Тысяча первых поцелуев...

Сучонок был молод и необыкновенно хорош собой. Не то что бы Забуза был большим ценителем мужской красоты, но даже и он не мог не отметить, как красиво переливались тренированные косые мышцы живота под тонким шёлком невыносимо тошнотного пискляво-розового, абсолютно пошлого и неуместного в серьёзной обстановке бухгалтерии топчика на тонких бретельках. И как совершенно раскованно двигались в абсолютной гармонии бёдра, облаченные в брюки настолько облегающего кроя, что парень парадоксальным образом казался не одетым, а голым. Хидан. В двадцать три года он уже имел свою собственную главу в книге бинго. Где за его прилизанную, напомаженную чем-то масляным, тошно-сладким безмозглую башку давали столько денег, что любому здравомыслящему человеку делалось нехорошо от одной только мысли, что существуют на свете такие суммы. Блядь, да как вообще этот яркий, словно тропический попугай, изящный, словно танцовщик Латины, и придурковатый, словно клоун из прогоревшего шапито, гондон мог быть настолько результативным киллером? Своим расхлябанным поведением Хидан больше напоминал мелкотравчатого сутенёра, чем серьёзного профессионала с именем и репутацией. В то же время Забуза слишком хорошо знал их казначея, Какузу, чтобы сомневаться — тот ни за что не заплатил бы ни единого рё за херово выполненную работу. И тем не менее с этим ушлёпком Хиданом Забуза пересёкся именно здесь, во владениях Какузу. В суровых, тяжёлых и минималистичных декорациях логова казначея Хидан смотрелся как розовая сопля на лакированной крышке рояля. Он был неуместен, слишком ярок, слишком вычурен, слишком сексуален… Очень много в нём всего было слишком… И Хидану было на это абсолютно поебать. Потому что он был абсолютно хорош. Забуза это признавал. Хотя такого, признаться, не одобрял. Ну что это, блять, такое — шёлковые топики, прилизанные волосы, узкие брючонки, висевшие на одном честном слове и само это честное слово, выпиравшее из тесной хватки, словно бушприт корабля? Разве так должен был выглядеть киллер? Забуза вовсе не был ханжой или старпером, но… В глубине души Момочи был приверженец классической школы киллерства, традиций, в конце концов. Чтоб всё как при Хашираме. Классические строгие костюмы сдержанных темных цветов, безумно дорогие тачки представительского класса, безупречно белые манжеты, вороненые стволы, солнцезащитные очки, строгие стрижки… — Старик, я тороплюсь, отслюнявь мне бабосов и я испарюсь из столицы на пару недель. Забуза аж вздрогнул. Ну и ну! Чтоб кто-нибудь на его долгой памяти позволял себе такой тон в разговоре с Какузу? Парень жевал жвачку, восседая своей изумительной задницей прямо на столе перед невозмутимой физиономией казначея и был абсолютно возмутителен. И абсолютно хорош. Какузу долго изучал взглядом это великолепие на своем рабочем столе, потом медленно повернулся к сейфу и достал пачку купюр. Забуза чуть не поперхнулся. Он-то знал, что Какузу был чуть ли не куда более истовым ревнителем заветов старины, чем сам Момочи. Ходили слухи, что Какузу во времена о́ны начал свою карьеру здесь любовником легендарного Хаширамы Сэнджу, будто бы разложившего юного тогда ещё, зеленоглазого нукенина после неудачного покушения на себя. Выеб для вразумления и наказания сначала собственным стволом Какузу, взятым на дело, потом уже — своим, от природы данным. Непонятно, как так вышло, но после этого Какузу сделался преданнейшим соратником Хаширамы. Его казначеем и левой рукой. Неизвестно, продолжалась ли их связь дальше, Хаширама был весьма ветреным человеком. Скорее всего, он быстро перегорел к юнцу. Но вот Какузу — не забыл. И после смерти Хаширамы остался верен его детищу — мощнейшей разветвлённой и абсолютно скрытой преступной организации. «Конохе»… Что такого невероятного мог уметь этот щусёнок, чтобы Какузу хотя бы соглашался терпеть у себя в кабинете этот идиотский топик и блядские штаны? А уж зарисовав невольно, сколько именно Какузу отсчитал Хидану гонорара, Забуза натурально так охуел. Да кого же, из конца-то в конец, завалил этот придурок? Неужто самого Даймё? — Какузу-сан, ты же не платишь за плохую работу, так? — не выдержал Забуза. Малиновые глазища Хидана лениво окинули утопавшего в кресле Забузу, дожидавшегося приёма. — А что, молодежь на пятки наступает, Забуза-сан? — по лицу Какузу никогда невозможно было понять, шутит казначей или нет. Между прочим, вопреки всеобщему мнению о Какузу, как о человеке крайне мрачном и желчном, казначей хорошую шутку любил и ценил. — Да вот всё думаю, — продолжил упрямиться Забуза, — что такого умеет этот шкет, что рассекает на малиновом крайслере всей стране Огня на потеху? — Хочешь это узнать, дедуля? — рот у Хидана, казалось, мог растягиваться, как у Чеширского кота, когда он вот так, нагло и спокойно улыбаясь, окинул всю мощную фигуру Забузы откровенным, абсолютно бесстыжим взглядом. Забуза с неудовольствием почувствовал, как в штанах потяжелело. И почему-то был уверен — Хидан совершенно точно был в курсе этого. — Не много ли ты на себя берёшь, сынок, — скрипнув зубами, огрызнулся Забуза внезапно осипшим голосом, благодаря Ками-сама за то, что плотная маска из бинтов скрывала всю нижнюю часть его лица. Хидан с ухмылкой перевел мгновенно повеселевший взгляд на Какузу. — Ну что, покажешь ему, старый хрен? Какузу на мгновение поднял в изумлении брови, а потом пожал плечом. И небольно, особо не размахиваясь даже, треснул Хидана по сочной заднице. Звук вышел неожиданно громким. Хидан с готовностью опрокинулся на спину и не успел Забуза опомниться, как Какузу мгновенно, неразличимо быстро очутился между раздвинутыми бёдрами парня, содрал с него весьма условные штанишки и, освободив уже налившийся силой член, в несколько мощных толчков засадил Хидану по самые помидоры. Без всякой смазки и подготовки. Хидан стонал и изгибался, подмахивая тяжёлым толчкам Какузу, улыбаясь при этом как самая настоящая блядь. Тогда Какузу отвесил придурку пощечину и мгновенно придавил своей тёмной страшной лапой белое горло, заставляя Хидана свеситься головой с края стола и открыть свой блядский рот на всю ширину. Забуза медленно сглотнул, ещё не веря своим глазам, но тут Хидан открыл свои глазища и уставился из своего перевернутого положения на Забузу снизу вверх. Забуза поднялся, сделал несколько потяжелевших шагов к столу, расстёгивая на ходу штаны. Какузу, державший Хидана в этом неудобном положении, давя ему на горло, трахал, заставляя извиваться в жестокой хватке, скользнул по расстёгнутой ширинке Момочи и усмехнулся. — Угощайся, Забуза-сан! Если бы Забуза не знал Какузу столько лет, сколько и не живут, он подумал бы, что казначей издевается. Рот у Хидана был распяленным, мокрым, Забуза, вздрагивая от наслаждения, пристроился и вставил сразу на всю длину, натянул на свой хуй горло Хидана, такое тесное, горячее… — Ах ты ж, — только и охнул Забуза, когда Хидан как ни в чём ни бывало глотнул и член сдавило со всех сторон так, что Момочи чуть было не кончил позорно в первую же минуту, словно прыщавый школьник, которому впервые разрешили подержаться за сиську. Но удержался почти на пике, замер, опёрся ладонями о стол по бокам лежащего парня, и принялся двигать членом в Хидановой глотке так, словно она была резиновая. Хидан мычал, ёрзал под двумя таранящими его членами. И принимал оба, как будто шутки шутил. Умудрялся ещё подмахивать и причмокивать. А тёмная лапища Какузу грубо давила на горло, не давая ему ни шанса избежать таранящих проникновений. Другой рукой Какузу отодвинул плотные бинты с лица Забузы и Момочи вздрогнул, когда его губ коснулись жесткие и сухие кубы казначея «Конохи». Забуза вообще не любил целоваться. К чему это порядочному киллеру был такой разврат и бесстыдство? И уж, конечно, он и в страшном сне не видел себя целующимся с Какузу. Но сейчас от нежданно-негаданного случившегося наслаждения Забузу конкретно повело и без жёсткого сильного рта Какузу, пожалуй, Забузе действительно пришлось бы опозориться, продержавшись всего ничего и уронив в грязь весь престиж старой школы перед лицом этой молодой и наглой поросли. Целовал Какузу, наверное, так же, как и трахал, — жёстко, больно и без глупостей. Так что Забуза весь растворился в ощущениях, чувствуя себя одновременно в мягкой тесноте чужого горла и жёсткую настырность чужого языка у себя во рту. Тонкий и длинный член Хидана сдался первым. От двойного проникновения шкет не выдержал, захрипел, давясь семенем Момочи и тут же задёргался сам, забрызгав спермой свой кошмарный топ и весь строгий стол казначея. Момочи с наслаждением ещё и ещё, догоняя своё удовольствие, втиснулся в этот мокрый от спермы и слюны рот, потом осторожно разорвал поцелуй. Отодвинулся, не в силах даже убрать обмякший член обратно в штаны, вяло наблюдая за тем, как Какузу, не сбившись ни разу с жёсткого рваного темпа, наконец тоже задрожал и вбился в Хиданов зад почти по самый корень. И замер, кончая внутри. Хидан, растрёпанный и расхристанный, лежал, раскинув ноги, по-прежнему улыбался во весь рот, точно это и не его сейчас выебли в два ствола двое опасных мужиков, с которыми, по правде говоря, и на одном поле срать садиться не следовало бы. Ибо чревато. — Ну как? — спросил Хидан у Забузы, всё так же глядя на него снизу вверх своими непорочно бесстыжими зенками. Топ его был забрызган белесыми каплями, волосы торчали слипшимися прядями, губы блестели точно от карамели. И Забуза точно знал, что это была за «карамель». — Блядина, — блаженно выдохнул Момочи, возвращаясь наконец в своё тело после вспышки адового вожделения. — Ага, — ничуть не смущённый, усмехнулся Хидан и одним змеиным движением поднялся со стола. — Ну, адьёс, дедули! Поправил свой идиотский топчик, натянул штаны, сгрёб пачки денег и с задорно оттопыренным средним пальцем исчез в массивных солидных дверях бухгалтерии. Какузу уселся на место и принялся сосредоточенно протирать стол салфеткой. Он был очень чистоплотным человеком. — Так кого же он всё-таки завалил-то? — охрипшим голосом, чтоб хоть что-нибудь сказать, проговорил Момочи, плюхаюсь обратно в кресло. Ноги не держали. Зелёные глаза Какузу сверкнули насмешливо. — Нас, Момочи-сан, — наконец прохрипел он наконец. — Нас. И Забуза был вынужден с ним согласиться.