Тысяча первых поцелуев...

Симпозиум, посвященный исследованиям некоторых аспектов холодного и горячего синтеза чакры, в этом году решительно не задался. Во-первых, делегаты из многих скрытых деревень приехать не смогли по очень уважительной причине — погибли в Первой мировой войне шиноби, а во-вторых, на симпозиум изволил прибыть не кто иной, как Учиха Мадара. Это его, конечно, Хаширама притащил, сам-то Мадара навряд ли даже знал, как пишется слово «симпозиум». Но грозно насупленный Мадара, разгуливающий по кулуарам и торжественно восседающий в качестве почетного делегата от Конохи аж в Президиуме, придавал этому в принципе мирному мероприятию тревожный оттенок надвигающегося пиздеца. Тобирама пытался не усугублять. Честно, пытался. Этот симпозиум был его единственной отдушиной в году, где он чувствовал себя словно рыба в воде, председательствуя в нескольких научных секциях и кружках. Тут его все знали, кланялись издалека, таскали под руку по темным совещательным «посоветоваться»… Тобирама тут был свой. А Мадара — чужой. Как и, собственно, братец родимый. От Хаширамы в общем и целом тоже в научном плане было толку чуть. Он был куда больше практик. Но Тобирама обещал себе терпеть, изо всех сил терпеть! И не позволить братцу родимому и его припизднутому хахалю испортить себе весь праздник! И наслаждался бы Тобирама своим праздником, если бы не одно но. Этим «но» была одна задница… Обычная такая человеческая жопа. Так вот эта жопа, обтянутая темно-синим шелком, возмутительно высокая, откляченная и смачная, бесила Тобираму до последней возможности. Вот скажите, что такая жопа могла делать там, где ее собственно и некому было даже по достоинству оценить? Тем не менее задница была вездесущей. Она мелькала и в столовой университета, и в зале заседаний, покачивалась среди посетителей лабораторных опытов, обнаруживалась даже в святая-святых — в совещательных приемных, торчала на награждениях… Тобирама сжимал кулаки и мучительно ярко, как все альбиносы, краснел. Жопа была офигительная и она явно ни черта не понимала ни в науке, ни в чакре, ни в холодном, ни в горячем, ни даже в тёплом её синтезе. Что? Что этой заднице здесь было нужно? — Какого черта? — наконец прошипел Тобирама, когда жопка продефилировала мимо него туда-сюда ровно одиннадцать раз за одно заседание, и на двенадцатый наконец наступила ему на ногу и облила горячим, только что из кулера кофе. — Ой, Тобирама-сан, извините… Извините?! Извините, блять?! — Ничего, Изуна-сан, не ударились ли вы? — попытался улыбнуться Тобирама, вытирая шею и изгаженный бывше-белоснежный ворот халата платком. Мадара, сидевший напротив с видом оскорблённого до глубины души пострадавшего, поднял на них сумрачный взгляд. — Ох, кажется, подвернул ногу, — лисьи туманно-серые глазища уставились на Тобираму умоляюще. Мадара скрипнул стулом. — Провожу вас к доктору, — поднялся с места Тобирама. И решительно сжал тонкую руку Изуны у плеча. — А может, к вам? — томно закатил глаза Изуна. Тобирама был выше на целую голову. И, кажется, только что сделался длиннее на двадцать сантиметров. — Хаширама, — предупреждающе рыкнул Мадара. — Мадара? — удивлённо отозвался Хаширама, который, кажется, единственный в зале до сих пор ничего не понимал, что происходит. — Братец, — ухмыльнулся Изуна. — Господа, — отвесил общий поклон Тобирама.

***

— Где болит? Вы что же, думали, Тобирама не знал, что проиграл эту партию, даже толком ее и не начав? — Вот тут… Проклятая синяя ткань поехала вверх и перед альбиносовым носом явилась гладкая белая, как сахар, коленка. — Где? — еле сглотнул Тобирама. — Да вот же, вот. Посмотрите поближе. Тобирама сломался. Ну не железный ведь он был. Синтез-синтезом, а чакру-то свою по самые помидоры залить в кое-чью офигительную задницу ох как хотелось. Кожа у Изуны была тонкая-тонкая… Горячая, нежная… На коленке у него было несколько почти неприметных шрамчиков. Тобирама обласкал языком каждый. — Ох, Тобирама-сан, мне уже лучше. А что еще вы умеете лечить? Тобирама взглянул вверх. На своего очаровательного мучителя. На свою беду. На своё счастье. Трудное и потому — драгоценное. — А что ещё у вас болит? Изуна медленно облизал губы крошечным розовым язычком, ни на миг не отводя гипнотического потемневшего прицела разлившихся зрачков от глаз Тобирамы. — Сердце… — У Учих есть сердце? — криво усмехнулся Тобирама, поднимаясь. — У Учих есть сердце, — кивнул головой Изуна, обвивая руками шею упрямца. Тобирама приник поближе, руки у него были жесткие, цепкие, как у обезьяны. Но Изуна мурлыкнул, оказавшись в его объятиях. — Зачем приехал? — шепнул в самый створ его пухлых влажных губ Тобирама. — На симпозиум, — эту кривую усмешечку Тобирама знал. В Изуне ему нравилось все, кроме нее. Он поспешил стереть ее с румяных губ. И губы, торопясь, ответили. Тобирама совсем не умел целоваться. То есть думал, что не умеет. Но горячий порыв Изуны навстречу был выше любых рассуждений и теорем. И Тобирама мог поклясться фамилией, ни один синтез на свете — ни холодный, ни горячий — не доставлял ему до сих пор столько удовольствия. Руки альбиноса, лишенные собственной воли, поползли по Изуне вниз и накрепко вцепились в вожделенные сочные половинки. — Симпозиум подождет, — твердо выговорил он. Что ни говори, а некоторые моменты прикладной физики твердых тел можно было изучить только экспериментально.