предназначался, чтобы проломить защиту Тысячи древесных рук… — Хаши-и, — завыл в голосину Мадара. — Не может быть, вставай, идиот чертов! Ты же… Ты же не умер, правда? Лицо Хаширамы, с полосами черных следов от сработавшей техники, казалось совершенно спокойным, точно Хаширама продолжал улыбаться… Глаза Мадары, смертоносные шаринганы, хлестнуло изнутри жгучей болью. Учиха с ужасом поднес к глазам пальцы. Неужто кровь? Нет, пальцы украсили прозрачные бусины влаги. Слёзы?! Мадара никогда в жизни не плакал. И не выл. Мадара с ненавистью взглянул в безответные небеса: — Да что же это? Помогите мне, кто-нибудь! Хаширама! Нет! Нет! Нет! Так! Мадара кое-что припомнил, принялся отстегивать с неподвижной груди Сэнджу доспех. Надо было послушать, бьется ли сердце… Хаширама, там, под доспехом был такой теплый! Мадара прижимался-прижимался ухом к груди поверженного друга, не понимая даже — справа или слева надо слушать. Но в ушах так стучала кровь, что ничего-то Мадара как следует не разобрал. Тогда Мадара вспомнил, что можно было проверить на ярёмной вене. Щупал и мял тонкими холодными пальцами гладкую и длинную Хаширамину шею. Чувствуя, как силы и последняя надежда покидают его, Мадара почти рухнул на Сэнджу сверху, опасаясь, что вот-вот лишиться чувств от горя. Времена, когда он бредил победой над Хаширамой, давно остались позади. — Хаши… Хаши… Хаши… — выстанывал на всхлипах Мадара, тиская ладонями улыбавшееся лицо, точно слепец. — Нет-нет, не оставляй меня, не уходи. — Мада, ты меня сейчас и впрямь до смерти защупаешь. Мадара вытаращил глаза. Хаширама теперь уже и вправду улыбался, в глазах играли бесенята. — Опять ты своих волос наелся? — ласково пробормотал Хаширама застывшему как камень Мадаре. Вынул у него лезшую в уголок рта прядку, заправил ее Учихе за ухо и в следующую секунду притянул за колючий затылок Мадару к себе. Прижался сухим ртом к тонким губам Учихи и двинул губами, присасываясь, втягивая в себя Учихин язык. Мир Мадары поехал весь куда-то в сторону, кружась, как танцующий в небесах журавль. Учихи были знамениты тем, что никогда не теряли присутствия духа. Но ведь их и не целовали вот так никогда! Чтоб до головокружения, до сыплющихся искр! Горячий, сильный, как медведь, Хаширама притянул Мадару к себе, сжал ручищами. Мадара даже и не пытался вырваться. Разве же он знал, что целовать Хашираму было ровно то же самое, что купаться в молочном онсэне в жаркий летний полдень? Томно, жарко, чуточку сдыдно и до головокружения приятно… Хаширама никак не мог насытиться. Слизывал с Учихиных губ соленый пот и невольные слезы, покусывал Мадаре губы, попеременно — то нижнюю, то верхнюю, ласкал языком так глубоко, что ханжеская натура Учихи всячески возмущалась — где-то очень глубоко внутри. — А-ах, — наконец вздохнул Хаширама, отрываясь наконец от Мадары, но его самого из объятий не выпуская. — Так я согласен каждый день воскресать. — Так это ты меня разыгрывал? — ледяным голосом проговорил наконец Мадара, когда немного восстановил дыхание. — Нет, — отозвался Хаширама. И Мадара прямо по голосу слышал, как мерзавец улыбается. В груди у Хаширамы что-то удивительно гудело, когда тот говорил. Словно Сэнджу был не настоящий, а огромная кукла с железными деталями внутри. — Но ты живой? — Ты же просил меня не умирать, — Хаширама приподнял подбородок Мадары, заставляя того смотреть на себя прямо. И Мадаре некуда было отвести взгляд. — Что с твоими глазами? — вдруг озабоченно поинтересовался Хаширама. Мадара и сам чувствовал неладное. Неужели Хаширама увидел его слёзы? — Эти твои запятычки… Вроде как они двигаются? Мадара разинул рот. Мангекьё Шаринган? Только потому, что он вообразил себе смерть этого идиота? Из-за того, что плакал по нему? — Ты! — завопил Учиха, дубася кулаком по мощной груди Сэнджу. — Как ты мог? Это все из-за тебя! — Мадара, — переждав взрыв эмоций Учихи, Хаширама вновь притянул его к себе. — Ты же просил меня не оставлять тебя. Я не оставлю. Новыми своими глазами Мадара долго-долго вглядывался в лицо Сэнджу, желая, может быть, увидеть больше, нежели простым шаринганом. — Не будем мы больше с тобой тренироваться, Сэнджу, — наконец вздохнул он и поднялся. — Как? — разочарованно пробасил Хаширама, продолжая беззаботно валяться. — А если моей жизни будет что-то угрожать? Инузуки — опасные соперники, ты сам так говорил, Мадара. Учиха отвёл взгляд, долго-долго смотрел на тихую излучину медленной желтой речушки, на берегу которой он повстречался когда-то с этим невыносимым, ленивым, чваным, бестолковым… С Хаширамой. — Вместе пойдём, — как дело решёное, отрывисто бросил он разинувшему рот Хашираме. — Подвинься. И деловито улёгся рядом.