Покинуть Альбрас

Ласковый солнечный свет струится через полупрозрачную ткань, разливается тонкими полосками по паркету, выложенному геометрическими узорами. Шелковый тюль едва шевелится, шурша по полу, когда в окно с ароматом разогретой хвои проникает тепло летнего утра. Слабое дуновение способно поднять край невесомой шторы, но ему не под силу растрепать густые темные волосы, тяжелым полотном упавшие на плечи юноши, что стоит у моего окна. Его светлый взгляд скачет по соснам за окном, следуя за шустрой белкой, а спокойное лицо озаряет легкая улыбка. Пытаюсь вспомнить его имя, оно вертится в сознании обрывками звуков, но плененный сном разум не может собрать их воедино. — Лорен, — вдруг произношу, и он оборачивается. В груди становится тепло от его родного взгляда. Подхожу ближе и кладу руки ему на пояс. — Ваше Величество? — в игривом голосе юноши вопрос. Он смотрит мне в глаза, чуть разомкнув губы, и влечение охватывает меня. Я склоняюсь, зарываясь в волосы над его ухом, и даже во сне чувствую их аромат. Отвожу прядь в сторону и губами провожу по нежной коже, там, где за ухом черной краской набит странный рисунок: узел из ветвей, покрытых шипами, заключенный в круг. Целую заостренный кончик уха, а потом языком провожу по хрящику внутри. Он смеется, невольно поднимает плечо, чтобы спастись от щекотки, из-за которой по его коже бежит мелкая дрожь. Не хочу больше играть и впиваюсь в его рот жадно, со страстью. Сон теряет очертания, я чувствую только неистовое желание, томящее пах, хватаю руками ускользающий образ стройного тела в легких одеждах, и картина сменяется. Узнаю место — это мои королевские покои. Я лежу в постели, опершись локтем в подушку, мне так хорошо, как, наверное, никогда не было в реальности. Тело разрывается от блаженства, когда юноша ласкает мой голый живот, гладит грудь. Он касается возбужденного члена, и я теряю связь с его образом, только чувствую, как ритмично двигаются мои бедра, как нарастает возбуждение, достигает пика, и я сразу падаю в пучину оргазма. Кричу, не могу выносить сладостное наслаждение, слишком яркое, я не готов к нему. Не хочу, чтобы все обрывалось, хочу чувствовать его руки на своей коже, хочу целовать горячие губы. Слишком мало… Вскакиваю в постели, задыхаясь. Широко раскрытыми глазами смотрю в пустоту и ничего не вижу перед собой. Ладонь покоится на нижнем белье, под тканью чувствую возбужденную плоть и теплую влагу. Я все еще не могу прийти в себя после сна, когда стираю испарину со лба и стараюсь глубже дышать, а в комнату вбегает Калем. Мальчик бросается ко мне, протягивая руки, чтобы обнять за шею. — Тебе снился кошмар? — спрашивает обеспокоенно. Сейчас мне совсем не до него. — Поди прочь, — прошу мягко, чтобы не обидеть, а сам киваю, подтверждая его слова. Калем поспешно убегает, хлопнув рассохшейся дверью. Оставшись один, подхожу к конторке, на которой стоит зацарапанное зеркало, и ловлю свое отражение в нем. Видел бы Лорен меня сейчас. Невольно усмехаюсь. Это уже третий такой сон за последнее время, но впервые размытый образ любовника в нем обрел черты реального мужчины. Почему мой разум решил вспомнить именно Лорена и наделить его полномочиями мучить мое тело бесплодными мечтами? Мы расстались так давно, что успели позабыть друг о друге. После него у меня были другие любовники, и я не горевал о Лорене, как и он обо мне. Может, оттого, что Лорен покинул мою жизнь, когда первые тучи, незримые, но ощутимые, стали сгущаться над ней? Тогда я отказался от женитьбы на знатной эльфийке, чем отвратил от себя многих при дворе. Я издал указ, разрешающий мне никогда не жениться, и объявил наследником племянника. Но разве могло это сгладить обиду, что я нанес влиятельному роду, чья дочь должна была стать королевой Великого леса? «Что же ты делаешь, сын мой Эйне? — слышу, как сейчас, сокрушенный голос матушки. — Как бы твоя вседозволенность не привела к беде». Я отмахнулся от ее слов, не желая думать об этом, лишь хотел освободиться от тягостной обязанности, мешавшей мне наслаждаться жизнью и мужским телом. Лорен удалился, чтобы его имя не всплыло как причина раскола при дворе. К тому же его тоже ждала невеста. Не знаю, женился ли он и как сложилась его дальнейшая жизнь, — лишь дверь захлопнулась за Лореном, я нашел ему замену и больше не вспоминал. Так почему вспомнил теперь? После трех лет, проведенных с господином, когда я думал, что мое изувеченное тело уже никогда не попросит ласки. Но ошибался. Я повожу плечами так, словно меня ломает, мне неуютно от этих снов, а мое существо рвется на две части. Одна из них замирает в ужасе от воспоминаний о тех днях, когда влажные руки господина прикасались ко мне, когда его рот терзал мои губы и он кусал их, едва зажившие, до крови, а после разрывал мою плоть и изливался внутрь липкой спермой. Я вздрагиваю, обхватывая голову, но даже пережитый кошмар не может унять сосущее в груди смутное чувство, от которого меня спасли хотя бы во сне знакомые глаза Лорена и его теплые руки. Другая часть меня, словно почувствовав себя в безопасности, когда я пошел на службу к бургомистру и попал под его покровительство, пробуждается и все чаще вспоминает о потребности в любви. Передо мной вновь встает лицо давнего любовника. Может, разум, во сне свободный в своем выборе, вспомнил Лорена оттого, что его красивое, всегда загорелое лицо с ясными серо-зелеными глазами в обрамлении темных волнистых волос неуловимо напомнило мне кого-то. Мучительно вспоминаю, напрягаясь до головной боли, но ответ ускользает от меня вновь и вновь. И эта татуировка за ухом… Эльфам Великого леса запрещено наносить рисунки на кожу и вдевать серьги, тем более если это аристократ, кем является Лорениэль. У него не было татуировок. Но откуда моя память выцепила эту деталь, у кого позаимствовала? Со стоном откидываюсь обратно на кровать. Головная боль разгорается все сильнее. Зачем я довел себя до мигрени? Ищу в прикроватном ящике травяные пастилки, купленные у аптекаря. Они не спасают от приступа, но облегчают его. Рассасываю одну и ложусь в кровать, скрючившись на боку. После приступа слышу, как снова скрипит дверь. Из кухни доносится запах яиц. Значит, Калем с утра побывал на рынке. Ему нравится не красть продукты, а с гордостью расплачиваться за них монетой, он готов ходить за покупками хоть трижды в день. — Тебе плохо, Дэлари? — слышу его осторожный шепот. Он подкрадывается ко мне со спины, не дождавшись ответа, садится позади на кровать и кладет теплую ладонь на мой лоб. Мне и правда становится легче, но не от его прикосновения, а от мысли, что я не одинок. Уродливый, проклятый, ненавистный всем эльф-убийца, я нравлюсь этому мальчику, столь чистому, что мне стыдно перед ним за испачканное ночной похотью белье. Я хотел бы довольствоваться этим, ведь три года был совершенно один, не ловил на себе ни разу теплого взгляда, не слышал ни одного доброго слова, а теперь у меня есть Калем, которому не все равно, что со мной. Но моя ненасытная душа, истосковавшаяся в одиночестве, требует большего, и с того дня я не могу прогнать мысль, что невинной ласки и простодушного обожания ребенка мне становится мало. Понимая безнадежность своего положения, закрываю глаза, мечтая вновь увидеть Лорена — того, кто знал меня королём, красивым, сильным и притягательным, а не тем, кто сейчас лежит, скорчившись на кровати после приступа.

***

В хорошие дни я мечусь в поисках дела, пытаюсь найти работу, пользуясь тем, что покровительство бургомистра избавило меня от преследования. Однако эльф без глаза и грамоты о свободе никому не нужен, и я целыми днями вожусь с Калемом, учу его чтению и математике, тренирую тощее тельце, заставляя отжиматься и плавать в Альбре, что поднялась и помутнела по весне, но по-прежнему холодна настолько, что Калем плачет, когда входит в нее. Мне жаль его, слезы Листочка прожигают мое сердце, но я знаю — ему нужно закалять тело, его здоровье слишком слабое после тяжелого детства впроголодь. Мне нравится проводить так время, и все же мысль о том, что я мог бы заработать больше и скопить золото быстрее, мучает меня. Однако в такие дни, как сегодня, когда до вечера не могу оторвать голову от подушки, я понимаю: служба у бургомистра — лучший выход. Мне не приходится являться ежедневно в срок, я имею возможность подготовиться к заданию и самому выбирать день его выполнения, а платят мне прилично. Но мы слишком много тратим на еду. Выхожу в кухню, где Калем усердно пишет буквы на обрывке ткани, расстеленной на расшатанном столе. Перед ним тарелка с изюмом. Я не могу отказать ребенку в сладостях, но сам не беру. Калем так увлечен письмом, что замечает меня, только когда тяжело опускаюсь на стул напротив, опираясь на стол рукой. Он вскидывает взгляд. — Поешь? Маленький повар, что он приготовил? Слабо улыбаюсь. Аппетита нет, тошнит после тяжелого приступа. Калем вскакивает, едва не опрокинув чернильницу, и достает из остывшей печи вареные яйца и два колечка кровяной колбасы. Я нехотя принимаюсь чистить яйцо, пока он убирает свои письмена со стола. Не успеваю откусить и кусочка, как в дверь стучат. Калем отпирает, и в маленькую кухню, лишенную прихожей, входит, немного смущаясь, Грель. Грель — служанка Фаракоза, ее часто присылают ко мне. Мне нравится Грель, потому что я нравлюсь ей. Не то чтобы симпатия людей слишком волнует меня, но все же приятно видеть в лице человека что-то кроме ненависти, отвращения и страха. Мне ясно, зачем она здесь. Не хочу идти к бургомистру, нет сил и нет желания, но взгляд невольно падает на половицу, под которой прячу скопленные золотые монеты — знаю, что их там слишком мало для путешествия. — Разделишь с нами трапезу, Грель? — спрашиваю, кивая на стол. Глаза девушки округляются в таком изумлении, словно я предложил ей помолвку. — Нет, что ты! — она отступает назад и отчаянно мотает головой. Пытаюсь распознать чувства в ее взгляде, но не могу. Что это? Страх, неприязнь? Скорее, крайнее смущение. Грель не считает меня грязью, как другие, для нее я ровня, а может, и выше по статусу. Наверняка барон платит мне больше, чем рядовой служанке. Направляюсь к двери и на ходу говорю Калему, который смотрит на меня встревоженно, но с пониманием: — Сохрани это на завтра, — я указываю на колбасу. Надо экономить еду, так мы быстрее уедем отсюда. Калем кивает, но не удерживается и восклицает с беспокойством: — Ты не ел сегодня! — Не хочу, — качаю головой, и это правда. Мысль о доме бургомистра выбивает меня из равновесия, хоть внешне я совершенно спокоен, — не хочу тревожить ни Калема, ни Грель, — но внутри поднимается волна ярости, которую мне все труднее контролировать. Я ненавижу Фаракозов, ненавижу все, что связано с ними, не могу смотреть в их лица и не вскипать. Одному всевышнему известно, чего мне стоит сохранять самообладание, почти невозможное в такие дни, как сегодня, когда я болен и разбит. Но делать нечего, я покорно иду за Грель по улочкам западного района Альбраса, медленно погружающимся в вечерний сумрак. Ночи еще холодны, но сладкий запах ночных цветов не дает обмануться — весна в этом городе давно вступила в свои права. От одной этой мысли на сердце невольно теплеет, а душу наполняет воодушевление и предвкушение чего-то светлого, столь же долгожданного, как лето. Я разрешаю себе отдаться этому чувству, улыбнуться свободно, словно я уже на корабле. Поднимаю глаза в небо, на первые звезды, подставляю лицо ветру, напоенному цветочным ароматом, забивающим извечный запах нечистот. Сегодня я как никогда верю — мои мечты скоро исполнятся, мне нужно потерпеть лишь немного, возможно, в последний раз. Вдыхаю полной грудью и вхожу в особняк бургомистра. Внутри сразу становится душно, хоть воздух там всегда чист, будто отмыт многочисленной прислугой. Грель, выполнив приказ, покидает меня, наскоро улыбнувшись и махнув рукой едва заметно. Я остаюсь один в широком холле, где когда-то просил племянника бургомистра о помощи. Что заставило его тогда прислушаться ко мне и не прогнать с умирающим ребенком на руках прочь? Страх перед могущественным дядей, пожелавшим заполучить эльфа живьем? Или что-то другое? Я так и не нашел ответа на этот вопрос. За мной приходит слуга и отводит в столовую. Я не первый раз выслушиваю задания от барона в столовой, глядя на то, как он манерно ест, и всегда эти встречи мучительны для меня. Бургомистр никогда не бывает в столовой один, его окружают верные псы, и они набрасываются на меня с издевками всякий раз. Я не боюсь насмешек, я боюсь, что не смогу удержать ярость, дрожащую внутри натянутой струной, — миг, и она сорвется подобно тетиве эльфийского лука, и я затоплю эту залу кровью. Вхожу, чуть склонив голову. Мог бы поклониться и ниже, но голова все еще болит, от движений в ней переливается тупая тяжесть, потому мне хочется замереть с прямой шеей, а не отвешивать поклоны. Во главе овального стола, тесно заставленного яствами, сидит бургомистр. Он сжимает в руке кубок, чуть наклонив его, и на скатерть через край тонкой струйкой льется вино. Глаза барона налиты кровью, язык едва ворочается. Слева расположился его племянник Теодор, чье самодовольное лицо никогда не меняет презрительно-насмешливого выражения. Справа грузный бородач, походящий на купца, чуть дальше — Бруно, главный помощник бургомистра. Левее Теодора незнакомая дама в пышном платье с воротником капризно поджимает губы и морщит нос, как будто она чувствует зловоние, исходящее от ее тарелки. Всего за столом около десяти человек и столько же слуг у стен. Почему я веду подсчет? Я же не собираюсь убивать их? Только не сейчас — молю самого себя. Нам нужно скопить денег, это то, что должно заботить меня, только это. — Почему ты смотришь всегда с такой рожей, будто ты король, а не беглый раб? — невнятно бормочет бургомистр, тыча в меня полуобглоданной фазаньей ножкой. Он очень пьян, потому в дальнейшем в разговоре ему помогает Бруно. Я прислушиваюсь к замечанию и пытаюсь придать лицу более простое выражение. Это нелегко, учитывая, что реплика бургомистра вызывает громкий хохот у купца, дама прыскает в платок, а племянник хозяина криво усмехается, с вызовом подняв на меня глаза. Он одновременно похож и не похож на своего дядьку. Их отличает тип лица: у барона бледная рыхлая кожа, тяжелые черты, крупный нос с горбинкой, массивные щеки, а глаза черные, как угольки, и смотрят из глубины глазниц, как из засады. Теодор смуглее, словно в нем течет примесь другой крови, его лицо худощавое, глаза серые, а взгляд открытый — он не прячет презрения и неприязни, смотрит, приподняв подбородок, свысока даже сейчас, когда сидит. Но все же родственники поразительно похожи, возможно, их сближает одинаковое выражение лица, наполненное уверенностью в том, что мир лежит у их ног, и все вокруг — лишь средства для достижения целей и удовлетворения прихотей. Я бы мог убить их всех в течение нескольких минут прямо тем столовым серебром, что лежит перед ними. И начал бы с молодого Фаракоза — почему-то он раздражает меня более всего. Горячая волна гнева, затмевающего разум, поднимается к горлу. Мне нестерпимо хочется дать ей волю, пусть затопит меня. Но нельзя. Я пытаюсь сбить волну, отвлекая себя размышлениями. Почему у бургомистра нет детей, а только племянник, как и у меня? Он тоже предпочитает мужчин? От этой мысли становится и забавно, и мерзко одновременно, когда я смотрю на тяжелое охмелевшее лицо барона Фаракоза. Что, если все богачи Альбраса — мужеложцы, подобно моему бывшему господину? Из-за мысли о господине волна ярости, что начала спадать, ударяет в голову так резко, что я невольно закрываю глаза и, пошатнувшись, хватаюсь за край стола. — Что с тобой, эльф? Ты слушаешь меня? — голос Бруно звучит зло и требовательно. Я не слушал, и он вынужден повторить. — Отправишься в столицу с господином Теодором, будешь его охранять. До меня доходит смысл услышанного. Я перевожу взгляд на племянника — он откровенно забавляется, ожидая моей реакции. Мне кажется, Теодор знает о неприязни, которую вызывает у меня, и наслаждается этим. Жаль, ему неведомо, как скоро я могу прервать его существование. — Я не телохранитель, — говорю холодно об очевидном и пожимаю плечами. — Я не гожусь — я калека. — Ладно, знаем мы, какой ты калека! Бруно небрежно отмахивается, а барон приподнимает голову, которая до того тяжело покоилась на его кулаке, и бросает гневно: — Если я приказал тебе отправляться с Тео — не смей мне перечить, эльф! — Он ударяет кулаком по столу, и тарелки вокруг подпрыгивают. Как объяснить им разницу между неожиданным выпадом из продуманной засады на безоружную жертву и прямым противостоянием с вооруженным противником, на которое я никогда бы не решился с одной здоровой рукой, не владея ни мечом, ни луком? Мое бегство из тюрьмы не в счет — тогда меня подгонял страх за Калема, а высокомерный отпрыск Фаракозов не вызывает у меня ни капли сочувствия. Стоит ли говорить о том, что я первый, кто желает его смерти? Опускаю глаза и киваю, будто окрик бургомистра образумил меня. Я и правда не могу отказать ему. Для того, чтобы добиться послушания, бургомистру не нужны ни цепи, ни плеть, что требовались господину, — достаточно поманить меня деньгами. Но не мысль о вознаграждении успокаивает меня — надежда вырваться из клетки Альбраса, отправившись вверх по Альбре, вспыхивает так ярко, что у меня перехватывает дыхание. — Могу я отправиться с сыном? Не хочу оставлять его надолго одного, он мал, — излагаю просьбу как можно спокойнее, хотя внутри все трепещет от волнения. Мы с Калемом сбежим, когда минуем все заслоны на плантациях. Я убью молодого барона и перебью сопровождающих, присвою лошадей и провизию. За пределами подчиненных Альбрасу земель не требуется грамоты о свободе. Я стою в центре столовой в окружении каменных стен и отвратительных лиц, но щеки обдувает степной ветер, когда представляю, как скачу прочь от Альбраса. — Думаю, это возможно, — неуверенно отвечает Бруно и смотрит на хозяина, который сидит с закрытыми глазами, подперев щеку. — Да, — бургомистр не спит, он еще участвует в разговоре, — пусть твой сын едет. Только корми его за свой счет, не смей прикасаться к провизии. Я невольно смотрю на позолоту, украшающую резную стену за спиной барона, который пожалел скудного солдатского пайка для ребенка. — Конечно, — покорно киваю. Мысленно я уже собираю котомку для Калема. Положу туда сухарей, вяленого мяса и сухофруктов, чтобы хватило на неделю пути. Я спускаюсь один, а в холле встречаю Грель. Хочу попрощаться с ней отдельно, но неожиданно девушка пугается, опускает глаза и поспешно убегает в одну из боковых дверей для прислуги — позади меня по широкой лестнице спускается молодой барон. Смотрю на него, остановившегося на предпоследней ступени, и тогда наконец меня пронзает внезапная догадка. Память услужливо преподносит мне воспоминание о Лорене: его насмешливый, чуть высокомерный взгляд серых глаз, который юноша прятал, находясь рядом со своим королем, но стоило ему выйти прочь, как на лице вновь появлялась привычная печать самодовольства. Вспоминаю его тонкую загорелую кожу и темные волосы, мягкими волнистыми локонами падающие на гладкий лоб. Фаракоз спускается ниже, подходя ко мне вплотную, и с усмешкой спрашивает: — Надеюсь, ты сумеешь сохранить меня, эльф? Дядя доверяет тебе самое дорогое. — Он слегка встряхивает головой и скрещивает руки на груди. Я смотрю на его черные волнистые волосы, обрезанные чуть длиннее, чем в моде у господ Альбраса, — они прикрывают уши. Сам не понимая, что творю, отодвигаю локон от его левого уха, ожидаемо обнаруживая татуировку в виде кольца с заключенным в него сплетением из колючих ветвей. Глаза барона расширяются, а дыхание перехватывает от возмущения. — Ты что делаешь, эльф! — он резко отбрасывает мою руку и отскакивает назад. — Не смей трогать меня! — голос Теодора срывается, но это еще не предел его волнения. Он достигает его тогда, когда я спрашиваю: — Что значит эта татуировка у тебя за ухом? Юноша непроизвольно прикрывает ухо волосами и с шумом вбирает воздух в легкие, но не находит слов, чтобы выразить то смешение чувств, что плещется в его серо-зеленых глазах. — Пошел вон отсюда! — говорит он слишком тихо для такого посыла, почти беззвучно, и опускает мечущиеся глаза в пол. Щеки Теодора пылают, а рука треплет полу камзола. Он сам не свой, я никогда не видел его таким. Я задел его за живое, сам того не желая и не понимая, что именно так взволновало юношу. Я иду по саду особняка, вспоминая первую встречу с племянником бургомистра. Восстанавливаю в памяти сцену, когда он протянул руку к уху Калема, чтобы убедиться в том, что мальчик мой сын, и в тот же момент я невольно посмотрел на его уши. Тогда я и увидел под откинутой прядью рисунок, но не придал значения и задвинул в дальний угол памяти, откуда мой разум вытащил его и принес в сон, закончившийся оргазмом. Почему, когда я стал мечтать о близости, мое подсознание подкинуло вспоминание именно об этом невыносимом в своем высокомерии юноше? Ответ очевиден, но мне противно его признать. Теодор настолько же привлекателен для меня, воплощая в себе все, что мне по вкусу, насколько и отвратителен.