Тысяча первых поцелуев...

— Не простудись… — Что вы, Забуза-сан, земля тёплая, как лепешки тетушки Осамы только из печи… В розоватой полутьме сгущавшихся сумерек глаза Хаку светились как-то по-особенному. Словно от счастья. Забуза засмотрелся. Нечасто он видел своё идеальное оружие столь глубоко поглощенным человеческими эмоциями. Забуза ухмыльнулся про себя. Так, чтоб мальчишка не услышал. Конечно, Хаку ведь был ещё столь юн! Столь юн, как никогда, возможно, не был юн сам Забуза. Могло ли быть дело юному Момочи до сиренево-розовых бледных сумерек и невнятного слитного шелеста лепестков буйно цветущих и уже осыпающихся сакур? Нет. Если бы он потратил на ханами хоть мгновение своей неспокойной юности, его, вероятнее всего, уже не было бы в живых. Тревожная выпала ему молодость. Юность без радости. Любовь без цветения. Жизнь без трепета и сомнений. Или ты, или тебя. Он ещё раз окинул взглядом обманчиво хрупкую фигурку Хаку. Мальчишка почти утонул в бархатном ковре из лепестков, опираясь лишь на локти. Странно. В присутствии самого Забузы Момочи, Демона Скрытого Тумана, щегол чувствовал себя… в безопасности? Этот дикий уголок попался им случайно, на пути в селение Железа. Тем более странным было наткнуться в здешних местах на нетронутую человеческой рукой рощицу сакур, которые в эту пору как раз цвели. Хаку как-то сразу весь сдался этому медленному очарованию цветущих деревьев. Буйству запахов, красок, шорохов и шелеста… Сначала остановился, потом присел. Завздыхал. И смотрел так умоляюще, что и Забуза махнул рукой. Ну, пусть полюбуется. Неизвестно ведь, наступит ли для них обоих завтра рассвет? А если не наступит, то не приятней ли будет встретить смерть здесь, где и сама земля, казалось, принимала в свои ласковые объятия без укоров, обид, слёз и боли. Укутывала в шелка, так и манила прилечь. — Забуза-сан… Забуза невольно сделал шаг поближе и вздрогнул, когда ноги сразу по щиколотку погрузились в мягкое, хрупкое, нежное. Лепестки… Неисчислимое, хрупкое, эфемерное множество… Мириад… И вся-то их красота была — лишь на миг. Какой в них был смысл? — Прилягте, — моляще попросил Хаку. — Прилягте вот здесь, рядом… Полюбуйтесь тоже… Забуза замер. Мальчишка сошёл с ума? С чего бы ему, Момочи Забузе, убийце и преступнику, любоваться сакурами, лежа в лепестках? Но почему-то через мгновение все-таки шагнул в самую гущу лепестков и грузно опустился на тёплую землю. А спустя ещё мгновение — и прилёг. Тяжко, с хрипом. Словно больное загнанное животное — в последней неге, в последнем усилии хоть немного дать себе отдыха, насладить перетруженное тело, которому слишком многое довелось уже испытать. Так, что уж и удовольствие делалось неотличимым от боли. Прилёг. И замер… Прикрыл глаза так, чтоб видеть только сквозь ресницы. Пушистое цветное облако нависало над ним как небеса нездешнего мира. Лепестки, причудливые, шелковистые, бледно-сиреневые и желтовато-розовые, были всюду — над ним, под ним, с боков… Вот, дунул легчайший ветерок и лепестки посыпались к Забузе на лицо… Странное чувство… Раньше его бы это раздражило — мешало обзору, сбивало внимание, можно было упустить из виду цель или не заметить врага вовремя. А сейчас, здесь, в этой точке пространства, где рядом, совсем близко слышалось легкое дыхание Хаку, его сердцебиение, Забузе впервые, до дрожи в теле, захотелось расслабиться и обо всем забыть. Опасное чувство. Нерациональное. Самое невинное порой — самое опасное. — Что делаешь? — хриплый низкий голос Забузы неожиданно дрогнул и упал почти до шёпота. Легкие проворные пальцы Хаку пробежали по бинтам, скрывавшим лицо Момочи. — Забуза-сан, понюхайте воздух. Как сладко пахнет… Чушь! Забуза и так прекрасно мог нюхать воздух через скрывающие бинты. И Хаку об этом прекрасно всё знал! Правда, к запахам всегда примешивался ещё горький аромат пропитки. Но Забузе было не привыкать. Уж лучше так, чем вдохнуть воздух без защиты и внезапно отравиться разлитым и невидимым ядом. — Пожалуйста… Молящий шёпот Хаку растаял где-то возле уха, опалив его огнём. Забуза осторожно потянул носом. Да, ему, старому зверю, лучше бы было никогда маску не снимать. И аромата лепестков не нюхать. Ни к чему. Зачем? Чтоб вот так теперь резануло по груди и глазам щемящим удушливым восторгом? Поздно. Забузе всё это было поздно. — Нет… — шепнул он в пустоту. К кому обращался? Кого он звал? Но ему ответили. — Да. И в следующий миг к сухим и горьким его губам прижались другие губы. Юные, свежие, пухлые, тёплые… Мазнули горячим, словно не в губы целуя, а прямо в сердце. Да полно, неужто его очерствевшее, жёсткое, сухое и злобное сердце кому-нибудь в этом мире захотелось бы поцеловать? Неужели кому-нибудь захотелось бы согреть нежным дыханием его губы? Наверное, всё же отравился… Всё же попался в ловушку… Всё же рассвет не наступит. Забуза сделал один-единственный неверный шаг — и проиграл. Но так сладко было, что даже не жаль. Забузу никто никогда не целовал. Да и кому бы пришло такое в голову? Никому, кто хотел остаться в живых. А вот Хаку пришло. Он был ещё так юн. Лежа обессилевший, сдавшийся, покорившийся под склонившимся над ним Хаку, принимая его робкие, неловкие, самые первые и самые сладкие поцелуи, Забуза внутри горько усмехался. Хаку определённо заслуживал куда получше возлюбленного, чем отверженный всем миром убийца и будущий висельник (и это ещё если сильно повезёт). А был рядом только он, Момочи. Бедный маленький Хаку. Его чудесный дракончик. Забуза не умел быть нежным. Но в этот миг он был просто обязан. Обязан сделать всё, чтобы в памяти у Хаку осталось только прекрасное. Видели ками, не так уж много прекрасного было в жизни нукенина, чтобы обездолить малыша ещё и в этом. Забуза осторожно обхватил Хаку, привлёк его к себе на грудь. Мазнул заскорузлой своей лапищей по гладкому шёлку волос, в которых путались лепестки. Погладил щёку, впиваясь в губы, раздвигая их, посасывая, покусывая осторожно, боясь поранить острыми клыками. Хаку тихонько ахал, даже постанывал в поцелуй. И сердце Момочи грохотало так, что даже рёбрам делалось больно изнутри. Какая хитрая отрава. Забуза сам её глотал. Вдыхал. Вбирал в себя. И наслаждался. Ладошки Хаку гладили лицо Забузы. Момочи ловил его прикосновения. Их хотелось тем больше, чем больше он получал. И голова кружилась — то ли от удушливого аромата сакуры, то ли от ливня поцелуев, что как брызги летнего дождя падали на иссохшую землю снова и снова. Он бегал всю жизнь. Догонял, убегал… И вот впервые в жизни не смог убежать. И потерял всякую охоту сопротивляться. Зверь был настигнут. И пленён. И принимал своё пленение с радостью и благодарностью. — У меня губы горькие, — прохрипел он наконец, на миг отстранившись и вглядываясь в светившиеся счастьем глаза Хаку. — Да, — откликнулся Хаку и нежно потянулся снова. — Мне нравится. Люблю. И Забуза закрыл глаза, сдаваясь. Он больше ничего не хотел держать под контролем. Не было смысла. Смысл был только в них, в лепестках опадающих сакур, чья красота длилась всего одно мгновение.