Покинуть Альбрас

Мирта, белым бисером рассыпанная по зеленым холмам почти до горизонта, поражает меня еще издали. Город, чем-то напоминавший Альбрас, намного больше младшего брата, и все внутри столицы крупнее: улицы шире, дома выше, а разношерстная толпа — гуще. Южные города совсем не похожи на привычные моему глазу малочисленные эльфийские селения, чьи центральные части утопают в зелени садов, а окраины представляют из себя разбросанные по лесу отдельные строения. Мирта же, огромная и тесная настолько, что дома стоят почти стена к стене, сложена целиком из светлого камня, и ни одно дерево не пробивает сплошной наст брусчатки, ни одна травинка не поднимается из пыли вытоптанных обочин. Лишь цветы в подвесных горшках на стенах богатых домов разбавляют монотонную светло-серую палитру. Мне не нравится этот каменный город. Взгляд скользит по неуютным улицам в поиске живых красок, но всюду натыкается на светлые стены, а пестрота нарядов пыльной толпы, снующей перед нашей колонной, только раздражает: в моде здесь кричащие цвета, сочетающиеся с мрачностью черного. И я, и Теодор одеты под стать — тот, кто готовил одежду, осведомлен о местных вкусах, и Фаракоз не против им следовать. Ему к лицу черный камзол и шелковая рубашка цвета нежной розы, подчеркивающего юношескую свежесть. Теодор держится в седле прямо, с привычным заносчивым видом, преисполненный довольства собой, — всеобщее внимание, устремленное на богатого дворянина в окружении свиты, приятно ему. Мне же хочется спрятаться куда-то, жалею, что теплая ясная погода не позволила надеть плащ, — я с облегчением накинул бы капюшон. Косые взгляды отовсюду задевают меня, я вижу в них неприязнь и брезгливость. Невольно перевожу глаза на Фаракоза, с которым еду бок о бок. Должно быть, его блестящий вид и уверенность в собственной неотразимости еще больше оттеняют мое уродство. Странно осознавать это, но в последнее время меня часто посещает такая мысль — освободившись от необходимости ежеминутно искать пищу и спасать жизнь, я стал беспокоиться о пустых вещах, мучая самого себя. Вздрагиваю от неожиданности, когда какой-то мальчишка с края улицы резко выкрикивает что-то и тычет в меня пальцем. Досадно, что Теодор заметил это, и теперь говорит мне тихо, словно отвечая на мой вопрос: — Эльфы в диковинку в Мирте. Эльфийская стать и красота всегда впечатляют простолюдинов. Поворачиваюсь к нему весьма резко, а взгляд мой, должно быть, слишком изумленный. Его слова смущают меня. Говорит ли он обо мне или о моей расе в целом? Впечатляют ли эльфы лишь простолюдинов или баронов тоже? Смутное чувство вдруг начинает свербить в сердце, но быстро проходит, как только Теодор раздраженно указывает: — Не отвлекайся по пустякам, следи за людьми вокруг, — и боязливо крепче прижимает сундучок. Отчего-то сейчас он вызывает жалость. Чего Теодор боится больше — потерять ценный груз или разочаровать дядюшку, не справившись с поручением? Что же в этом сундучке? Любопытство терзает меня. Продолжаю скрытно наблюдать за напыщенным спутником, это отвлекает от размышлений о собственном несовершенстве и сожалений о своей судьбе — дурная привычка, не приносящая никакой пользы, лишь боль. Что, если спросить Фаракоза прямо о сундучке? Что он ответит? Улыбка невольно растягивает губы в предвкушении. — Что у тебя в коробке? — спрашиваю сухо, но с нотками озабоченности — телохранитель должен знать, что он охраняет. Помимо тела, разумеется, — от мысли про тело невольно облизываю пересохшие на степном ветру губы. Я доволен произведенным эффектом: сначала серо-зеленые глаза Теодора распахиваются, пока он набирает воздуха в грудь, потерявшись от возмущения, затем сужаются в тонкую щель, прикрытую черными пушистыми ресницами, а верхняя губа искажается в презрительной гримасе. — Не твое дело, эльф! Это предназначено лично королю, — голос его становится тише, а тон — приватнее, словно юноша посвящает меня в секрет, он даже наклоняется ко мне так, что если бы не наши лошади, почти сталкивающиеся боками, его губы уже шептали бы мне в ухо. Красивый мальчишка. Встряхиваю непроизвольно головой, чтобы сбросить нечаянные фантазии о горячем щекочущем дыхании у своего лица, а рот становится еще суше от волнения, так что с трудом удерживаюсь, чтобы вновь не облизнуть губы похотливо. Пока извлекаю фляжку из мешка, вспоминаю о том, как один мой вельможа часто привозил мне в качестве подношения особый лесной мед со своих наделов. «Лично королю!» — говорил он, церемонно припадая на колено. Снова смотрю на сундучок, а затем через плечо бросаю взгляд на мечников из охраны — что ж, вряд ли в коробке угощение. Лишь у самого королевского дворца, белой громадой возвышающегося над городом, я задумываюсь о том, что нахожусь в самом сердце Дамритии — государства, что напало на Великий лес и разбило мои армии. Горечь охватывает меня, я чувствую себя поверженным и жалким под этими величественными каменными стенами. А в душе поднимается волна гнева, он наполняет меня удушающим жаром, так, что становится сложно дышать. Чуть наклоняюсь вперед, тяжело упираясь рукой в спину коня, как будто боюсь упасть, и силюсь взять себя в руки. Вздрагиваю, услышав обращение Теодора, но немного прихожу в себя. — Ты, эльф, пойдешь со мной, а солдат придется оставить снаружи. Что, если убить короля Дамритии? Отомстить за Лес, за матушку, за три года кошмара? Размышляю об этом, как о чем-то простом, пока иду за Фаракозом по полумраку извилистых коридоров и по залитым солнцем широким залам под сводчатыми расписными потолками. Меня разоружили при входе, но стилет по-прежнему спрятан в волосах. Представляю, как искромсаю лицо короля, — мне будет интересно посмотреть на него, ведь я никогда не видел владыки Дамритии, мое королевство лежит слишком далеко от этих мест, да и веками эльфы жили изолированно, почти не вступая в отношения с людьми. Но представляю его точно как господина, все люди этого края похожи друг на друга. Эта мысль развивается, согревая изнутри, утоляя горькую обиду, терзающую сердце с тех пор, как я ступил на порог дворца. Представляю, как внезапным выпадом выведу из строя стражников у дверей тронного зала, ворвусь внутрь, подбегу к королю… Сколько там еще охраны? Должно быть, немало. Вряд ли мне удастся продвинуться дальше дверей. Меня убьют или я сам сделаю это, чтобы избежать тюрьмы. Достанется и Теодору, ведь я его слуга, он привел меня сюда и поручился. Смотрю на него, идущего передо мной, упираясь глазами в его доверчиво открытую спину. С чего бы мне переживать о молодом Фаракозе? О ком стоит подумать — так это о моем Калеме, что сейчас сидит в лагере среди чужих людей и мечтает о том, как отправится в морское путешествие. Взяв под опеку ребенка, я лишил себя главной свободы, которую не мог отобрать у меня никто, — свободы распоряжаться собственной жизнью. Сердце отпускает, на смену сдерживаемой ярости приходит обреченное принятие, которому я даже рад, настолько легче становится дышать, и идти, и смотреть в кудрявую макушку Теодора, воображая запах его волос. Не узнаю себя: в последнее время я все меньше хочу зла, оно не питает меня — напротив, обессиливает. Хочу просто жить. Что со мной? Я использую ребенка, чтобы оправдаться перед самим собой за то, что стал ленив, как сытый кот, и позабыл о мести? Что способно стереть из памяти смерть моих близких, разрушенный дом, пылающие священные леса? Огонек ярости вновь разгорается внутри, безнадежно слабый, будто я раздуваю уже остывшие угли — они вспыхивают и вновь чернеют, несмотря на все усилия. В большом зале с украшенным золотым кружевом потолком мы останавливаемся, и стража, сопровождающая нас, расступается. Теодор поворачивается ко мне, и что-то в его взгляде, словно дуновение ветра, тушит все то, что я тщетно пытался разжечь в своем сердце. Он волнуется, прячет тревогу, но я вижу ее, слышу в осипшем голосе, когда он говорит: — Жди меня здесь, — и смотрит долго, как будто не договорил, будто хочет, чтобы я пошел с ним. Но стража оттесняет меня от высоких дубовых дверей с золоченой резьбой, которые распахиваются медленно, приглашая только Теодора. Я отхожу к одному из множества окон, расположенных по обе стороны зала, упираюсь пальцами в низкий подоконник и смотрю на марширующих во дворе гвардейцев, стараясь пробудить в себе интерес к ним и надеясь, что аудиенция Теодора не затянется. Но ошибаюсь. Минуты капают каплями в изящной клепсидре, стоящей в углу зала, мне кажется, что прошло больше часа, а моего нанимателя все еще нет. Куда он пропал, что с ним случилось? Исподволь охватывает беспокойство — не за барона, но за себя. Что мне делать, как вернуться в лагерь? Но и за Теодора тоже, немного совсем. Наконец, дверь открывается, я невольно делаю движение к ней, но вижу вовсе не того, кого ожидал. Оторопев, едва ли не лицом к лицу сталкиваюсь со старым знакомым — эльфом Лесного королевства Алинвиром, моим вассалом и неудавшимся тестем — отцом отвергнутой мною невесты. Дыхание замирает в груди, кровь отливает от лица, в смятении отворачиваюсь к окну, прислоняясь лбом к стеклу. Где же мой плащ? Меньше всего я хотел бы быть узнанным сейчас. То ли из-за того, что здесь я презренный слуга зазнавшегося юнца, то ли из-за шрама, лишившего меня глаза, то ли из-за дурацкого камзола, тугого, как женский корсет, в котором я чувствую себя наряженной куклой. А ведь я мог бы подойти к нему, приказать отвести меня домой, вступиться за меня, убить всех в этом дворце, привести мне Калема. Алинвир мой подданный, волею богов и присягой принужденный подчиняться мне! Так чего же я медлю, вдавливая разгоряченный лоб в стекло? Искоса смотрю на Алинвира и его спутников: его сын, знакомый мне, три сопровождающих эльфа и невысокий человек средних лет, одетый с роскошью, в темно-красной мантии на золотой чеканной фибуле — вельможа высокого ранга. Что-то неправильное в их льстивых улыбках и кивках, полных наигранной признательности, это тревожит меня, путает и заставляет прятать лицо. Миг замешательства, и мои знакомые покидают зал, не заметив меня. Я остаюсь в полной растерянности, не зная, правильно ли поступил, упустив такой шанс, какая-то часть меня все еще стремится бежать за эльфами следом, но пальцы крепко вцепились в подоконник, а глаза по-прежнему неотрывно смотрят невидящим взглядом на гвардейцев. Я не сдвигаюсь с места, слушая гулкие удары сердца, когда хлопок по плечу заставляет вздрогнуть и резко обернуться. Теодор окидывает меня удивленным взглядом. — Чем ты встревожен, эльф? Это так заметно? Вдыхаю глубже, чтобы привести чувства в порядок. — Встретил своих соплеменников, — отвечаю зачем-то, хотя мог бы промолчать, как всегда. — Я видел их, — кивает Теодор. — Из-за эльфов меня заставили ждать в приемной два часа, — он хочет сказать возмущенно-капризным тоном, к какому я уже привык, но слишком вымотан — Теодор выглядит так, словно провел в приемной сутки, не смыкая глаз, — потому голос его звучит вяло и безразлично. Он идет за сопровождающим стражником, устало опустив плечи, но вдруг резко оборачивается ко мне, бредущему следом. — Встретил своих и не сбежал с ними? — в глазах его пробуждается живой блеск, они буравят мою голову, ищут в ней ответы, не дожидаясь, пока я подберу слова. — Разве я пленен, чтобы сбегать? — отвечаю вопросом на вопрос. — И то верно, — усмехается и отводит глаза, а я чувствую себя так, словно, отвернувшись, он вынул из меня незримое копье своего проницательного взгляда, и обмякаю, расслабляясь. Наверное, спокойствие и облегчение передаются мне от Теодора, чьи руки теперь свободны от загадочного сундучка. Сомнения в правильности выбора утекают, и вот я уже верю, что столкновение с Алинвиром не принесло бы ничего хорошего. Или просто боюсь этой встречи? Мы не были друзьями, отнюдь — Алинвир возглавлял негласный союз недовольных мною, затаив обиду за расторгнутую помолвку, но прикрываясь интересами королевства. С чего бы ему сейчас обрадоваться моему воскрешению из небытия и стараться вернуть меня ко двору? Смутная догадка сухим зерном падает в почву моего сознания. Не хочу подпитывать ее сомнениями — сколько зерен подозрений проросли в душе за три года рабства, скольких я обвинил, но принесло ли это облегчение? Вытащило ли меня на свет из мрака заточения и безумия? Невольно качаю головой, чтобы освободиться от тревожных мыслей, однако Алинвир, улыбающийся миртовскому вельможе, не идет у меня из головы. — Как давно Дамрития заключила перемирие с моим государством? — тихо спрашиваю Теодора, уже выходя следом за ним на широкую придворцовую площадь. — Никакого перемирия нет, — юноша пожимает плечами. — Наши люди удерживают кусок леса у Белых гор, не желая отступать, — он хмурится, силясь вспомнить название местности, от звучания которой у меня изумленно расширяются глаза. — Ты ничего не знаешь, верно? — Теодор качает головой почти с сочувствием. — Сколько лет ты провел в Альбрасе? Не хочу говорить об этом, сейчас мысли захвачены другим. Белые горы — самый северный край моей земли, с ледников их берет начало Маэлин — великая река, несущая свои воды до самой Мирты, где широким устьем впадает в море. Как попали туда дамритийские войска — это место слишком далеко от границ Великого леса. Как южане прошли через всю мою страну и зачем? Они не поднимались вверх по Маэлин — преодолеть ее стремительное течение в верховьях не под силу гребцам. Не пришли по морю: Дамрития — приморская держава, тем не менее имеет слабый флот, большинство кораблей в гаванях Альбраса и Мирты — иноземные купеческие суда. Южане пришли сушей, прорвались через Скрытые Врата — перевал, разрезающий Опоясывающие горы, что всегда тонет в тумане и дождях, испещренный гиблыми щелями и обрывами. Лишь эльфы знают тропу, лишь избранные посвящены в магию, способную поднять на время облако, лежащее на Вратах, и открыть дорогу. Но в тот роковой день целое войско людей прошло по тайной тропе, не оставив шансов пограничным патрулям и не позволив им даже отправить весть о вторжении. Та война прокатилась по моим лесам волной столь стремительной, нигде не встречая должного ответа, что, казалось, еще утром я узнал о прорыве Врат, а вечером уже лишился матери, глаза, руки и самого себя. И вот теперь южане, нежданно пришедшие из далеких земель, миновавшие обширные степи кочевников, разделяющие наши государства, за считаные недели захватившие Великий лес, оказались в окружении в отдаленном лесном наделе, по совпадению принадлежавшем роду Алинвира. А я встречаю его здесь, во дворце, с лицом удовлетворенного дельца. За годы рабства, когда мой разум был лишен новых впечатлений и одурманен болью, я стал слишком глуп. Мне трудно собирать воедино обрывки мыслей, которые подобно догорающим клочкам бумаги беспорядочно летают в голове, обжигая, но не служа источником света. Мне хочется поймать, но не проникнуть в собственный разум, я лишь сжимаю ладонями голову, которая от напряжения наливается тяжестью. Не надо думать об этом сейчас, не хочу, чтобы приходил приступ, только не перед Теодором. Я и так слишком жалок в его глазах, очень жалок. — Что с тобой, эльф? — прорывается сквозь гул в ушах его насмешливый голос. — Не хочешь в кабак? Тебе не обязательно веселиться — просто посмотри, как это делаю я! С трудом нахожу взглядом, окутанным пеленой, его лицо: губы растянуты в широкой улыбке, глаза смотрят с вызовом, как всегда. Теодор говорил что-то про кабак, верно, я слышал краем уха. Он перевел дух после затяжной волнительной аудиенции и теперь желает праздновать. Голос Теодора и его улыбка приводят меня в чувство, тягостная боль в голове откатывается, забивается в угол черепа притаившимся зверем. Оглядываюсь вокруг — мы уже далеко от дворца, оставшегося золотиться в вечерних лучах на вершине высокого холма. Я плелся за своим хозяином, не замечая, как прохожу квартал за кварталом. Наших мечников нет рядом, кажется, Теодор, расставшись с сундучком, отпустил охрану. Но не меня. Мы стоим на одном из множества холмов, занятых Миртой, улицы скатываются под склон вместе со зловонием сточных канав — здесь, на вершине, ничто не мешает теплому ветру нести запах цветущих весенних степей и далеких фруктовых садов. Я смотрю то на розовый край неба за спиной Теодора, то на его волосы, бьющиеся в порывах ветра, а щеки ласкает жар согретых за день каменных стен домов вокруг. Отчего-то мне так хорошо сейчас, все тревоги тают в душе, и на требовательное: «Ну пойдем же!» — отвечаю нежданной улыбкой, и Теодору нравится это — вижу по его глазам.

***

— Я здесь впервые, — говоря, Теодор смотрит мимо меня ищущим взглядом, нетерпеливо постукивая пальцами по полированному столу дорогого кабака. — Но мои друзья хвалили это место. Говорили, здесь красивые шлюхи. — Наконец, он переводит на меня взгляд, чуть приподнимая брови. Мне нечего ответить, молча опускаю взгляд на кружку пива перед собой, которого не просил. — Эй! — Теодор, уже захмелевший, бесцеремонно толкает мою руку, привлекая внимание и заставляя вновь посмотреть на него. — Ты хочешь шлюху? Я заплачу за тебя, — с довольным видом он откидывается на спинку стула и начинает напоказ отстегивать кошель от ремня. — Нет, — стараюсь отвечать как можно бесстрастнее и короче. Я вдоволь наговорился с ним за эти дни, никогда еще мой голос не звучал так часто. Теодор обладает удивительным талантом заставлять отвечать себе — не пытками, а тайными уловками выведывая что-то обо мне. Как бы я ни силился придерживаться молчания, слова будто сами вырываются из горла, и разговор затягивается. — Безразличен к женщинам? — он смотрит лукаво, так, словно сам знает ответ. Я могу лишь отвести взгляд, пока меня окатывает холодом — ну как он узнал? Этот высокомерный отпрыск бургомистра столь проницателен, что мне совсем неуютно под его взглядом. Порой кажется, он уже знает обо мне все, а спрашивает лишь для насмешки. — Нет. Просто все люди отвратительны мне, — выпрямляюсь и смотрю в его глаза, не отрываясь. Теперь его черед опустить глаза, едва заметно уязвленно сжав губы. Впервые я переиграл Теодора в этой непонятной игре. Я ожидаю удара в наказание за дерзость и уже мысленно готов вывернуть его тонкое запястье, выбивая из руки плеть, но расплатой мне служит ночь на лежанке у двери его номера в гостинице, предусмотрительно притворенной неплотно. Даже подушка, которую я вдавливаю в голову, закрывая уши, не спасает от невыносимых похотливых стонов, доносящихся из-за двери. Не могу уснуть и сбиваю серую простыню в комок, а член мучительно упирается в соломенный матрас, сочась смазкой. Я готов вырвать себе руку, которая против воли настойчиво тянется к паху. Наконец не выдерживаю и подхожу к окну, раскрывая дребезжащую створку в надежде, что холодный ночной воздух остудит меня. Так стою, дрожа всем телом, пока шлюха со звонким смехом не покидает номера и стук наглухо захлопнутой двери не дает мне понять, что пытка окончена. Теодор просыпается поздно, когда солнце давно встало, и лишь следом за ним — я, от бесцеремонного тычка коленом в спину. Подскакиваю, продирая глаза, которые норовят закрыться обратно из-за слепящего света, заливающего коридор, ощупываю вещи, растерянный тем, что застигнут врасплох. Член в штанах противно липкий, даже во сне мои желания не оставляют меня в покое. Спустя время молча едем вдвоем по тракту. Я смотрю по сторонам, радуясь волнению уже высоких трав в лугах. Насколько окрестности Мирты краше Альбраса, глаз отдыхает на неброской пестроте полевых цветов и зелени полей, убегающих к горизонту. Я не хочу возвращаться назад, чувствую себя проигравшим, отказавшись от идеи сбежать здесь, но утешаюсь мыслью о большом жаловании, обещанном за охрану племянника бургомистра. Смотрю на него невольно: Теодор красив бесспорно, мне нравится его лицо, шея, плечи, как он держится прямо в седле, как волнистые темные волосы едва движутся на ветру, лаская его скулы и щекоча нос. Теодор слегка улыбается чему-то своему, на мгновение сбросив маску надменности и превратившись в живого человека, осязаемо близкого и непреодолимо далекого для меня. Слишком увлекаюсь разглядыванием и пропускаю момент, когда он резко поворачивается и ловит мой восхищенный взгляд за секунду до того, как я прячу его под личиной должного безразличия. — Как тебя зовут, эльф? — Неожиданный вопрос. — Дэлари. — Разве это имя? — Теодор щурится с сомнением. — Прозвище, скорее. Не думаю, что родители могли назвать свое дитя «злобным духом». — Откуда ты знаешь значение? — я поражен в который раз. — Я дворянин, — Теодор гордо вскидывает голову. — Я много учился и знаю языки. — И мой язык? — не сдерживаю довольной улыбки. Мне кажется сейчас, будто одно упоминание эльфийского языка, которого я не слышал четыре года, развеивает мое одиночество. — Да, немного, — Теодор улыбается мне в ответ. Мне хочется спросить его, читал ли он что-то из моих любимых поэм, но не решаюсь. — Так как твое имя? — снова спрашивает юноша. — Можешь называть меня Эйне, — разомлевший на миг от ласкового ветра в волосах и от его теплой улыбки, невольно приоткрываю душу, о чем жалею уже через мгновение. Эйне — так звала меня только матушка. Даже те, кто был близок со мной, обращались лишь «Ваше Величество». Даже Калему я не сказал своего истинного имени, так чем эту честь заслужил Фаракоз? Желая реванша за оплошность, за выпорхнувшую личную тайну, которую уже не вернешь, считаю возможным спросить о том, что интригует меня уже давно: — Что означает твоя татуировка за ухом? Теодор нервно дергает плечом, резко оглядываясь на меня, но отвечает: — Я не знаю, — не лжет. Затем отводит глаза и добавляет: — Она связана с моей матерью. Она… Он вдруг вскидывает на меня напряженный взгляд и стискивает челюсти так, что желваки играют под гладкой кожей. Теодор сожалеет о сказанном не меньше меня, реванш взят. С той минуты между нами вновь встает отчуждение, которому я рад. Неприязнь предсказуема, тогда как дружба может быть опасной уловкой, на которую я попадался не раз в прошлой жизни. До того, как весь мир возненавидел меня и я забыл, что такое дружба. Не успеваю спуститься с коня, въехав в лагерь, как Калем бросается ко мне, сжимая в удушающих объятиях. Он стал таким сильным, мой маленький мальчик. Упираюсь носом в его родную лохматую макушку, и мне чудно, как облегченно расправляются мои сжатые тревогой плечи, будто общество ребенка дарит чувство безопасности, которого я был лишен в поездке в Мирту. Сейчас только понимаю, насколько устал от всего и желаю покоя. Калем обнимает меня так крепко, будто я отсутствовал месяц, а не два дня. — Как ты провел это время, Листочек? — спрашиваю мягко, отрывая его от себя. — Она злая, — мальчик хмурит светлые брови и смотрит исподлобья в глубину лагеря. — Дария обижала тебя? Что она сделала? Калем пожимает плечами. — Просто злая. Она не любит тебя, — он смотрит мне в глаза так, словно это откровение должно поразить меня. — Меня никто не любит, — не могу удержать усмешку. Нашел чем удивить. Как раз в это время Дария гордо шествует по лагерю и бросает на нас выразительный взгляд. И чего это она? — Дария, прислужи мне! — раздается приказной голос Теодора, приоткрывшего полог своей палатки, и девушка с готовностью бросается туда, забывая обо мне. Я счастлив, что все оставили меня, и с радостью иду в нашу маленькую палатку. Мне не терпится расспросить Калема, что именно говорила служанка обо мне, чем проявила свою злость, но стоит ли? Хочу ли это знать? Кто такая эта Дария, чтобы я печалился о ее расположении? Хозяйская подстилка, ничем не отличимая от кабацких шлюх Мирты. Вот только сама Дария так не считает. Ее лицо вспыхивает, как от оскорбления или пощечины, когда следующим утром Теодор приказывает ей ехать отдельно, а меня заставляет сесть в свою карету, чтобы «поговорить об эльфах». Он и правда говорит об эльфах всю дорогу, вспоминает язык, произнося слова с ужасным акцентом, спрашивает о городах, о традициях, высказывает свои умозаключения — они по-своему забавные, интересно узнать, что думают о закрытом эльфийском королевстве просвещенные чужестранцы. Я невольно улыбаюсь его выводам, но так, чтобы не обидеть и не сбить с откровенного настроя, — увлеченный чем-то Теодор пленяет меня своей живостью, блеском глаз, взволнованным трепетом густых ресниц. Это совсем не тот племянник бургомистра, чей подбородок стремится вверх вместе с презрением ко всему живому. Рассказываю, когда он просит, осторожно, чтобы не выдать осведомленностью свой высокий статус, но охотно. А сам выведываю исподволь, что он знает обо мне истинном, о короле Великого леса. Так я узнаю, что короля Эйнеэрина считают умершим, а его наследник Лендиэль вступил в брак. Не знаю, что ранит меня сильнее: то, что у моего племянника родился сын, или то, что его женой стала дочь Алинвира. Он сделал то, что я должен был, но не смог: защитил страну, сберег честь, родил наследника великого рода. Не потому ли судьба заслуженно посадила Лендиэля на трон, а меня в эту карету — залечивать сквозные дыры в душе кратким мигом душевной близости с тем, кто презирает меня сильнее всех? Наговорившись вдоволь, Теодор вспоминает о том, какие последствия несет долгая тряска для его здоровья, и ложится на сиденье, зарываясь в подушки. Утомленный и разморенный послеполуденной истомой, он вскоре проваливается в дрему, сладко сопя. Такой внезапно доверчивый и безоружный — я думаю об этом, а сам не могу оторвать от него взгляд: от по-детски пухлых губ, чуть приоткрытых, от влажных ресниц, от твердых загорелых скул. Я хотел бы выскользнуть из кареты ненадолго, подойти к своему ребенку, скучающему в телеге среди мешков, но боюсь потревожить сон Теодора и разрушить чарующий момент. Потому лишь машу Калему рукой из окна, надеясь, что он увидит меня в клубах дорожной пыли. Мы скоро уже будем дома, Альбрас совсем близко. Реку, то приближающуюся к дороге вплотную, то убегающую вдаль, окружают зеленые плантации и сады. Но дальше, если посмотреть с возвышенности, видны бежевые проплешины песков, у самого горизонта сливающиеся в единую гладь пустыни, да черные пятна зарослей колючего кустарника. За окном проносится поместье Бриатосов — отворачиваюсь, в груди колотится, и я рад, что Теодор спит и не видит моего страха. Уже к закату барон просыпается, сладко потягиваясь, и наконец приказывает сделать остановку. До Альбраса пара часов езды, но резко падающая на южные земли тьма не позволяет двигаться дальше. С облегчением выхожу из кареты, разминая затекшую спину, вижу Калема, едва живого после долгой дороги, обнимаю его за плечи и спрашиваю: — Видел что-нибудь интересное, пока ехал? — Много чего, — он отвечает, чуть надув губы, хочет скрыть обиду, понимая — я не по своей воле трясусь в карете с Фаракозом, а выполняю службу. После краткого ответа Калем смягчается и выливает на меня бесконечный поток торопливых, взволнованных слов о том, что он видел и о чем хотел сказать мне за целый день в пути. Их так много, что уже жалею, что спросил, смеюсь и шутливо закрываю уши руками, Калем смеется в ответ, но не перестает болтать уже в палатке и ночью, когда звезды загораются в бесконечно высоком небе над пустыней, плоской в этом месте настолько, что кажется, ее и нет вовсе, а есть лишь один черно-звездчатый небосвод, куда ни глянь вокруг. Его перебивает Дария, вдруг появляющаяся в свете крохотного костерка перед нашей палаткой. Пышные волосы девушки собраны, что нечасто можно увидеть, будто сегодня у нее нет планов кого-то очаровывать своей потрясающей кудрявой копной. — Иди к барону, демон, он зовет, — говорит, поджав губы, смотрит свысока нарочито. — Что случилось? — Господину Теодору страшно. — Дария передергивает плечами и торопливо уходит, не забыв обдать холодом неприязненного взгляда и меня, и Калема. Усмехаюсь под нос, велю Листочку ложиться спать и отправляюсь к палатке Теодора. Еще издали видно сквозь грубую ткань полога, что внутри горит множество свечей, — выспавшись по дороге, хозяин не собирается тратить ночь на сон. Это заметно и по его воодушевленному лицу, в котором нет и тени страха. Теодор одет в розовую рубашку, что приглянулась мне в Мирте, верхние пуговицы расстегнуты, под сбившимся на бок воротом замечаю выступающую ключицу, обтянутую гладкой блестящей в свете свечей кожей. Отчего-то этот крошечный нагой участок кружит мне голову и заставляет дышать чаще. — Что тебя напугало? Какой-то шум? — спрашиваю, стараясь не смотреть в вырез его рубашки. По лицу Теодора проносится тень непонимания. — Дария сказала мне, что ты напуган и зовешь меня, — поясняю. — Ах да, — словно припоминает он и отмахивается. — Уже прошло. Присядь, поешь со мной. Теодор указывает рукой на низкий столик, заставленный тарелками с закусками. — Я не голоден, — тихо говорю, присаживаясь к столу напротив юноши. — Не отказывайся, пожалуйста, Эйне. Имя режет слух, а ласковый голос рвет сердце. Слегка приподнимаю взгляд и сталкиваюсь с его глазами, для вида беру кусочек сыра с тарелки. Все ясно без слов. От огня в непривычно темных глазах Теодора меня охватывает жар. Когда он, едва заметно смущаясь, невольно касается рукой шеи, мое дыхание сбивается. Он нравится мне, очень нравится, и знает это. Мои пальцы сжимают сыр с такой силой, что он крошится на стол. Теодор сглатывает и приоткрывает рот, пухлые губы вздрагивают, лицо горит. Он поднимается и обходит меня со спины. Выпрямляюсь и вдыхаю глубоко, в ожидании. Чувствую кожей, как он подходит сзади, легким движением убирает волосы с моего плеча и склоняется к голове, а рука мягко сжимает мою шею сбоку, слышу его дыхание над ухом, совсем близко. По телу бежит дрожь, словно разряд молнии. Неистово желаю его прикосновений, отклоняю голову в сторону, освобождая доступ к шее, на которой лежит горячая крепкая ладонь Теодора. Он сжимает ее чуть сильнее, и меня пронзает ужас. Глаза застилает кровавая пелена, в ушах грохочет хохот господина. Я чувствую жар его тела позади себя, чувствую его руку, душащую меня, все размывается, теряет очертания, тонет в красном свете, и только ужас ощутим четко, только ярость. Я буду прокручивать этот момент в голове сотни раз, терзаясь, что заставило меня обезуметь, поверить, что я в комнате с господином: властная настойчивость прикосновений, шумное дыхание или твердый бугор возбужденной плоти, упирающийся в спину? Но сейчас я не гадаю об этом, знаю только одно — мне надо вырваться, освободиться, избавиться от мучителя раз и навсегда, пока он вновь не причинил мне боль. Вскакиваю рывком, скидывая руку Теодора и опрокидывая его на пол, наскакиваю сверху, прижимая грудь коленом, а стилет искрой влетает в мою руку — выдергиваю его так резко, что разрезаю шнурок и коса распускается, волосы рассыпаются по телу поверженного юноши. Глаза Теодора расширяются, он судорожно глотает воздух, когда стилет прикасается к его коже, и шепчет: — Не надо, прошу тебя, не надо… Я вижу трепет его гортани и пульсацию сосудов под тонким клинком, вижу, как рука моя, дрогнув, оставляет на шее длинный росчерк — стилет режет девственно гладкую кожу Теодора. Вид крови отрезвляет меня окончательно, уже осознавшего, какую безумную ошибку совершил, я опускаю руку, и клинок беззвучно падает на земляной пол палатки, а сам отползаю в сторону. Освободившись, Теодор со сдавленным всхлипом вскакивает на ноги и отстраняется к двери, пятясь спиной. В его расширенных глазах страх, ужас, паника? Обида. Он смотрит на меня с обидой, рвущей мне душу на части. «За что?» — написано на его искаженном от боли лице, когда он прижимает ладонью разрез на шее, а кровь струйкой бежит по его запястью и капает на рубашку, темным пятном впитываясь в шелк. За что? И правда, за что? Я сижу на полу, свесив голову, волосы закрывают лицо, но я вижу сквозь эту завесу, как Теодор торопливо отодвигает полог двери, все это время не выпуская меня из виду. Какая-то часть меня рвется догнать его, сгрести в охапку, молить о прощении, слизывать кровь и залечивать рану. Но демон Дэлари говорит сталью: — Никогда не прикасайся ко мне так, не смей прикасаться ко мне никогда! — Голос совсем чужой, плечи передергивает, как от удара плети. Сжимаю зубы до скрежета, гнев не проходит, а сожаления душат. Мне хочется разрыдаться, оставшись одному, но лишь упираю пустой взгляд в землю, ожидая, когда стражники придут за мной.