Покинуть Альбрас

— Ну что, готов? — Губы невольно расползаются в улыбке, когда я смотрю на собранного, застегнутого на все пуговицы Калема. Он готовился к поездке, начиная с той минуты, как я сообщил ему о ней. Изо дня в день перекладывал свои нехитрые пожитки в холщовой сумке: смену белья; чистые штаны и рубашку; игрушечный деревянный кинжал; набитый гусиным пухом узел из носового платка с нарисованными точками вместо глаз, который заменяет ему куклу и с которым он засыпает и не расстается во сне; и мешочек изюма — у Калема мало вещей, но все они сложены аккуратно и со смыслом, одному ему понятным. И вот, наконец, утро отправления настало. Калем взволнован, он едва заметно треплет рукой край новой куртки из дубленой кожи, которую я срочно купил вместо старого тулупчика. Куртка велика ему, но ничего, пока доберемся до Великого леса — станет впору. Улыбаюсь мыслям о родных землях, и Калем подхватывает мой настрой — счастливая улыбка, что пряталась за серьезностью мальчика, озабоченного сборами, расцветает на его лице. Конечно, он не знает о моем плане — слишком опасно посвящать ребенка, да и стоит ли обнадеживать, когда я сам не уверен в успехе, ведь мне неизвестно, какая свита поедет с Фаракозом, численность охраны и каким путем мы будем двигаться. Я представляю дорогу до Мирты — столицы этих земель — приблизительно, все, что мне известно наверняка: следуя в кортеже молодого барона, я смогу миновать посты, отлавливающие беглых рабов без грамоты о свободе. А дальше дело за малым. Непроизвольно касаюсь рукояти кинжала на бедре, холодные стальные узоры под пальцами успокаивают и придают уверенности, но если нужно, я справлюсь и голыми руками. В последнее время левая рука хорошо слушается меня, я чувствую себя почти полноценным, и это подбадривает еще больше. Калему не ведомы мои тревоги. Он улыбается во весь рот самой возможности отправиться в путешествие. Листочек никогда не покидал Альбраса — да что там, он боялся выходить даже за пределы южного района, чтобы не столкнуться с враждебными бандами. Впервые он осмелился покинуть привычные улицы, когда пришел к моему дому за трущобами. Теперь же бывший беспризорник едет в столицу в новой куртке и с мешочком изюма в сумке — это ли не счастье! Воодушевление пронизывает все его существо, читается в позе человека, готового сорваться с места, искрится в зеленых глазах. Мне нравится видеть его таким, когда мы идем по тихим утренним улицам Альбраса. Я держу Калема за руку, а другой он размахивает, подпрыгивая при каждом шаге. Косые солнечные лучи ложатся на обсыпанный веснушками по-детски вздернутый нос, заставляют щуриться и улыбаться шире, когда он подставляет лицо теплу. Вдруг мне становится страшно разрушить хрупкое счастье мальчика, не уберечь его. Могу ли я рисковать, когда под моей опекой Калем? Может, стоит вернуться с Фаракозом в Альбрас, получить жалование и продолжать копить? У нас все складывается неплохо, жизнь вошла в колею. Стоит ли прислушиваться к мукам моего объятого гордыней сердца, что не желает прислуживать тем, с кем нас связывает исключительно взаимное презрение? Сомнения усиливаются, когда я вижу, в каком сопровождении собирается в путь племянник бургомистра. Не знай я, что юноша барон, решил бы, что это эскорт наследника трона. У ворот особняка стоят несколько оседланных коней, две кареты и две телеги с грузами, накрытыми тентами, а поодаль — не менее дюжины мечников в легких латах верхом. Глядя на целый отряд охраны, задаюсь справедливым вопросом: зачем я здесь, в чем смысл почти безоружного телохранителя рядом с человеком, спрятанным за спинами стражи? Ответ мне ясен, я вижу его в глазах молодого барона, взирающего на меня с высоты всадника, и вспоминаю меткую фразу про диковинную зверушку, что он сказал обо мне при первой встрече. Я нужен ему, чтобы потешаться, оттачивать остроумие и наслаждаться властью. Догадка болезненно пронзает меня, заставляя от злости стиснуть челюсти и раздуть ноздри. Я вижу, как спадает улыбка с лица Калема, когда полный неприязни холодный взгляд Фаракоза касается его, как меркнут сияющие глаза мальчика и опускаются плечи. Нет, я не вернусь в Альбрас. Выслуживаться ради покровительства больше не могу, золота в моем заплечном мешке достаточно на первое время, а руки чешутся стереть ухмылку с самодовольного лица баронского племянника. — Ты поедешь верхом, не в карете? — спрашиваю деловым тоном, ведь я обязан тревожиться о вверенном мне человеке. По местным правилам я должен добавлять что-то вроде Ваша Светлость, но нарочито не произношу титул, надеясь, что мою невежливость спишут, как обычно, на глупость и плохое знание языка. — Разумеется! — глаза Теодора недоуменно сужаются. — Я же мужчина! Что он хочет этим сказать? Что он не женщина? Или что уже не ребенок? Первое несомненно, со вторым я бы мог поспорить с высоты собственных лет, но люди быстро познают жизнь и взрослеют — они могут выглядеть молодо, но души их уже истоптаны и поражены скверной. Я вскидываю взгляд на юношу и коротко киваю. Затем искоса озираюсь, пытаясь понять, не придется ли мне бежать за кортежем пешком. Фаракоз опережает мои сомнения. — Ты садись на ту лошадь, — он плетью указывает в сторону стоящего рядом коня. Непроизвольно вздрагиваю при виде распущенной плети в руке барона. Сейчас он особенно похож на моего прежнего господина — не лицом, лицо у Теодора прекрасно, но повадками, тоном голоса, даже взглядом. Меня передергивает, я стараюсь спрятать ненависть, опуская глаза. — Мальчишка пусть сядет в телегу. — Фаракоз небрежно взмахивает плетью, и раздается характерный легкий свист, заставляющий лошадь под ним вздрогнуть. Теодора боятся даже животные, стоит ли говорить, что Калем от страха все время сжимает мою ладонь до боли. Но нам придется расстаться до первой остановки, ведь для меня это не увеселительная поездка, а служба, и я предупреждал мальчика об этом. Подталкиваю его в спину, и Калем с опаской уходит к телеге.

***

Я мог бы наслаждаться видом сочной зелени на бескрайних плантациях за пределами города, если бы не тяжелые воспоминания, связанные с этими местами. Такие же поля окружали дом господина, так же зеленели и раскачивались волнами молодые побеги по весне под ослепительно голубым небом. Я смотрел на них из окна комнаты, ставшей мне тюрьмой на три года, и ненавидел мир за то, что он живет, пока я влачу жалкое существование. Сейчас же я жив, как никогда, появились цели и мечты, а сердце оттаяло, но страх так до конца не отпускает меня и по сей день. Калем, что сидит, поджав ноги, среди тюков в задней части телеги, ловит мой взгляд, блуждающий по окрестностям, и показывает пальцем на огромную темную птицу, парящую над полем. Я подъезжаю к нему ближе и громко, перекрикивая шум ветра на открытом пространстве, объясняю: — Это орел, он ищет мышей в траве. Не помню, как звучит слово «орел» на языке Юга, потому называю птицу по-эльфийски. Пусть Калем учит мой язык, ему пригодится это в Великом лесу. На душе вновь теплеет, я окидываю прекрасные виды вокруг не с мыслью о господине, а с воспоминаниями, как весна приходила в мои края. Сейчас в Великом лесу властвует снег, но первые ручьи уже пробивают русла через осевшие, подтаявшие сугробы, а в кронах сосен, лиственниц и голых еще берез уже слышны брачные трели птиц. Минет месяц, пока леса полностью освободятся от снега, грязь дорог подсохнет, а устья рек вскроются ото льда и позволят судам входить в гавани. Месяц есть у меня, чтобы подготовиться к отплытию, если мы все же вернемся в Альбрас. Но мы не вернемся. Меня передергивает от резкого оклика: — Эй, эльф, а ну ко мне! Я глубоко вздыхаю, гася раздражение, разворачиваю коня и занимаю место бок о бок с молодым бароном. Мы скачем довольно быстро и уже долго, я начинаю уставать с непривычки, ведь мне не приходилось ездить верхом несколько лет. Теодор же не выказывает признаков утомления, держится в седле прямо, его глаза по-прежнему смеются, а подбородок задран, как и в первые минуты пути. Кажется, даже дорожная пыль, клубами поднимаемая в воздух колонной, не легла на его темно-фиолетовый камзол с серебряной вышивкой вдоль петель — спустя несколько часов скачки он все еще выглядит так, словно только что вышел из ворот особняка: нарядный, свежий, статный. Лишь верхнюю пуговицу расстегнул, обнажив шею. Взгляд невольно застывает на ней, безволосой, с тугими тяжами мышц и острым кадыком, гуляющим под гладкой кожей. Чуть смуглый тон кожи Теодора не серый, как часто бывает, а золотистый, словно он слегка загорел под южным солнцем. Загар не свойственен аристократам, не знающим зноя плантаций и проводящим время под зонтами беседок и крышами карет, потому на фоне белокожего изнеженного окружения Теодор выделяется, будто вырванный из иного мира. Однако его образ мысли и тон голоса не оставляют сомнений — в доме бургомистра он на своем месте. — Ты должен сопровождать меня, а не своего мальчишку! — Барон произносит это так, что кажется, будь он на земле, топнул бы ногой капризно. — Не отвлекайся больше, — тон меняется и уже звучит покровительственно, как при разговоре с тем, кто младше или глупее. Еще мгновение, и он потреплет по макушке, как отец, журящий ребенка. — Я чувствую опасность и нуждаюсь в защите, — теперь в голосе слышится нарочитая тревога, но глаза смеются неприкрыто, и губы дрожат от едва сдерживаемой улыбки. Его окружает отряд стражи, и нет ни одной живой души вокруг. Эти слова — последняя капля, после чего мне хочется плюнуть ему в лицо, а лучше сбросить с коня в пыль, пусть побарахтается. Но я согласен с замечанием, если хочу заработать обещанное жалование, вынужден выполнять свои обязанности. Оставшееся время до привала еду рядом молча, изредка отвечая на бессмысленные вопросы Фаракоза. — Что это за птица, эльф, ты не знаешь? — он указывает на орла рукоятью плетки. — Нет, — качаю головой. Уверен, он сам знает ответ, но видел мой разговор с Калемом, потому спрашивает. Барон не сводит с меня глаз с начала поездки, но что ему нужно от меня? Пытаюсь обуздать раздражение и мыслить здраво, размышляя о причинах. Но лед моего самообладания разлетается на мелкие осколки, когда мы заезжаем за поворот и за стеной из высаженных в ряд пирамидальных тополей с холма мне открывается вид на поместье господина. Я что-то говорил до того, нехотя отвечая на очередной вопрос Фаракоза, теперь же замолкаю на полуслове, теряя дар речи и забывая, как дышать. Страх ледяной водой затапливает меня, сжимает грудь, останавливает сердце, когда я вижу знакомые места: дорогу, по которой бежал, перескакивая через трупы, сад, куда выходил на прогулку с цепями на ногах, и дом вдали — даже отсюда я замечаю свое бывшее окно. Холод сменяется жаром, который приливает к лицу и разгорается под ногами, подстегивая к одному — бежать прочь. Сердце колотится загнанно, а я тщетно силюсь взять себя в руки и не выдать волнения, разрывающего изнутри. Медленно поворачиваюсь к Теодору, остановившемуся позади меня. Его взгляд столь проницательный, что понимаю — мне не скрыться. Он не знал, что я отсюда. Но теперь знает. — Печальное место, — Теодор с напускным сожалением качает головой, и только сейчас замечаю следы пожарищ в полях и виноградниках, густо поросших сорной травой. — В прошлом году тут был бунт, рабы сбежали, устроив кровавую резню и предав плантации огню, — он смотрит мне в глаза так пристально, будто хочет проникнуть в голову. — Хозяин так и не оправился от потерь, до сих пор не восстановил поместье. «Хозяин». «Хозяин, хозяин, хозяин», — стучит в голове с каждым ударом сердца. Передо мною встает лицо господина, ухмыляющийся рот, щеки дрожат, когда он говорит, я не слышу слов, гулкая пульсация в висках мешает. До меня доносится отдаленный голос Фаракоза: — Остановимся здесь для привала! Нет! За что ты так со мной! Я не вынесу, мне плохо, радужные круги — предвестники приступа — застилают глаза. — Вы поезжайте вперед, найдите поляну для лагеря, — слышу властный голос барона, раздающего указания челяди. — А ты отправляйся в поместье, доложи господину Бриатосу: Тео Фаракоз здесь и хочет увидеться со старым другом! Веселый и дружелюбный голос, с которым он называет кому-то имя господина, вбивается в голову раскаленным гвоздем, окончательно открывая путь боли. Как пес, которому тележным колесом перебило поясницу, отползаю с дороги в кусты, прижимаюсь головой к стволу тополя и замираю. Чувствую на себе детские руки и слышу сопенье Калема. — Достань пастилки из моего мешка, — шепчу ему из последних сил.

***

До места, где слуги разбили лагерь, еду, как в забытьи, ничего не слыша вокруг, окутанный темной пеленой. Пастилки немного снимают боль, но от них клонит в сон. Мне кажется, я не доеду до места, рухну с коня. Да и отстанет ли от меня Фаракоз теперь? К счастью, опасения не подтвердились, и в лагере меня оставляют в покое. Молодой барон занят подготовкой к пикнику, он воодушевлен и шутит с приближенными — предстоящая встреча с Бриатосом его радует. Меня же мысль о господине заставляет вздрагивать, но после приступа все чувства притуплены, даже страх, мне больше безразлично, чем тревожно, а разум охватывает бессильная обреченность. Ложусь на одеяло, расстеленное кем-то для меня прямо на земле под пологом палатки, и пустым взглядом смотрю на небо, окрашенное первыми лучами заката. Розовые облака степенно движутся над далекой волнующейся степью, легкий ветер приносит запах свежих трав и весенних цветов, рядом возится со своими игрушками Калем. Умиротворение и спокойная слабость накрывают меня, и веки сами закрываются. Просыпаюсь спустя пару часов, когда уже темно. Мальчика нет рядом, и я с тревогой отправляюсь его искать. Лагерь из десятка палаток утопает во тьме, разгоняемой слабым светом свечей и пламенем походных костров. Лишь поодаль ярким пятном светится место пикника, откуда раздается многоголосый смех и пьяные восклицания. Не найдя нигде Калема, я осторожно подкрадываюсь и смотрю на пирующих из-за дерева. Из груди вырывается облегченный вздох, когда вижу на поляне рядом с Фаракозом сына моего бывшего господина. Мне стоило догадаться, что не старый землевладелец является другом Теодора, едва разменявшего третий десяток, а отпрыск Бриатоса, который старше племянника бургомистра на несколько лет, не более. Убедившись в отсутствии господина, я успокаиваюсь, меня невольно утешает и то, что Фаракоз, несмотря на догадки, когда и откуда я сбежал, не собирается возвращать меня владельцу. Да и зачем ему это делать — теперь я его собственность, его игрушка. Догадывается ли он, как еще можно со мной поиграть? Или не знает о таком в силу возраста? Вряд ли он настолько неискушен. Уверен, плеть в его руках касалась не только лошадей. Я видел страх, который застывает в глазах слуг при появлении молодого барона. Ладонью сжимаю стальную рукоять кинжала, ощущая ее рельефные узоры. Мне нравится наблюдать, как молодой Фаракоз, чья самоуверенность и спесь готовы пробить небесный купол, иногда нервно поправляет волосы, прикрывающие татуировку, смысл которой по-прежнему неизвестен мне — это его слабое место, брешь в броне. И вот мне уже кажется, что он смеется и флиртует с друзьями не потому, что хочет этого, а потому что ему положено хотеть. В кругу равных он чувствует себя не до конца уверенным, потому не выпускает кубок с вином из рук. Мои домыслы забавляют меня, невольно ухмыляюсь, но кривая гримаса исчезает, когда Теодор наклоняется к молодому Бриатосу для хмельного братания, и я вижу позади него Калема. Мой мальчик сидит возле скатерти, расстеленной на траве, опасливо кутаясь в куртку, и переводит испуганные глаза с одного человека на другого. Неизвестная мне девица в дорогом платье положила руку на голову Листочка и гладит его, не глядя, как собачонку, взъерошивая волосы. Во мне поднимается волна ярости. Зачем они привели ребенка на пирушку? Насмехаться над ним? Как раз тогда, когда я бессилен выйти из укрытия и увести Калема, чтобы не быть узнанным младшим Бриатосом. Приходится оставаться на месте, гадая, что там происходит и что говорят Калему, когда он растерянно поднимает глаза на чужаков. Я вижу, что он устал, уже ночь, и Калему пора спать, голова его опускается все ниже на грудь, а взгляд становится все вымученнее. В какой-то момент очередной взрыв хохота и девичьего визга сопровождается суетой на поляне, я теряю мальчика из вида, а спустя мгновение вижу его бредущим между деревьями в сторону лагеря, потерянно озирающимся сонными глазами. — Эй, Листочек! — я выскакиваю из укрытия ему наперерез и беру за руку. Калем облегченно льнет ко мне головой. Он очень устал, но мне не терпится узнать, что произошло и как он очутился среди пьянствующих аристократов. — Эта служанка велела мне прийти, — он вяло обводит руками вокруг головы, показывая очертания пышной прически, и я понимаю, о ком он говорит, — о Дарии, приближенной Фаракоза. — Они смеялись над тобой, говорили обидные вещи? — допытываюсь. Калем пожимает плечами. — Господин Теодор похвастался только: «Смотри, какой у меня есть полукровка, его отец — эльф с Севера», а тот другой попросил, чтобы он показал эльфа. Но господин Теодор отказался и сказал: «Купи своего и смотри на него». Тогда служанка сказала: «У господина Тео половина эльфа, а не целый», а господин сильно шлепнул ее по губам, вот так, — Калем с силой ударяет себя тыльной стороной ладони, — и засмеялся. Что это значит? Почему они так говорили? Калем смотрит на меня растерянно, он остановился на середине пути до нашей палатки, но я не могу ему ответить. Мне отчего-то больно, каждое пересказанное Листочком слово режет меня изнутри. Почему я так чувствителен к издевкам людей, чье племя не достойно быть даже грязью под моими ногами? — Тебе не было обидно, страшно? Если кто-то расстроит тебя, скажи мне, Листочек, — выдавливаю из себя спокойным голосом. — Теодор не трогал тебя, не бил? — Нет, — он качает головой. — Он разрешил взять со стола, что мне понравится, и отпустил спать. Я взял это для тебя. Он протягивает мне пирожное, покрытое пышной шапкой сливок и украшенное нарезанными финиками и вяленой вишней. Я узнаю кухню Бриатосов, я ел такое пирожное однажды, и сейчас от одного его вида меня едва не выворачивает. — Спасибо, я не хочу, съешь сам. Не люблю сладкое, — еле проговариваю. Как я хочу уйти прямо сейчас подальше от этого места, где за редким перелеском прячется полуразоренное поместье господина, подальше от его совсем не страдающего сына, от Теодора, от всех них. Но слишком рано, до границ земель Альбраса не меньше дня в пути. Где же мне взять терпение не пускать мой кинжал в ход? Весь следующий день мучительно жду, когда лагерь поднимут и мы отправимся в путь. Калем бегает по расцветающим лугам вокруг и играет с божьими коровками, коих здесь множество, а я не нахожу себе места, опасаясь даже повернуть голову в сторону, где осталось поместье. Что, если сам господин решит явиться сюда? Какие отношения между семьями бургомистра и плантатора? Судя по их наследникам, весьма дружественные. Что будет, если Теодор заведет с ними разговор обо мне? Я не рядовой раб, меня знали все в этом поместье, и знали, что я высокого происхождения. Моя внешность, искаженная шрамами, приметная: «половина эльфа» — как остроумно сказано, Дария весьма не глупа. Почему мы до сих пор стоим тут, что держит Фаракоза на этом месте, и где он вообще? Только сейчас осознаю, что не видел своего нанимателя целый день. Опасаясь, что отсутствие внимания к дражайшей персоне может вызвать у Теодора недовольство, отправляюсь в глубину лагеря, где стоят палатки молодого хозяина и его слуг. По пути встречаю Дарию — она служанка в доме Фаракозов, такая же, как Грель, но ведет себя едва ли не как баронесса, и по всему очевидно, что с Теодором ее связывает нечто большее, чем обычное прислуживание. Она вызывающе красива, редко человеческое племя рождает на свет кого-то столь же физически совершенного, тем более в среде простолюдинов. Молочная гладкая кожа, высокие скулы, яркие синие глаза и темные кудрявые волосы, свободными локонами спускающиеся на плечи, очаруют любого, но не меня — что-то хищное скрывается в глубине бездонных глаз Дарии. Впрочем, с молодым бароном они прекрасная пара. — Где господин Теодор? — спрашиваю озабоченно. — Я ищу его полдня. Звучит глупо — вряд ли Теодор прячется столь искусно, чтобы его можно было потерять в небольшом лагере. По усмешке Дарии понимаю, что она согласна насчет глупости сказанного. — Он не выходил из своей палатки весь день. Он болен. На языке вертится язвительное замечание, что похмелье было ожидаемо после столь обильной гулянки, однако решаю сказать что-то с сожалением, но слова не идут, успеваю лишь набрать воздуха в легкие, как Дария опережает меня: — У него началась колика после долгой скачки. Так уже случалось с ним раньше. За пару дней пройдет, — она небрежно отмахивается и пожимает обнаженным плечом. Дария все еще не сменила вчерашнее платье с глубоким декольте на коричневую униформу служанки, ей нравится, как видно, ходить по лагерю в образе госпожи, пока ее хозяин не видит. Меня неожиданно задевает ее торжествующий вид и то, с каким равнодушием она сообщает о болезни человека, с которым делит постель. Отчего-то мне кажется, что Теодор заслуживает ее безразличия меньше, чем моего злорадства относительно похмелья. Зайдя в палатку, застаю Фаракоза скорчившимся на походной кровати. Его лицо покрыто красными пятнами, лоб в испарине, черты искажены болью. Увидев меня, он машет рукой, которую до того прижимал к животу: — Уйди прочь! Прочь! — Теодор с трудом говорит, голос будто не его, кажется, что он едва сдерживает стон. Поспешно выхожу и отправляюсь в свою палатку. Возвращаюсь с парой травяных пастилок. — Да что тебе нужно?! — Теодор почти кричит, в глазах слезы, он мечется в постели, не находя удобной позы, поджимает ноги. — Пошел вон! Уходи! — Возьми это, съешь, — не обращаю внимания на его отчаянные слова и протягиваю пастилку. — Что это? — Он отстраняется, присаживаясь в изголовье кровати, но пастилку берет. — Хочешь меня отравить? Пытаюсь понять по его срывающемуся голосу и напряженному лицу, серьезно ли он спрашивает. Вряд ли в таком состоянии он способен шутить, но вопрос звучит странно. Искренне недоумеваю: — Зачем мне тебя травить? — Ну, я не знаю, что у тебя на уме, эльф, — Теодор пожимает плечами, разгрызая пастилку. Он пытается придать голосу насмешливый тон, но выходит плохо. — Нанял для своей охраны, а сам не доверяешь? — Не я тебя нанимал, это была идея дядюшки. Лжет и не скрывает этого. Теодор откидывается на изголовье с просветлевшим лицом. Лекарство действует на него стремительно, ему становится легче, страдание в глазах сменяется на привычную игривость. Я устал от его игр. В голове вертятся сотни вопросов к нему, которые никогда не задам: про себя, про Калема, почему не сдал Бриатосу, зачем я здесь и почему он играет со мной? Зачем спрашивать, если почти все в личности юного Фаракоза мне ясно, а сверх того я просто не желаю знать. Потому, не проронив ни слова, выхожу. Теодор провожает меня взглядом, уже затянутым сонной поволокой дурмана, — травы пастилки воздействуют на слабое человеческое тело куда быстрее, чем на мое. По дороге к своей палатке гадаю, почему столь болезненный юноша, привыкший окружать себя комфортом и взявший в поездку десяток человек прислуги, не захватил если не лекаря, то хотя бы лекарств? Ребяческая беспечность молодого Фаракоза не в первый раз бросается в глаза. Это раздражает меня, как и мое собственное решение. Зачем я отдал столь необходимую мне и недешевую пастилку человеку, которого планировал убить в ближайшие дни? Я чувствую себя запутавшимся, прокручивая различные варианты бегства или иного исхода в голове. Наверное, я волнуюсь перед завтрашней ночью, в которую, по моим расчетам, решится всё.

***

На следующий день одумавшийся Фаракоз уже не скачет верхом, а едет в карете, лежа на подушках, а я сижу рядом, как верный пес. Со скукой смотрю в окно кареты на проплывающие мимо поля и луга поймы Альбры — я готов довольствоваться этой картиной весь день, лишь бы не сталкиваться взглядом с Дарией, что с чрезмерной заботой вьется вокруг возлюбленного хозяина. Наконец, кортеж минует последнее поместье землевладельцев, и мы пересекаем границу, за которой не действуют автономные законы Альбраса, разрешающие рабство. Верстовые столбы по обе стороны дороги указывают на начало земель короля. Здесь я могу сойти с кареты и отправиться своим путем — никто не вправе остановить меня без грамоты о свободе. Кроме разве что отряда вооруженных стражников, следующих за каретой барона. Понимаю, что при свете дня мне не справиться ни с одним из них, потому терпеливо жду своего часа. Когда ночь опускается на лагерь, я бесшумно покидаю палатку, стараясь не потревожить Калема — его захвачу с собой в последний момент. А пока первым делом направляюсь к самой большой палатке — хозяйской. Я полон холодной решимости и точно знаю, что делать. Давно не приходилось убивать, моя накопленная злость сжата внутри упругой пружиной, и я знаю, кто ее вызывает. Не издавая ни единого звука, одним движением клинка убиваю стражника, сонно сидящего у входа, отбрасываю кожаный полог, заменяющий двери, проникаю в темные сени, где спит слуга, и перерезаю ему горло. Жду, когда стихнут булькающие звуки, исходящие от его агонизирующего тела, и вхожу внутрь. Теодор спит, лежа на боку, подложив руку под голову. Его лицо расслаблено, на губах играет легкая улыбка. Я смотрю на него с занесенным кинжалом, и в какой-то момент меня охватывает смятение. Не понимаю, что делаю здесь, для чего? Мне становится жарко, а голова гудит. Кажется, будто во мне находятся две сущности: одна из них привела меня под своды этой палатки, а вторая только что проснулась и озирается в изумлении, не разобравшись спросонья, где находится и зачем. Я запутался, какой из сущностей верить, какая из них моя! Растерявшись, утрачиваю самообладание на миг и нарушаю полную тишину шорохом одежды. Это будит юношу. Теодор, увидев нависающую над ним тень, спрыгивает с кровати и, едва не упав, отскакивает назад. Спустя мгновение он замирает у стенки палатки с широко распахнутыми глазами, подтягивая одеяло двумя руками к подбородку и прикрываясь им, словно девушка — сброшенным платьем, когда ее застали голой у речки. — Что ты здесь делаешь?! Для чего вошел ко мне в спальню? — дрожащим голосом спрашивает Теодор, а я тем временем холодею от мысли, успел ли убрать кинжал до того, как он проснулся. Мы молча смотрим друг на друга какое-то время, а воздух между нами искрит от напряжения. Оттого, что я боюсь быть раскрытым в своих замыслах, а он боится быть убитым? Или по другой причине? Сердце гулко бьется в ребра изнутри, как птица в прутья клетки, но я не знаю, почему оно так заходится. И о чем думает Теодор, что спрятано от света в его взволнованных глазах? Наконец беру себя в руки: — Я слышал какой-то шум возле твоей палатки и пришел проверить. Вижу, с тобой всё в порядке, — удовлетворенно киваю головой. — Шум? — голос Теодора все еще дрожит. — Внутри ведь никого нет? Он оглядывается, постепенно выпуская из рук одеяло. Я ловлю себя на том, что невольно рассматриваю через полупрозрачную ткань сорочки очертания его тела, которые хорошо видны в свете свечи, закрепленной на стене палатки позади юноши. — Нет, здесь никого нет, — произношу уже уверенней и громче. — Проверю снаружи. Зачем-то барон идет за мной, сняв свечу со стены, а вскоре заходит вперед, забыв о страхе. Сразу же за внутренней перегородкой он натыкается на распростертое тело слуги и вскрикивает, отскакивая назад, непроизвольно прижимаясь плечом к моей груди. — Он мертв! — он поворачивается ко мне, чуть отстраняясь, затем его взгляд падает на ногу стражника, что видна через откинутую створку. — Проклятье, — бормочет, — я захвачу меч. С этими словами он бросается в палатку. Смутно припоминаю, что ведь и верно, всю дорогу у его ноги болтались ножны. Неужели племянник бургомистра способен держать в руке что-то, кроме плети? Через мгновение перед моим скептическим взором Теодор предстает с мечом наголо и решительно откидывает полог, впуская в сени лунный свет. — Идем, эльф, обследуем лагерь! — он призывно машет мне и ныряет в ночь. А Теодор отважен — отмечаю про себя. Я-то знаю, что в лагере нет никаких злоумышленников, но испуганному юноше это неизвестно. Знает ли он, что для битвы мало хорошего меча — нужно еще умение им владеть? С насмешкой на губах следую за ним, для вида обнажая кинжал.

***

Моя неудачная вылазка и необдуманные и бессмысленные убийства двух человек из сопровождения подняли на уши весь лагерь. В круглосуточную охрану выставили всех, способных держать оружие. Я отчаянно корю себя за глупость, глядя на стражников, стоящих по периметру поляны и вокруг согнанных в одну кучу лошадей. Я так долго был одержим мыслью об убийстве Теодора как воплощения всего, что ненавидел в господине и ему подобных, что забыл о здравом смысле. Достаточно было убить кучера, дремлющего возле телег, чтобы с лошадью и провизией уйти в ночь. Но демон понес меня в самое сердце лагеря! Теперь Фаракоз едва ли не за руку приказывает его держать, я не имею права отойти ни на шаг, а стражники, потерявшие одного из своих, не смыкают глаз. И, сдается мне, так будет теперь на всех стоянках. У меня остается одна надежда на побег — столица, куда с утра собирается барон с частью челяди. Но и тут надежда рушится. — Сына оставь с Дарией, — властно приказывает мне Теодор, задрав подбородок к потолку. Слуга застегивает ему высокий воротник с кружевом, а я теперь обязан находиться подле барона, даже когда тот одевается. — Она позаботится о нем в наше отсутствие. Что ж, без Калема все планы о побеге не имеют смысла. Я смиренно вздыхаю, принимаю эту неудачу как расплату за свою ошибку и беру поданный мне слугой наряд. — Зачем мне наряжаться? — тихо спрашиваю пожилого слугу устало. — Я ведь охранник. — Негоже являться к Его Величеству в тряпье, — он брезгливо трясет полу моей холщовой куртки. — Его Величеству? — слова от изумления застревают в горле. Я с первой минуты знал, что мы едем в Мирту, но мог ли помыслить, что целью поездки будет аудиенция у самого короля. Что за дела могут связывать молодого Фаракоза с монархом могущественной страны? — Я выполняю поручение дяди, — высокомерно вздернув подбородок, не без гордости отвечает на мой вопрос Теодор, когда мы едем по залитому солнцем глинистому тракту в окружении десяти стражников. Он оставил охранять лагерь одного воина, и я, кажется, понимаю причину — только сейчас, увидев в его руках небольшой сундучок, который Теодор прижимает к животу, осознаю, что многочисленная охрана связана не с опасениями за жизнь племянника бургомистра, а с ценностью груза, который он везет королю. Стражники в латах стерегли сундучок, и лишь я — самого Теодора. Что ж, я неплохо справился с поставленной задачей — уберег юношу от собственной руки. Ирония ситуации заставляет меня усмехнуться. Теодор ловит мою улыбку и приветливо улыбается в ответ. Впервые вижу в его лице теплоту, или это яркое солнце, упавшее на точеные смуглые скулы, придало юноше такой вид?