Покинуть Альбрас

— Дэлари, расскажи про снег! Он белый, похож на пух, а если взять в руки — холодный и колкий, как толченый лед? Вздыхаю, поднимая глаза на мальчишку, который сгреб перед собой кучу песка — точно как я, когда показывал ему, как выглядит сугроб. Я рассказывал о снеге не раз, это мои слова — про пух и толченый лед. Не знаю, какие еще подобрать метафоры, чтобы объяснить то, что Калем не может представить. Он не понимает даже, что такое лед: в Альбрасе вода никогда не застывает. Но, несмотря на это, грядущая зима пугает меня. Пронизывающий ветер с моря становится все холоднее и злее с каждым днем. Прошлые зимы я провел в доме господина, где были толстые стены и камин в комнате. Не отапливался только карцер, и пытка холодом однажды едва не убила меня — я помнил это ощущение сладкого сна, разливающегося ласковым теплом по давно потерявшим чувствительность конечностям, из которого невозможно выбраться. Я очнулся тогда в своей комнате, обложенный одеялами, — господин не хотел моей смерти, он поддерживал мою никчемную жизнь на грани, не давая соскользнуть за край, не отпускал. И вот теперь я здесь. Оглядываюсь на развалины дома — в моем распоряжении три покосившиеся стены и шерстяное одеяло, которым завешиваю вход. Я попробовал сложить недостающую стену из кирпичей, валяющихся недалеко, но ничего не вышло. Кирпичи оказались слишком неровные и старые, крошились в руках и не держались друг на друге. В итоге образовалась гора мусора у входа, от которой пришлось избавляться. Других идей с тех пор не появлялось. — Как ты зимовал в прошлом году, Листочек? Мальчик поднимает на меня сонные глаза и пожимает плечами. Калем ничего не помнит из того, что для него действительно важно: ни имени, ни родителей, ни того, что он ел сегодня, и ел ли. При этом его память цепко хранит всяческие пустые сведения, полученные от меня: откуда берется дождь, почему у мертвой рыбы открыты глаза и еще сотню ответов на каверзные вопросы пытливого детского ума. Для человеческого отродья Калем весьма умен. Наверное, я мог бы научить его чему-то полезному, например, грамоте — я хорошо знаю язык Альбраса, здешнюю письменность. Мог бы, если бы этот ребенок не раздражал меня столь сильно своим присутствием. Он опять остался до позднего вечера. А рассказ о Лесном королевстве всегда действует на Калема как сказка на ночь — стоит начать, и веки мальчика начинают тяжелеть, голова падает на плечо. И вот он уже спит, свернувшись калачиком у моих ног, а я не нахожу в себе сил прогнать его в ночь. Зная, что не буду рад ему и заставлю мыться в холодном ручье, Калем приходит нечасто, лишь когда очень голоден, но потом от него невозможно отделаться. Мне жаль его, горько осознавать, какую жизнь приготовила для Калема судьба. Мне кажется, он мог бы вырасти хорошим человеком, если бы кто-то достойный воспитывал его. Калем способен сострадать, хотя никто не учил его этому — пару раз приступ настигал меня при мальчишке, и он пытался помочь мне, превозмогая страх перед моими криками, хотя чем тут помочь, я и сам не знаю. Но Калем старался: подносил воду, гладил мой лоб, накрыл плащом, когда я провалился в сон после приступа. И охранял меня, беззащитного, — придя в себя, я понял это, когда увидел его, прислонившегося спиной к стене моих развалин, спящим с кухонным ножом в руке. Сколько он так просидел, прежде чем уснул, мой забавный страж? Калем умеет быть благодарным. Он приносил мне яблоки и даже пирожок — вечно голодный ребенок. Я не смог есть их, вернул ему и приказал больше не приходить. В который раз. Но он снова приходил, и я привыкал к нему, сам того не желая. Так проходили дни. Но однажды Калем пропал.

***

Я просыпаюсь утром с этой мыслью и уже не могу отделаться от нее. Вспоминаю, когда видел его в последний раз, и понимаю, что прошло всего несколько дней, но не могу не тревожиться. Занимаюсь обычными делами, которые в отсутствие мальчишки сводятся к заточке оружия и тренировкам, — я настолько прославился в Альбрасе, что не могу появляться в городе, даже на рынок не хожу, покупаю рыбу у нищих рыбаков без лицензии. Они продают улов на пустынном пляже у излучины Альбры прямо с лодок, потому я хожу туда каждый день за свежей порцией, трачу на дорогу не меньше двух часов, а может, и больше, но мне все равно нечем заняться. Необходимо выждать, когда утихнет слух о злом эльфе-демоне, появляющемся и исчезающем внезапно в разных частях города, оставляя после себя обезображенные трупы. Сегодняшний день проходит так же — я уже сходил к реке, необычно темной и скрытой туманом, и теперь чищу рыбу, еще трепещущую в руках. Купил вместо пяти рыбин семь — вдруг Калем придет. Он питается гнилыми овощами, что выбрасывают после торгового дня возле рынка, и хлебом, который ему подают прохожие или который он покупает на ворованные монеты. А я кормлю его рыбой, ведь он растет, его телу недостаточно овощных отходов. Наступает вечер, но два мелких карпа так и остаются нетронутыми в густом застывшем бульоне. Калем не пришел. Я отношу котелок в ручей, чтобы холод ключевой воды сохранил рыбу до утра. Может, мальчишка придет утром. Может, он смог раздобыть довольно много монет и не голоден. Может, он решил прислушаться, наконец, к моему запрету приходить сюда. Может, он осознал, что эльф-демон, о котором все судачат, очень опасен для людей. Я стараюсь уснуть, успокаивая себя этими размышлениями, хотя понимаю, все это чушь — есть сотня настоящих причин, по каким пропадают бездомные дети, и ни одну из них я не упомянул. Просто не желаю думать о них, ведь это слишком страшно. Я засыпаю и вижу кошмар. Но он не обо мне, не о господине. Мне снится Калем, он плачет, его лицо в крови, волосы вырваны клоками, затем губы синеют, глаза закатываются, и он падает в Альбру, исчезая в ее волнах. Я прыгаю за ним с пирса, ныряю, ищу, но не нахожу. Иногда мне кажется, что я вижу светлую детскую руку среди водорослей в глубине, устремляюсь туда, однако воздух в легких заканчивается и меня выталкивает на поверхность. Мне кажется, это сон мучает меня всю ночь до утра, но когда вскакиваю со сбитым дыханием и гулко стучащим сердцем, костер еще не догорел, прошла всего пара часов. Я понимаю, что искать после заката Калема бесполезно, бродяги прячутся так, что их не найдет и ищейка, но при свете дня мне нельзя являться в Альбрас — схватят сразу же, стоит показаться людям на глаза, и капюшон не спасет, я обречен на тюрьму, а это смерть для меня. Однако стоит забрезжить рассвету, я поднимаюсь на ноги, не находя себе места от беспокойства, и устремляюсь в Альбрас. Холодно и сыро, кутаюсь в плащ и оглядываю трущобы на окраине: покосившиеся дома цвета песка, местами покрытые мокрыми пятнами от утренней росы, черные дощатые крыши с щелями, заткнутыми пучками соломы, и духовыми отверстиями, из которых тонкими струйками тянется молочный дым. Надо попробовать проделать дыру в крыше и развести огонь внутри моих развалин, надеясь, что искра не попадет на старое одеяло, за которое отдал несколько монет. Я прожил на свете так долго, изучал науки и магию, путешествовал по миру, но так и не узнал, как обогреть жилище с наступлением холодов, когда у тебя нет ничего, даже двери. И теперь учусь у грязных затравленных людей, что развешивают свои драные серые лохмотья на веревках между кривыми лачугами. Я ненавижу это место, трущобы отвратительны мне. Как гнилая рана на немытом теле Альбраса, они душат запахом нечистот и мусора, который здесь повсюду: обглоданные кости, окруженные роем зеленых мух; обрывки тряпок, уже ни на что не годных; изломанная трухлявая мебель, порой хранящая следы былого изящества, притащенная со свалок из центра города; полуразложившиеся трупы собак и крыс. И люди, что копаются во всем этом, — сгорбленные, с пустыми мертвыми глазами, из прорех одежды выступают их темные спины с бороздками между ребрами. Они ищут что-то в груде хлама, который не нужен даже нищим жителям трущоб — на каждого бедняка найдется другой еще более обездоленный. Когда-то, проходя через эти места, я желал очистить их ото всех обитателей, омерзительных и бесполезных, опарышей этого мира, возящихся в куче дерьма, и моя рука, сжимавшая нож, дрожала от возбуждения, а разум терял контроль. Но теперь я опускаю глаза, чтобы не смотреть на них, и прохожу мимо поспешно, задерживая дыхание. Я знаю, Калема здесь нет, он избегает трущоб — сам являясь частью низшей страты, мальчик не брезгует, но просто боится потерявших человеческий облик голодранцев. Альбрас встречает меня ярким запахом хризантем, пучками посаженных в пыльной почве обочин мостовой, и радостным золотистым светом ясного осеннего утра, играющим на каменных стенах домов лавочников и ремесленников. Дома в городе строят из камня, глину и камыш применяют только в трущобах и селах, а деревянных построек в этих краях нет — земля оазисов на рукавах Альбры в изобилии родит кустарник и заросли низких акаций, что растут круглый год, но годятся лишь для растопки и ремесленных поделок, а не для строительства. Я вспоминаю свой дворец в Лесном королевстве. Он был полностью выстроен из лиственницы, от фундамента до крыши, с рельефными колоннами, наружными галереями, украшенный резьбой и выкрашенный в белый и глухой зеленый цвета, чтобы одинаково хорошо вписываться в облик Великого леса и летом, и зимой. Даже на улицах простолюдинов в Альбрасе встречаются красивые дома с украшенными дверями и росписью на стенах — это богатый город, дружелюбный к тем, кому по счастливой судьбе довелось обучиться ремеслу или получить мешок монет для торговли от родителей или по воле случая. Но вся красота этих районов утопает в вечной грязи, к которой я не хочу привыкать. На каждой улице спит или сидит на драной подстилке нищий, ни цветом, ни видом не отличимый от своего тряпья. Натянув поглубже капюшон, свесив пряди волос на поврежденный глаз, я начинаю поиски Калема, осматривая бегло каждого бродягу. Спешно прохожу улицу за улицей, то идущие ровными стрелами, то вдруг путающиеся и пересекающиеся в неожиданных местах, проталкиваюсь между людьми, проснувшимися и устремившимися по своим делам. Сколько их в этом городе! Ни на одном эльфийском празднике я не встречал таких толп, какие вижу каждый раз в обычный будний день в южном районе Альбраса. Это сущий муравейник: суетливый, шумный, наполненный возгласами, хохотом, злыми криками драк и грохотом металла о металл, пропахший горячим хлебом, гнилыми овощами и мочой из тесных закоулков. Заглядываю в один из тупиков — где впервые встретил Калема. Он пуст, лишь в дальнем углу рядом с вечной непросыхающей лужей дрожит, свернувшись в клубок, шелудивый пес. Я стою на рыночной площади, совсем забыв о страхе быть пойманным, пока не вижу листовку с описанием моего приметного лица на стене, — сумма, что предложили за мою голову, впечатляет. Может, сдаться самому, а награду отдать Калему, чтобы купил себе одежду и сапоги? Мысль веселит меня, но где же мой маленький приятель? Тревога тяжелым камнем давит в груди. Я направляюсь в порт, заглядываю под лодки, невольно смотрю в воду у пирсов, где плавают чайки и апельсиновые корки, и вздрагиваю, вспоминая сон. Умеет ли мальчик плавать? Когда я был такого роста, как он, переплывал холодный полноводный ручей Фаорни, протекающий рядом с дворцовым парком, несколько раз без передышки — отец тренировал меня, закалял мое тело. У Калема нет отца, и был ли когда-то? Солнце встает выше, когда я захожу уже так далеко в город, что страх, наконец, просыпается во мне, — если меня заметят, мне не убежать прочь в трущобы и спрятаться негде — здесь нет укромных мест, крепкие дома плотным рядом стоят вдоль улиц без дворов и подворотен. Калему тоже негде скрываться здесь. Зачем вообще ноги привели меня сюда? Сжимаю рукоять кинжала в кожаных ножнах на поясе и озираюсь. В безлюдном тупике кто-то есть. Достаточно беглого взгляда, чтобы понять — это бродяга, сгорбленная крадущаяся походка и грязно-серая одежда не оставляют сомнений. Судя по росту, подросток. Приближаюсь сзади бесшумно и резко разворачиваю мальчика за плечо. Темные глаза расширяются от ужаса, застывая, рот приоткрывается в изумлении. Паренек мне знаком, я видел его раньше в этом районе, видел рядом с Калемом. — Я ищу одного ребенка, бродягу, может, знаешь его, — начинаю мягко, чтобы не пугать. Мальчишка отходит дальше, прижимаясь спиной к стене здания без окон, склада или конюшни. Я продолжаю, описываю как можно подробнее, пока не улавливаю догадку в его глазах. Но ребенок молчит, сверля меня взглядом, уже бесстрашным и нагловатым. Достаю из кармана последнюю монету — я давно не выходил на охоту, напуганный преследованием, и деньги подошли к концу. Паренек переводит взгляд на серебро и спрашивает: — Ты говоришь о Листочке? Невольно усмехаюсь и переспрашиваю: — Листочке? — Так он себя называет! — мальчишка отмахивается и два раза стукает себя по лбу кулаком в характерном жесте. — Он дурачок, чудной совсем. — Видел его? Листочка? — Давно не видел, — он отворачивается, поглядывая искоса. Я разочарован и прячу монету. Парнишка оживляется, вскидывает взгляд и добавляет: — Его забрали. Напрягаюсь, хмурю брови. Мальчишка тараторит, не сводя глаз с моей руки в кармане, куда я сунул деньги. — Он что-то украл у лавочника на Оловянной улице, что-то ценное, а тот поймал его, схватил за волосы и потащил к патрульным, они всегда стоят у таверны на перекрестке Оловянной и Узкой. Видел собственными глазами! — Я понимаю, подробности он выдает в доказательство, что не врет. — Его забрали в Воспитательный дом. В Альбрасе так много маленьких преступников, что для них открыли отдельную тюрьму, где читают проповеди о морали и наказывают за проступки. Я слышал об этом от самого Калема, нахватавшегося слухов от старших. Зловещий образ Воспитательного дома, откуда не возвращаются, пугает беспризорников сильнее самого морского дьявола, хотя управляется заведение жрецами местной религии под покровительством бургомистра и в глазах городского обывателя предстает чем-то вроде приюта, на который богачи жертвуют деньги, надеясь очистить город от скверны бродяг. На мгновение меня охватывает отчаяние. Одно упоминание тюрьмы заставляет внутренне содрогаться, я вспоминаю карцер и пытки. Но могу ли я что-то сделать? Молча отдаю пареньку монету и направляюсь в центр города, намереваясь посмотреть на Воспитательный дом, хотя видел его и раньше — приземистое здание с толстыми белеными стенами, маленькими зарешеченными окошками и скучающими стражниками у тяжелых дверей. Оно слишком мало для того, чтобы быть приютом, да и сколько еды потребовалось бы на содержание сотен детей? Думают ли об этом благотворители, щедро отсыпающие золото управляющему жрецу? Я прохожу не больше ста шагов, когда слышу торопливый топот и лязг оружия. Резко оглядываюсь, затаив дыхание, — на другом конце тенистой улицы из-за поворота выбегает отряд из четырех патрульных (их слишком мало, это не все — проносится предусмотрительная мысль). Их ведет паренек, которому я дал монету, он возбужденно тычет в меня пальцем, заглядывая командиру отряда, отмеченному синей повязкой на рукаве, в лицо — ждет награды. Я срываюсь с места, устремляясь по улице, капюшон слетает с головы. Я бегу, но впереди из переулка выходят еще солдаты. Останавливаюсь резко, едва не падая, смотрю назад через плечо — патруль настигает меня. Ныряю в проулок справа, которого не видел раньше, шлепаю бегом по грязи, смешанной с нечистотами, с разбега ударяюсь левым плечом о выступ дома, неожиданно появившийся передо мной, и выбиваю сустав. Острая боль пронзает руку, дыхание перехватывает — лишь бы это не привело к приступу, любая боль вызывает его: хоть душевная, хоть физическая. Делаю резкий вдох и бегу дальше, сжав зубы, по извилистому проулку, но уже вижу тупик — поросшая чахлым плющом стена, уходящая вверх, перекрывает путь. Врезаюсь в нее, разворачиваюсь и выбрасываю кинжал, не задумываясь и почти не целясь, но попадаю одному солдату в горло. Он падает с хрипом под ноги бегущих следом. Их слишком много, у них пики, первый упирает острие мне в грудь, держась на расстоянии, остальные не могут протиснуться мимо него и протягивают пики поверх его плеча — бесполезно и нелепо. Я усмехаюсь, вот только смеяться должен не я. Я пойман, и это конец.

***

Когда я оказываюсь среди выщербленных каменных стен камеры, меня охватывает паника. Стараюсь совладать с собой, но разум гаснет, оставляя лишь липкий страх. Я забиваюсь в угол, подтягивая ноги к груди, мне чудится, будто я снова в карцере, дверь распахнется, и войдет господин. Что он принесет с собой на сей раз? Плетку? Или будет капать расплавленным воском, держа огонь у самой кожи? «Я напишу этими ожогами свое имя, чтобы ты всегда помнил меня, Эйнеэрин!» Хватаюсь рукой за грудь, сжимая ткань рубашки, там, где остались несколько круглых рубцов, в которых только я могу увидеть его имя, только моя память. А может, он станет снова что-то засовывать в меня? Что он несет в руке, что это за предмет, что это?! Вжимаю голову в плечи, а руки сами тянутся прикрыть промежность, ладони сжимают вместе ягодицы, пряча мое сокровенное, истерзанное, но от господина не спастись. Я скулю, как собака, ногтями впиваясь в собственное тело. Что я сделал? Ведь я ничего не совершил, за что? Хотя совершил… убивал господина десятки раз, в разных обличьях. Убивал его, но не убил. На смену помешательству приходит приступ. Когда невыносимое напряжение сознания от воспоминаний вскипает и срывает крышку, меня заливает обжигающей головной болью, которая сильнее боли душевной, — наверное, для того судьба наградила меня приступами, чтобы ужас памяти меркнул на их фоне. Потом я лежу на полу, упираясь носом в стену, и бессмысленно ковыряю камень ногтем. Левое плечо тягостно ноет, холод каменного пола проникает в тело, сковывая поясницу, хочется размяться, но я не нахожу сил двигаться. Это скоро все пройдет, только немного соберусь с духом… Вдруг слышу скрежет замка и по привычке отползаю в самый угол. После темноты камеры, в которую проникает свет из крошечной дыры под потолком, проделанной для вентиляции, свеча в руках вошедшего слепит меня. Я беспомощно закрываю лицо ладонью, но силы уже вернулись вместе с разумом. Это не господин, я не в его доме, и я уже не тот Эйнеэрин, теперь я Дэлари. Я поднимаюсь на ноги и смотрю на двоих, что остановились на пороге. Один из них стражник с алебардой — мой посетитель не решился войти в камеру к безоружному узнику без охраны. Это мужчина средних лет, дорого одетый, с надменным лицом. Он напоминает господина, и мне нестерпимо хочется убить его сейчас. Я смог бы, несмотря на стражника. Но что потом? Выдам свое оружие, и мой план рухнет. Глубоко дышу, стараясь успокоить себя, охладить демона ярости, живущего в душе. — Приветствую тебя, эльф! — Мужчина с издевательской усмешкой склоняет голову. Злоба закипает во мне с прежней силой, руки дрожат. — Я прибыл сюда по приказанию бургомистра Фаракоза, — он вздергивает подбородок, гордясь сказанным. Меня внутренне отпускает — это не господин, а просто пес, сидящий у ног хозяина и привыкший есть с его руки. Молчу, даже не догадываясь, что бургомистру надо от меня, за что такая честь. Или он отправляет посыльных к каждому узнику? Мужчина, наверное, видя мое снисходительно расслабленное лицо, решает отпустить стражника за дверь и, словно отвечая на мой вопрос, продолжает: — Мой господин впечатлен твоими проступками. Это еще как понимать? Недоуменно сдвигаю брови. — Ты держишь в страхе весь Альбрас. Убил стольких людей, включая богатых и знатных, что ходят с оружием и охраной, ни разу не попавшись за восемь месяцев! — В голосе мужчины сквозит наигранное восхищение. Восемь месяцев! Неужели прошло так много времени? Мне казалось, я вырвался из плена недавно. Какой же сейчас месяц? Когда я сбежал? Все путается в голове, еще тяжелой после приступа. Сквозь размышления слышу голос посетителя: — После стольких убийств тебя мало казнить, эльф! Ты будешь отправлен на пытки, а после четвертован. Вздрагиваю, но сразу же гашу страх. Я знаю, этого не будет. — Но есть другой вариант, — мужчина с ухмылкой берет пальцами свой подбородок, будто задумавшись. — Откуда взяться лесному эльфу в Альбрасе? Только с плантаций. Мы покажем твою уродливую рожу на собрании землевладельцев, и кто-то непременно узнает беглеца. Придется вернуться к хозяину, — посетитель разводит руками. Он знает, куда бить. Откуда? Он знаком с господином, и тот рассказал, что потерял свою игрушку? Паника охватывает меня все сильнее, стараюсь держаться, но ноги подкашиваются и дышать становится тяжелее. Нет, нет, этого не может быть. — Впрочем, это не последний вариант, — слышу будто издалека его торжествующий голос. — Господин бургомистр предлагает тебе службу. Ему нужен такой человек… — он осекается, невольно переводя взгляд на мои уши, — такой помощник для наведения порядка и торжества справедливости. О чем он говорит, я не понимаю его до конца. Хотя мне и безразлично предложение бургомистра, ведь я имею совсем другие планы, но лицо мое само собой принимает вопросительное выражение, в ответ на которое посетитель с готовностью продолжает: — Господин барон Фаракоз нуждается временами в устранении мешающих благополучию его семьи людей. Он будет щедро платить тебе, эльф. Наконец до меня доходит смысл услышанного. Я не знаю, хохотать мне или плюнуть псу в самодовольную морду. Но, помня о цели, отвечаю с наигранным ломаным акцентом: — Я не понимать, что ты говорить. Мои первые слова, сказанные за все время разговора, вызывают у мужчины неприкрытую досаду. Раздув ноздри, он зло бросает: — Не знаешь наш язык? — И шепчет ругательство себе под нос, понимая, что зря потратил время. — Я вернусь с переводчиком, чтоб тебя! Он с силой хлопает дверью, выходя, затем раздается скрежет запираемого замка. Я снова погружаюсь в темноту, взгляд невольно упирается в дыру под потолком, в которую светит еще теплое солнце. Ноябрьское или декабрьское? Я совсем потерял счет дням, упиваясь свободой. Но теперь она осталась там, за этими стенами, вместе с солнцем, ветром с моря и запахом костра, чей дым стелется над бескрайней пустыней. Я мог бы убежать за ветром, за дымом, идти, куда смотрят глаза, но довел себя лишь до этой камеры, где оказался заслуженно — сколько крови на моих руках, сколько горя. Я виноват, но мне все равно нестерпимо жаль себя. Довольно. Я жалел себя три года, ползая перед господином на коленях и подставляя зад, не решаясь разорвать нить своей мучительной жизни. Но теперь я другой и не вернусь к былому. Я вытаскиваю из косы самодельный стилет, выточенный специально для этого случая, — меня обыскали, отобрали все, но его не нашли. Остро наточенная сталь приятно холодит руку. Я приставляю крохотный клинок к шее, приноравливаясь. Я знаю, где резать, прекрасно знаю. Медленно вдыхаю и выдыхаю. Свобода. Закрываю глаза, отвожу руку… Вдруг меня пронзает мысль, острая, как мой стилет, горячая, как искра, — а Калем? Что они сделают с ним там, в Воспитательном доме? Что с ним будет потом? Ошеломленный, я опускаю руку на колени, глядя, как луч из духового окошка играет на лезвии стилета. Погруженный в сожаления, я забыл о мальчишке. Ключ снова скребется в замке, входит охранник, он принес похлебку. Я вскакиваю, неистово бросаюсь на него и одним взмахом вспарываю горло. Тарелка гулко катится по полу, мужчина падает, в свете брошенной свечи я вижу черную кровь, ритмично брызгающую на стену. Перешагиваю тело и бегу по неосвещенному коридору на ощупь. Еще охранник, я прыгаю на него из полной темноты, луч подлетевшей свечи выхватывает искаженное ужасом молодое лицо. В горячке побега теряю счет убитым. Демон, радостно пробудившийся в моем теле, кромсает шеи людей неприметным кусочком заточенной стали до тех пор, пока я не догадываюсь взять алебарду из мертвых рук одного из стражников, вернув стилет на обычное место. И вовремя — по коридорам гулко отдаются шаги, я слышу голоса — в тюрьме подняли тревогу. Мне тяжело отмахиваться громоздкой алебардой, держа ее одной рукой, — левая и так слаба, а вывих сделал ее совсем бесполезной. Но все же мне удается ранить троих, прежде чем оказываюсь перед решеткой, ограждающей внутренний коридор тюрьмы от административных помещений. Я срываю ключ с груди мертвого у моих ног, быстро отпираю замок, удивляясь ловкости собственной руки, вздрагивающей в такт оглушительным ударам сердца. Еще поворот, здесь светло, большие окна забраны толстыми решетками. Из каморки выбегает ошарашенный мужчина в мундире. Я бросил алебарду в коридоре, но, несмотря на то, что в руках смотрителя блеснул короткий меч, успеваю сбить его с ног, вырвать клинок и перерезать им же горло. Восемь месяцев тренировок превратили меня из замученного эльфийского неженки во всесильное чудовище. Осознание собственного могущества окрыляет меня, кипучая сила бьется в теле с ритмом сердца, когда я выбегаю на залитую солнцем площадь перед тюрьмой, на глазах прохожих вспоров живот стражнику у ворот. Я взмахиваю головой, и полностью растрепавшиеся от возбуждения волосы рассыпаются по плечам. Какие они длинные — почти достают до пояса. Восемь месяцев прошло с тех пор, как господин перестал вырывать их мне клоками в порыве свирепой страсти. Стилет падает на мостовую со звоном. Я поднимаю его как истинное сокровище, выбрасывая меч смотрителя, — сейчас у меня действует только одна рука, левая болтается, как мертвая, и каждая попытка двинуть ею отдается острой болью. Надо вправить вывих. Смогу ли я сам? Наваливается усталость. Я не спал полночи, потом бегал весь день. Еще и плечо отнимает силы. Я чувствую, что если не усну немедленно, то упаду замертво. Вокруг меня толпятся люди, обступают плотным кругом, не решаясь приближаться, но и не слишком опасаясь — я кажусь им безоружным. Со стороны ратуши бегут солдаты. Я в ловушке. Альбра призывно сверкает ослепительными отблесками солнца в паре сотен шагов от меня. Делаю над собой последнее усилие, разбегаюсь и врезаюсь прямо в толпу, подмяв под себя заверещавшего человека. Чьи-то руки тянутся ко мне со всех сторон, норовя схватить за рубашку, за волосы, — чиркаю по ним стилетом и слышу вопли, визг. Толпа вокруг редеет, и я вырываюсь, бегу к реке и прыгаю в воду. Я не знаю, сколько плыву. Устав грести одной рукой, переворачиваюсь на спину, и вода сама несет меня вниз по течению. Глаза слипаются, солнце над головой слепит, я не могу совладать и прикрываю веки, уже не в силах их разлепить. Мерное покачивание убаюкивает. Я понимаю, что так река вынесет меня в море. Нехотя поворачиваю голову и вижу пляж, прерывающий бесконечную череду высоких обрывистых берегов из песчаника. Неловко загребаю правой рукой, меня болтает в воде, кружит, из последних сил выпрямляюсь и приближаюсь к суше. На пляж я выползаю совершенно измученный. Но нельзя здесь оставаться, наверняка меня ищут. Стражники не поверят, что демон утонул, будут обыскивать берега. Я замечаю кучу тухлой рыбы и следы от килей легких судов на песке и узнаю само место — на этом пляже рыбаки-браконьеры торгуют уловом со своих утлых лодок. Мой дом недалеко. Я облегченно вздыхаю и медленно бреду вверх по тропе.

***

К своим развалинам я подхожу только к закату, едва волоча ноги. И еще издали вижу у домика маленькую фигурку. Не думал, что буду так рад ему, но мое сердце ликует. — Калем, Листочек! — кричу я и подбегаю. Радость стихает, когда я вижу, в каком состоянии мальчик, — он слабо поднимается на локте, на лице огромный синяк, а старая рубашка на спине полностью пропитана запекшейся кровью и прилипла к коже. — Я украл ложку, и меня наказали плетью, — шепчет он, глядя мне в лицо несмело. Я и сам это вижу. Подношу руку к его окровавленной спине, не решаясь прикоснуться. — Какую ложку? — бормочу. — Зачем она тебе? — а сам прикидываю, как оторвать рубашку от ран. — Они сказали, что боги и бургомистр будут меня воспитывать, раз больше некому, — всхлипывает Калем, и каждое его слово впивается в сердце, как игла. Я чувствую свою вину, я виноват перед ним. — Пойдем к ручью, я смою кровь с твоей спины, — тихо говорю. Калем сдавленно скулит, мотая головой, — ему страшно. Мы сидим друг напротив друга, и он обхватывает мое тело вместе с руками так крепко, что левое плечо пронзает боль. Я сжимаю веки и челюсти, стараясь перетерпеть и не оттолкнуть его невольно. Опускаю голову и прикасаюсь губами к светлой макушке, волосы уже грязные, я давно не купал его. Калем плачет, уткнувшись носом в мою грудь. — Больше не воруй, — выдыхаю чуть слышно, а затем говорю тверже: — Я буду кормить тебя. Не ходи в город, оставайся здесь. Я буду воспитывать тебя. Я буду защищать тебя. Калем прижимается еще сильнее, тянет мою руку нестерпимо, и я не выдерживаю, хватаюсь за левое плечо со стоном. Кажется, еще мгновение, и мы будем плакать вдвоем, каждый о своем, но об одном и том же. Понятия не имею, как выполню обещанное, учитывая, что натворил в тюрьме и в городе, но слово эльфа нерушимо.