Поглощенный мраком, ты увидишь свет

– Приветствую тебя, Астинус, – промолвила Крисания Таринская, вставая навстречу летописцу. – Хочу принести свою благодарность за то, что ты согласился потратить драгоценное время и присутствовать на этой важной встрече в качестве третьей стороны.       Бессмертный устало вздохнул, рассматривая девушку, о которой был наслышан, но которую не встречал прежде. Густые иссиня-черные волосы, собранные простым деревянным гребнем; гладкая, по-аристократически бледная, будто высеченная из мрамора кожа; серые глаза, сияющие словно сталь недавно выкованного клинка. Утонченная фигура и изящные манеры, за которыми тем не менее чувствуется уверенность в собственных силах и некоторая надменность... Бедная девочка… – Я не отказываю в услуге, если знаю, что мое время не будет потрачено зря. Скажи мне, праведная дочь Паладайна, отчего ты так уверена в том, что он придет? За те два года, что Маджере провел в качестве полноправного хозяина Палантасской Башни Высшего Волшебства, он не особо стремился к человеческому обществу, а компании светлого жреца и вовсе никогда не искал, – Астинус прекрасно понимал, что сказал не всю правду, осознавал, какие мотивы заставят черного мага появиться сегодня в Библиотеке… однако он не мог сообщить Крисании больше, дабы не повлиять на ход истории, а услышать, как молодая женщина самой себе объясняет причины своей уверенности, было любопытно, пожалуй. – Властелин прошлого и настоящего придет, – ни тени сомнения в голосе, а в глазах – искорки, которые бывают обычно у людей возбужденных, всецело поглощенных своей идеей. Интересно. – Паладайн открыл мне, что этот человек, в лице которого ныне воплотилось само зло, будет присутствовать сегодня: божественная воля поведет его и направит сюда. Серьезно? – Кажется, ты забываешь, Посвященная, что этот человек служит другому божеству, нежели ты. И Её силы нельзя недооценивать. Жрица лишь пожала плечами в ответ: – Тьма имеет свойство обращаться против самой себя, разрушать свою суть изнутри, а потому торжество Света – лишь вопрос времени. Я избрана, чтобы выиграть эту битву и не дать миру погрязнуть в отчаянии, а значит, сама судьба привлечет чародея на встречу со мной.       Удовлетворенно кивнув своим мыслям, Крисания обронила, ставя в разговоре точку, подтверждая свою правоту: – Смотри, Астинус, он идет.       За стеклом высокого стрельчатого окна отчетливо виднелась медленно поднимающаяся по ступеням фигура, закутанная во все черное. . . .       Когда чародей зашел в покои Астинуса и с должной вежливостью поклонился летописцу, жрица испытала некоторое разочарование: она ожидала, что от Властелина прошлого и настоящего будет исходить ощутимая опасность, что его аура будет сковывать, пытаясь подчинить. Однако этот сутулый мужчина, чья худоба была явно видна, даже несмотря на свободную бархатную мантию, казался тяжело больным и даже – Крисания мысленно попросила у Паладайна прощения за сомнения – немощным.       Маджере тяжело опирался на деревянный посох с навершием в виде лапы дракона, удерживающей хрустальную сферу, – создавалось впечатление, что без этой поддержки ноги подведут мага, и тот рухнет на пол… «Неужели мое предназначение в том, чтобы победить такую развалину?..» – эта мысль промелькнула в голове у жрицы и горьким послевкусием осела на языке.       Но вот мужчина повернулся наконец, небрежным жестом откинул капюшон, открывая лицо, и Крисания так и замерла, не в силах отвести взгляд от представшего ей страшного зрелища. Ладно, длинные седые волосы еще вписывались в рамки привычного, но вот металлически-золотая кожа у живого, вполне реального человека выглядела странно и довольно жутко. А глаза… как, почему у него такие глаза? Что видит он этими зрачками в виде песочных часов? Почему кажется, будто взгляд чародея пронизывает насквозь и обегает все потаенные уголки души, не оставляя ничего без внимания? И что за страшный огонь горит в глубине этих пугающих глаз? – Здравствуй, Посвященная, – едва прикрытая усмешка отрезвила Крисанию, возвращая в реальность и напоминая, с кем ей предстоит иметь дело. – Маг, я пришла, чтобы осведомить тебя: темные деяния твои ведомы Паладайну. Сойди с этой дороги, пока не поздно.       Рейстлин ухмыльнулся и на пару шагов приблизился к жрице, что замерла, напряженно ожидая его ответа. – И что же будет, если я не прислушаюсь к твоему совету? Неужели Бог Света и Добра самолично спустится, чтобы покарать меня? – от этих слов в глазах праведной дочери Паладайна так и вспыхнула незамутненная ничем чистая ярость.       Какая юная, наивная девушка. Сейчас её, охваченную гневом, большая часть мужчин наверняка сочла бы особенно привлекательной: бледные скулы окрасил легкий румянец, серые глаза ярко блестят, выражение негодования на лице лишь подчеркивает правильность тонких черт… На гладких черных волосах бликуют лучи закатного солнца. Да и простое белое платье с золотым пояском сшито как раз так, чтобы изгибы молодого женского тела выставить в самом привлекательном свете.       Рейстлин отвел взгляд: не хотелось смотреть на то, как гладкая сейчас кожа сморщится, покроется морщинами и облезет, оголяя желтоватые кости. Привычное зрелище, даже не противное уже, а просто осточертевшее до самых кончиков пальцев. Маджере увидел достаточно, чтобы сказать, что жрицу можно назвать красивой, вот только разборчивое чувство прекрасного, что буквально каждый день в Башне прямо-таки вопило (волшебнику это слово казалось слишком грубым, однако как-то иначе свои ощущения он просто не мог описать) в присутствии несносного эльфа, сейчас молчало и не подавало признаков жизни. Ничего, никакого отклика в душе. Впрочем, он пришел на эту встречу не для того, чтобы любоваться и рассуждать о чем-то подобном. Посвященная станет инструментом в его руках, а инструменты рассматривают только с точки зрения их пользы, но никак не с эстетической стороны. Все логично. – Может быть, Паладайн поразит меня молнией? Вызовет бурю, в которой я сгину без следа? Или сбросит еще одну огненную гору, вероятно?       Крисания отошла за кресло, отдаляясь от приблизившегося чародея, и смерила его уничижительным взглядом. Как может он так легкомысленно относиться к божественной воле? – Ты смеешься над своим жребием, несчастный, – как ни хотела жрица, но добавить в голос достаточно угрозы не вышло, и эта фраза прозвучала слегка вопросительно. Близость мага, который будто не принадлежал этому миру в полной мере, почему-то лишала уверенности, хотя Посвященная и не сомневалась в том, что по-прежнему крепка в своей вере.       Вот Рейстлин двинулся в обход кресла, подбираясь к Крисании, будто охотник к своей добыче, взглядом не давая сдвинуться с места, гипнотизируя и приковывая к себе все внимание. Что за аромат она слышит? Древние книги и слегка сладковатый, пряный запах каких-то трав… Девушка почувствовала, как перехватило дыхание на мгновение, а сердце пойманной птицей в груди забилось. Чары? – Может, Паладайн пошлет Элистана, чтобы тот сразился со мной? – продолжил тем временем чародей. – Нет!       Слишком резкий ответ, непозволительно резкий для собранной и владеющей собой светлой жрицы. Можно было предугадать, что он вызовет очередную усмешку на этом жутком лице. – Нет, это вряд ли: Элистан слишком сдал в последнее время, так что его здоровье не выдержит хоть сколько-то серьезную битву, – Рейстлин приблизился почти вплотную, так, что Крисания чувствовала нечеловеческий жар, исходящий от тела мужчины. В голове сделалось совсем пусто: незнакомые ощущения старательно вытесняли все мысли… Время для дочери Паладайна то ли растянулось, то ли перестало существовать, так что она уже не вполне воспринимала реальность происходящего. «Блять, ну вы потрахайтесь передо мной, что ли. Кто-нибудь вообще помнит, что в этой комнате вы не одни???» - Астинус – Кхм, – послышалось из угла комнаты, где прежде безмолвно сидел Астинус. – За то время, что я представляю третью сторону на «чрезвычайно важной, судьбоносной встрече», я не услышал, чтобы стоящее обсуждение хотя бы началось. Можете и дальше оттачивать свое красноречие, или в чем вы там упражняетесь, однако мое присутствие здесь явно не требуется.       Летописец окинул замерших мага и жрицу многозначительным взглядом, поднялся и с нечитаемым выражением удалился, лишь обронив в дверях: – Сообщите Бертрему, когда будете уходить.       Как вовремя пришлись эти слова: еще немного, и жрица окончательно потеряла бы способность трезво мыслить, затерявшись в непонятных ощущениях, что вызывал стоящий рядом маг. Теперь же… теперь, пользуясь подвернувшейся возможностью, она со всей поспешностью приводила свое сознание в некое подобие порядка, успокаиваясь и пытаясь взять себя в руки. – Астинус прав, – вымолвил чародей, когда в комнате остались лишь они вдвоем с Крисанией. – Мы потратили впустую время, отойдя от той темы, ради которой и был затеян сегодняшний разговор. – Это так, – и вновь звучит голос уверенной в своих силах Посвященной, что не поддалась чарам этого непонятного волшебника, – однако прежде, чем мы продолжим обсуждение, я вынуждена попросить тебя говорить об Элистане с уважением.       Губы ее собеседника искривила усмешка. Казалось, маг бросит сейчас в своей привычной манере какую-то презрительную фразу, однако, будто поперхнувшись своими собственными словами, мужчина согнулся в приступе раздирающего грудь сухого кашля.       Крисания, не ожидавшая такого поворота событий, застыла, во все глаза глядя на чародея, близость которого какие-то мгновения назад лишила ее душевного спокойствия и даже заставила усомниться в собственной силе. Сейчас худое тело вздрагивало прямо перед ней, будто развалиться пыталось, а хрипы, вырывавшиеся из груди, были слышны максимально отчетливо. Маджере кашлял, задыхаясь, – создавалось впечатление, что такими темпами он вскоре выплюнет собственные легкие.       Пусть этот человек и черный маг, чья темная, нехорошая слава вгоняла в ужас всех ныне живущих, однако он все еще был смертным. Смертным, которому приходилось жить, постоянно превозмогая жуткую боль, вставать, вырывая себя из цепких лап смерти… Сострадание и жалость к мужчине, на лице которого отражались жесточайшие муки, заполнили сердце светлой жрицы, и она непроизвольно шагнула ближе, дотрагиваясь до горячих, скрытых под мантией плеч, начиная исцеляющую молитву. Вот только руки ее слабо оттолкнули, отвергая предложенную помощь. Но почему? Гордость не позволяет?       Кое-как справившись с приступом, так что можно было вдохнуть, не заходясь в очередной раз в этом ужасном кашле, Рейстлин прохрипел: – Не стоит тратить на меня молитвы, праведная дочь Паладайна – моя болезнь неизлечима, даже сила светлого жреца не сможет исцелить или облегчить ее течение. Это моя ноша, та цена, которой я расплатился за свое могущество. – Я не понимаю… Маджере взглянул на жрицу своими невозможными глазами, а потом бросил язвительно: – Не понимаешь? Не говори только, что твоя сила досталась тебе даром. И, не дожидаясь ответа от смущенной Крисании, продолжил: – Впрочем, я вынужден на этом откланяться: после приступов я становлюсь слаб. Буду ждать госпожу Посвященную в своей скромной обители, дабы продолжить дискуссию и показать, что интерес для меня представляет лишь магическое искусство и что времени на разрушение мирового порядка мне едва ли хватит. – Разве может кто-то помимо хозяина Башни пройти через Шойканову Рощу?.. – ничего не значащий вопрос, казалось, был порождением обычной любознательности, однако он тем не менее убрал последние сомнения чародея в том, что подход к гордой жрице был выбран правильно. Рейстлин сделал шаг в сторону Крисании, обхватил девичье лицо сухими руками и клюнул неловко в лоб. – Что ты?.. – широко раскрытые в изумлении глаза ясно дали понять, что такой поступок дочь Паладайна даже представить не могла. – Печать, – Рейстлин уже развернулся, стремясь покинуть комнату. – Теперь Роща тебя пропустит… если у тебя хватит духа, конечно. Прощай, Посвященная.       Дверь закрылась за мужчиной, но Крисания еще какое-то время стояла, уставившись бездумно в пространство, все еще ощущая прикосновение тонких, слегка потрескавшихся губ, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. «Он даже не сомневается, что я приду…» – промелькнуло среди других мыслей. Очень странное впечатление оставил о себе черный маг: страха как такового не было (не то чтобы жрица сомневалась в своей силе духа, однако первая встреча с Властелином прошлого и настоящего наверняка не должна была успокоить присутствовавшие до этого в душе опасения…), и вместо чародея, от могущества которого должен бы дрожать воздух, дочь Паладайна встретила… человека. Да, в его взгляде ясно прослеживалась какая-то опасность и некоторое коварство, однако он совершенно точно был больше человеком, нежели живым воплощением темной силы. Тяжело больной, со страшным отпечатком, оставленном на его внешности, он выглядел скорее как жертва зла, нежели его порождение. Крисании даже показалось, что чародей будто безмолвно просит о помощи, хотя внешне старается и не показывать это.       Неявное пока стремление протянуть руку помощи и высвободить волшебника из того мрака, в котором тот невольно завяз, разгоралось в груди у юной жрицы. Не замечая, какие метаморфозы происходили у нее в душе, Посвященная пыталась справиться с порывом завтра же посетить Палантасскую Башню: не глупость ли – отправляться в самое логово опаснейшего мага Кринна? Играть по его правилам? Она должна хорошенько взвесить все «за» и «против», оценить риски и просчитать, какой шаг будет правильнее предпринять следующим… Нет, ей вовсе не было интересно, что скрывается под маской язвительности, намертво сросшейся с худым лицом. И нет, ее определенно не влекло к Маджере. … Привычно расположившийся в гостиной с книгой Даламар поднял голову, заслышав звук приближающихся шагов, чтобы встретиться с извечно пронизывающим, чуть насмешливым взглядом. На невысказанный вопрос ответом ему стала легкая улыбка да горящие ярче обычного золотые глаза, в глубине которых сейчас нашло место отчетливо выраженное ликование: все прошло согласно плану учителя.