Покинуть Альбрас

Сижу на земле, свесив голову, и не нахожу сил подняться. Не думаю о том, что причинил вред Теодору, не тревожусь о том, что могу быть наказан, — душу рвет единственная мысль: я отверг ласку того, кого так сильно желал, обманувшись видениями прошлого. Значит ли это, что я навсегда останусь одинок? Не потому, что никому не нужен, а потому, что мое собственное тело и искалеченный разум отторгают любовь. Неужели, испытав столько мук, я обречен провести остаток долгой эльфийской жизни один, страдая от страстей и мечтаний? Не коснуться губ, не ощутить тепла кожи — никогда? Мне хочется завыть от тоски. Обхватываю плечи и впиваюсь в них ногтями. Я так хотел обнять Теодора, но в моих руках навеки только собственное тело. Самосожаление — моя беда, стоит задуматься о своей судьбе, как оно заполняет сердце без остатка, затмевая все другое. Бессильно сижу и оплакиваю свое горькое будущее, когда должен бежать, — я едва не убил хозяина, стоит ли говорить, чем это грозит мне и моему ребенку? Вскакиваю на ноги, подхватывая стилет, и делаю шаг в сторону выхода из палатки, но за пологом кто-то есть. Я готовлюсь к бою, выставляя перед собой клинок, но это оказывается Теодор — один, без охраны. Его лицо бледное, а глаза, напротив, покрасневшие, на раненой шее намотана цветастая шелковая ткань с кистями. Я без раздумий прячу оружие — хватит ему страхов. Желваки ходят на щеках Теодора, голос дрожит, когда он говорит негромко, стиснув зубы: — Ты все еще здесь? Пошел вон отсюда! Вон! — Он указывает рукой на вход, и я, слабо кивнув, выбегаю прочь, не глядя на него. Бросаюсь к своей палатке. Надо поднять Калема и исчезнуть из лагеря, пока Теодор не осознал, какой урон и оскорбление я нанес ему совершенно незаслуженно. До Альбраса недалеко, мы доберемся пешком. А потом… Я не думаю о том, что будет дальше. Как-нибудь выживем, нам не привыкать. Все, что я делал, какие решения принял в этой поездке, кажется мне ошибкой: упустил шанс сбежать в Мирте, позже возможность уйти с эльфами, сблизился с Теодором, открылся ему и заставил его возненавидеть меня — каждый шаг отдалял меня от цели. Глупец, я вернулся к тому, с чего начал: без работы, без покровительства, вынужденный скрываться — я снова в Альбрасе с ребенком, которому подарил мечту и разрушил ее. С этими мыслями ныряю в палатку и осторожно беру руку Калема, теплую со сна. — Эй, проснись, надо уходить, — шепчу и трясу спящего мальчика, когда слышу шорох снаружи. Резко выскакиваю из палатки и сталкиваюсь лицом к лицу с Дарией. Она встает поодаль, вздернув подбородок и скрестив руки на груди. — Сбежишь сейчас — все поймут, что ты ранил хозяина. Что? Откуда ей известно, что случилось между мной и Теодором? Ах да, это ее шалью была замотана его шея. Отчего-то мне становится неприятно, что Теодор обратился за помощью к Дарии, пожаловался на меня не кому-то, а дерзкой служанке. Ревностное чувство вспыхивает на миг — мне не нравится, что она так близка к нему. Лишь когда оно гаснет, я начинаю понимать смысл сказанных Дарией слов и недоуменно смотрю ей вслед. — Он прислал тебя? — меня осеняет смелая догадка. Дария оборачивается и уклончиво пожимает плечами, а затем быстро уходит в темноту. Из палатки вылезает на четвереньках и с закрытыми глазами Калем. — Спи пока, ничего не случилось, — успокаиваю его, поглаживая спину, а сам смотрю не отрываясь туда, где скрылась Дария. Значит, никто не знает, что я напал на Теодора, кроме нее, и не узнает, если я не выдам себя. Хорошо, теперь это ясно. Но почему? Фаракоз решил пощадить меня? Я отверг близость, нагрубил и в безумстве едва не вскрыл ему шею. Он не ответил мне ничем: ни ударом, ни плетью, ни словом — вместо этого прислал служанку с предупреждением. Должно быть, я слишком плохо знаю Теодора, да что там, я не знаю его вовсе — мое мнение о молодом бароне основано, скорее, на моих домыслах и предвзятых догадках, но все же жду от него хоть какого-то ответа. Однако его нет и на следующий день. Не обменявшись ни словом, мы выезжаем в сторону Альбраса. Оставшийся короткий путь Теодор смотрит сквозь меня в сторону, компанию ему составляет Дария. Наконец я могу ехать рядом с Калемом и отвечать на его бесконечные вопросы, но мысли далеки, порой я ловлю себя на том, что совсем не слушаю его, а лишь бездумно киваю. Сердце наполняет смесь сожаления, нарастающей тревоги перед неизбежной расплатой и печали по утраченной близости с Теодором. Хоть и странно признавать это, но я привязался к молодому барону, даже его заносчивость уже не раздражает меня так. С этими чувствами провожу следующие дни, когда мечусь от окна к двери. Молчание Фаракозов изводит — мне не присылают ни письма, ни посыльного, ни жалования, ни стражников. А ночами мучаюсь от страсти, что пробудилась от одного прикосновения к моему телу, но не нашла выхода. На шее клеймом горит след от крепкой ладони Теодора, я кладу на это место руку и глажу сам себя, шумно дыша. Грудь вздымается высоко, а пах наполняется тяжестью, и вот я не могу уже стерпеть, возбуждение терзает меня, и я сдаюсь — позволяю себе прикоснуться к члену сначала слегка, а потом сильнее и крепче, сам не замечаю, как двигаю рукой все быстрее, а хриплое дыхание переходит в сдавленный стон. Горячий стыд разливается по щекам, как семя — по ладони. Самоудовлетворение, строго запрещенное эльфам, — удел неудачников и уродов, не способных обуздать тело. Да, я таков, но давно ли я утратил остатки достоинства и разрешил себе это унижение? Четыре года мое тело не знало наслаждения похоти, теперь же я словно спустил его с поводка, как бешеного пса, и оно просит и просит ласки едва ли не каждую ночь. Не знаю, что больше мучает меня после — раскаяние или осознание, как я одинок. И лишь во снах я не один. Мне больше не снятся ни Лорен, ни господин. Лишь Теодор. Спящий разум воображает его запах, питает меня иллюзиями его прикосновений, шепчет его голосом. Я не стыжусь этих снов, ведь не могу управлять сновидениями и позволяю себе наслаждаться спокойной любовью без страхов. Но мое безумство не хочет отпускать меня. Сегодня оно приходит в сон и наполняет его ужасом: в какой-то миг Теодор в сновидении становится жестким, его лицо искажает злая гримаса, он начинает причинять мне боль. Я не могу распознать точно, что происходит, да это и не нужно, важно чувство боли и унижение, от которого я вспыхиваю яростью, бросаюсь на любовника и одним движением легко, как может быть только во сне, отсекаю голову. Горячая кровь заливает все вокруг, пока я ошарашенно смотрю в его мертвые глаза. Вскакиваю в постели в холодном поту. Меня бьет мелкой дрожью, сердце заходится. Нигде не безопасно, всюду страх. Может, мне лучше умереть, чтобы прекратить эту пытку жизнью? После краткого стука дверь распахивается, и в комнату вбегает Калем. По его лицу вижу, что мой облик тревожит его. Калем подходит ко мне, обнимает взлохмаченную голову и пытается утешить: — Это сон. Во сне все неправда, все наоборот. Когда-то эти слова сказал ему я — матушка успокаивала меня так. Вот только в моих нынешних снах нет ни капли лжи, они пугающе достоверны. Опускаю голову на плечо Калема и стараюсь восстановить дыхание. Нельзя нагружать детскую душу горестями взрослой жизни, все должно остаться внутри меня, но боль рвется наружу нестерпимо, а участливая рука Калема на моей голове сводит на нет мое сопротивление. Я утыкаюсь носом в его грудь и дышу рвано, едва не всхлипывая. Как я хочу быть счастлив, если бы ты знал, Листочек… — Не плачь, — тихо шепчет он мне. — Там Грель пришла. О нет, еще и Грель. Подхожу к зеркалу, сглатывая застрявшие в горле чувства, собираю волосы, хлопаю по щекам, покрытым красными пятнами волнения, — лучше я выглядеть не стал, но теперь хотя бы похож на себя, обычного Дэлари. От Грель узнаю, что бургомистр наконец захотел увидеть меня. Тревожное предчувствие вползает в сердце и не покидает до самого дома Фаракозов. Не слабеет оно и при виде недовольного лица барона, сидящего в кресле посреди зала, как на троне. Слева от него стоит на отдалении Бруно, рассматривая свою обувь, а справа — Теодор, положив руку на спинку стула. Мне приятно видеть его, как всегда красивого, в черном камзоле и нежно-сиреневой рубашке с расстегнутой верхней пуговицей. Даже мерзкое послевкусие кошмара с участием Теодора выветривается из головы под его взглядом — меня не обмануть напускной холодностью, я вижу, что он взволнован при моем появлении. Вот только каков мотив этого волнения? — Что ж, эльф, — бургомистр упирается в подлокотник и кладет подбородок на ладонь. Никто в Альбрасе не знает моего имени, кроме одного человека. И это не бургомистр, он по-прежнему зовет меня эльфом. Барон вздыхает с напускным сожалением. — Я нанял тебя охранять Теодора. Как же вышло, что его ранили в твоем присутствии? Он неожиданно хватает за локоть стоящего рядом племянника и выталкивает его вперед грубым рывком, а другой рукой указывает на шею Теодора, где свежий багровый рубец тонкой нитью убегает под шелковый воротник. Чувствую укол в сердце — я своей рукой испортил такую красоту! Мне нечего ответить бургомистру, лишь внутри зашевелилось волнение — Теодор не сдал меня дядьке, не рассказал о нападении. — Ты не справился, — продолжает буднично старый Фаракоз, — потому я не могу заплатить тебе, эльф. Конечно, я не рад этому, но ожидал подобного и считаю справедливым. Теодор тоже считает так — я вижу это по его выразительному взгляду, что сверлит меня. — Но я дам тебе возможность заработать — ты и твой ребенок нуждаетесь в деньгах. От упоминания Калема вздрагиваю, бургомистр своим неприязненным голосом будто пачкает Листочка. Этим людям не стоило бы знать о нем, но ничего не поделаешь. Мне не нравится, что прячется за непроницаемым выражением лица Фаракоза, но не могу понять, что это. Все проясняется, когда он произносит имя. — Бриатос — я хочу, чтобы ты убил его. Над головой словно ударяют в гонг — звенящий гул в ушах заглушает голос бургомистра, а сердце замирает. Малой частью своего сознания, еще способного мыслить, замечаю, как мельком смотрит на дядьку Теодор, — это заявление бургомистра было для него неожиданным, в отличие от новости о лишении меня оплаты. — Нам удалось узнать, — Фаракоз выразительно смотрит на Теодора, который опускает глаза в замешательстве, — что ты бывал в поместье Бриатосов раньше и хорошо ориентируешься в доме. Отправишься в качестве телохранителя Тео, чтобы не привлекать к себе внимания на пути через плантации. По прибытии Теодора в поместье спрячешься в саду, а ночью наш человек откроет тебе вход. Найдешь старика Бриатоса в его спальне, сделаешь все тихо, как ты умеешь. Теодор сбит с толку даже больше, чем я. Он изумленно смотрит на бургомистра. Мне же кажется надуманной причина, по которой я был выбран для этого задания: если подкупленный человек может запустить убийцу, ему ничего не стоит провести того до спальни, так зачем им нужен тот, кто знает дом? И стоит ли говорить, что я провел три года в одной комнате и знаю лишь путь до карцера в подвале? Разве это не известно им, раз знают о моем рабстве все остальное? И зачем убивать Бриатоса во время визита Теодора, навлекая на него подозрения? План действительно лишен логики и преследует одну цель — наказать меня, загнав в ловушку страха? Или так кажется моему разуму, захлебывающемуся в волнах нарастающей паники? Не спорю, я мечтал убить господина, когда ужас перед ним пройдет. Возможно, я счел бы это стечение обстоятельств удачным — сразу достичь двух целей: отомстить и получить долгожданную свободу, заработав недостающую сумму денег. Но страх так и не оставил меня до сих пор — одна мысль о возвращении в дом моего кошмара заставляет задыхаться. — Я не поеду туда, — наконец, мне удается выдавить едва слышные слова осипшим голосом. — Что ты шепчешь, эльф? — бургомистр издевательски усмехается. — Я не стану выполнять эту работу, — говорю уже тверже. — Деньги мне не нужны. Я больше не стану выполнять ваших поручений, прошу меня простить. Вид растерянного Теодора поддерживает меня — не я один против этой поездки. Однако бургомистр не спешит стирать ухмылку со своего лица. Он переводит взгляд на Бруно, тот кивает. — Мы предполагали это, верно, Бруно? Чтобы ты не подвел нас в этом очень важном для нашей семьи деле, как вышло в Мирте с Тео, мы подстраховались, уж прости, эльф. Теодор хмурится и смотрит на дядю с вопросом, и я совершенно не понимаю бургомистра. Но тут по сигналу его руки вступает Бруно, в чьем голосе нет насмешки, как у Фаракоза, он всегда деловит и бесстрастен: — Мы взяли у тебя кое-что ценное и вернем, если Бриатос будет мертв, а господин Теодор невредим, — твоего полукровку. Он будет пока здесь, в этом доме. Это удержит тебя от желания впасть в ярость, сбежать, рассказать кому-то об убийстве или иным образом нарушить волю господина бургомистра. Я подаюсь вперед и теряю дар речи от негодования. Я готов убить их всех в этой комнате прям сейчас, но Калем… Стою, не сдвигаясь с места, сжимая и разжимая кулаки бессильно. Теодор переводит ошеломленные глаза с дяди на меня и отрицательно машет мне головой. Что это значит? Забрать Калема — так подло, это выбивает у меня землю из-под ног, но я вынужден выстоять. На место гнева приходит апатия и обреченность. — Хорошо, я сделаю это, — мой голос спокойный и негромкий. — Прошу вас, не причиняйте Калему вреда. Ненавижу их всех.

***

На следующее утро я подхожу к дому бургомистра в назначенное время. Теодор не так весел, как при отправлении в Мирту, и нет в нем той спеси. Усевшись в карету и убедившись, что нас никто не слышит, он говорит мне холодно: — Я не рассказал дядюшке, что ты ранил меня. Я понимаю, чем был вызван твой гнев, — он приподнимает подбородок, давая понять, что признание вины не уронит его достоинства. — Я неверно истолковал твое отношение ко мне, эльф, и оскорбил своими домогательствами, — Теодор с трудом произносит последнее слово, сжимая зубы. Знал бы он, насколько печальнее тот факт, что он истолковал мое отношение верно, однако я все равно отверг и обидел его. Теперь Теодор вновь зовет меня «эльф», хотя ему известно имя. На душе становится неуютно. Я не знаю, что ответить, а Теодор продолжает: — Надеюсь, ты также сохранишь в тайне, в чем была причина нашей ссоры, — он опускает глаза, между бровей залегает морщинка. Ему неприятно и тяжело это говорить. — Конечно, — отвечаю. А сам размышляю: так вот в чем причина сокрытия моей вины — он не хочет, чтобы кто-то узнал о его «домогательствах». Вовсе не милосердие ко мне заставило Теодора умолчать. Стараюсь прогнать нечаянное разочарование, но оно прорывается наружу в язвительном замечании: — Ты рассказал дядюшке много другого. Теодор вскидывает взгляд: — Да, это я сказал ему, что ты сбежал из дома Бриатосов, — в ответ на мой вопросительный взгляд поясняет: — Я расспросил Самуэля, он узнал тебя по описанию. Самуэль — сын господина. Не могу удержаться от вопроса, хотя не желаю слышать ответ: — Он рассказал подробности о моем рабстве? — В общих чертах, — уклончиво отвечает Теодор, невольно отводя взгляд. Я готов провалиться сквозь землю. Не могу смотреть на него, не могу дышать от жгучего стыда. Он все знал обо мне, о том, как меня топтали и ломали, во что превратилось мое тело и душа, знал с того момента, как встретился с Самуэлем Бриатосом на первой стоянке, но не подал виду. И не побрезговал мною, когда сделал шаг навстречу близости. Или же после того, как узнал мое прошлое, решил, что я гожусь лишь для таких утех, но я дал отпор, и теперь… Он чувствует себя виноватым? Не может быть, все лживо. Поднимаю на Теодора глаза, осознавая, как ошибался в нем. Как же легко меня обмануть — измаявшись от одиночества и людской злобы, я готов любую улыбку и теплое слово расценить как симпатию. — И да, — продолжает Теодор сбивчиво, — это я сказал дядюшке, что сына ты ценишь превыше всего. Но это была не моя идея забирать твоего ребенка, это даже в голову мне не пришло. Поверь, — он смотрит искренне, но я не хочу больше обманываться. Вижу по глазам Теодора, что он замечает мою злость, потому продолжает оправдываться, будто я нуждаюсь в его объяснениях. — Дядюшка требует, чтобы я рассказывал ему все, что выведал. Он мой покровитель, — Теодор разводит руками, — я не могу отказывать ему, перечить. — Выслуживаешься, а иначе что? — не удерживаюсь от издевки. — Я его наследник, но мой статус… — Теодор слишком откровенен, будто не понимает, что наша душевная близость, достигнутая в пути из Мирты, утрачена навсегда. — У дядюшки нашелся сын. Да, он незаконнорожденный. Будь я родным сыном, мой статус был бы выше, но я племянник, и с бастардом мы наравне — таковы законы Альбраса. Любая моя провинность — и дядюшка вычеркнет меня из завещания. Я лишусь всего, ведь я сирота, — Теодор заглядывает мне в глаза. — Ты, верно, знаешь, что значит лишиться всего? Самуэль сказал, что ты был из знати. Да я и сам это вижу, Эйне. Значит, ты должен понять меня. Эйне? Он снова вспомнил мое имя? Я смягчаюсь, не могу не попадать под влияние этого юноши. То ли он столь умелый обманщик, то ли я вновь ошибаюсь. Неужели он простил мне рубец, изуродовавший его идеальную шею? Неужели правда считает, что сам виноват в моем чудовищном поступке? Что ему нужно от меня теперь, когда он уверен, что мне отвратительны его ухаживания? Дружба? Поддержка? Я совсем запутался, а взгляд мой так и цепляется за след от разреза. Мы настолько близко в карете, сидим друг напротив друга, и моя рука сама тянется к рубцу. Я осторожно провожу по нему пальцем и спрашиваю: — Болит? Теодор вздрагивает, глаза его распахиваются, но не сбрасывает руки и отвечает тихо: — Уже нет. — Прости меня за это, — слова срываются с губ неожиданно легко, хоть и почти не слышно. — Да, — Теодор кивает и кладет ладонь на мою руку, аккуратно отнимая ее от своей шеи. В воздухе повисает неловкость. Теодор держит мою руку и смотрит вниз, я в смятении смотрю в окно, где мелькают залитые солнцем поля. Я так хочу его, все внутри меня трепещет от близости, но вынужден оттолкнуть — для его же безопасности. Я безумен, мой удел — одиночество. Чтобы отвлечь, спрашиваю: — Разве семьи Фаракозов и Бриатосов не дружны? Мне показалось, что вы с Самуэлем хорошие приятели, — а сам невзначай убираю руку из теплой ладони Теодора. — Да, дядюшка приказал мне дружить с Самуэлем, проводить с ним время. — А теперь бургомистр хочет смерти его отцу? Я никогда не интересовался причинами убийств, которые мне поручали. Мне было безразлично, и, полагаю, любопытство такое неуместно. Но сейчас — особый случай, речь идет о господине, а не о незнакомце. — Самуэль тоже этого хочет, — Теодор слегка усмехается. — Это он проведет тебя в дом, Бруно договорился с ним. Никто больше в поместье не знает о готовящемся убийстве, слишком деликатное дело, чтобы посвящать слуг. — Сын участвует в заговоре? — я поражен. — Да, военная хитрость — «предательство внутри», — Теодор опускает локти на колени и придвигается ко мне, — здесь в Альбрасе очень любят этот прием. Зачем идти напролом, когда можно найти того, кто откроет ворота изнутри. Всегда в стане противника есть тот, кому проигрыш тоже выгоден. Дядя в совершенстве владеет этой хитростью. Я не могу понять, что означает улыбка, играющая на губах Теодора, это восхищение или насмешка? Вглядываюсь в его лицо, а он продолжает: — Дядя хотел купить плантацию Бриатоса, но она стоила слишком дорого. — Теодор разводит руками. — Тогда они пошли проторенным путем — Бруно устроил бунт. Поместье сразу рухнуло в цене — кому нужна разоренная земля без рабов? Дядюшка предложил неплохую цену, он был уверен, что Бриатос согласится на продажу. Но старик оказался упрямым. Тогда я узнал от Самуэля, что он не прочь избавиться от имения, — Самуэль не хочет быть плантатором, мечтает стать магистром и служить в Мирте при дворе. Он присмотрел особняк возле королевского дворца и даже невесту подыскал. Всему этому мешает лишь отец. Когда ты убьешь его, Самуэль унаследует земли и продаст их дяде, как тот и хочет, а сам уедет в Мирту с большими деньгами. — Зачем бургомистру разоренное поместье? Больше всего я изумлен тем, что своей свободой оказался обязан Бруно, устроившему бунт. — Дядю не интересует кукуруза и виноград. Он ищет нечто иное, скупая земли вокруг Альбры. Я не могу сказать тебе большего, потому что это может стоить нам обоим жизни, как и твоему сыну, — глаза Теодора не лгут, он верит в то, что говорит. — А Самуэля ты и сам увидел бы и все понял, так ведь? Он смотрит с надеждой, хочет довериться мне, но зачем мне это? Я не хочу рисковать, не хочу знать тайн бургомистра. Пора заканчивать разговор. Но Теодор вдруг порывисто хватает мою руку и сжимает до боли крепко. Я чувствую, как он дрожит, ему страшно. Как он одинок, бедный мальчишка, — я, убийца, едва не перерезавший ему шею, кажусь надежнее родного дядьки. Может, мне стоило сдержаться, но в тот миг я отдаюсь на волю чувств и стискиваю его в крепких объятиях. Теодор дышит часто, упираясь лицом в мое плечо. Уверен, сейчас он совсем не думает о похоти, а вот мое тело предательски отзывается. Я наконец могу почувствовать запах волнистых волос, а не воображать его, и он сводит меня с ума. Все в Теодоре потрясает меня и сводит с ума. Если я причиню ему вред еще раз, я отрежу себе руку. Ласково касаюсь губами рубца на его изогнутой шее. Теодор поднимает на меня затянутые поволокой глаза, и в этот момент карета останавливается. У ворот поместья нас встречает сам Самуэль Бриатос. Увидев меня, он криво улыбается. Я стараюсь не думать о нем, не заострять внимание, а озираюсь по сторонам и молю богов, чтобы знакомые места не довели меня до приступа или неуправляемой ярости. От моего здравомыслия зависит благополучие Калема и, пожалуй, Теодора. Я должен сделать то, для чего сюда приехал. Разве убить господина — это не то, чего я желал столько лет? Делаю глубокий вдох, чтобы восстановить равновесие, и, следуя указаниям Самуэля, пересекаю сад и прячусь до ночи в заброшенном, неухоженном розарии. Упадок, в каком пребывает поместье, вызывает во мне смешанные чувства. Вместо злорадства я ощущаю скорее подавленность и горечь. Ненависть к господину давно потеряла остроту, но, конечно, не исчезла — этого не случится вовек. Однако в глубине души ощущаю крупицы чего-то, напоминающего сочувствие, — история о предательстве единственного сына поразила меня. Должно быть, это справедливо и закономерно: чудовище, каким несомненно был господин, породило другое чудовище. Но подлость, в которой я вынужденно принимаю участие, не могла оставить меня равнодушным. А то, что в это с юности впутан Теодор, кажется мне и вовсе преступлением, хотя, воспитанный бургомистром, он не знает другой морали. До ночи я разглядываю от скуки небо, считаю облака и черных птиц, кружащих над полями и сгоревшими виноградниками, и гадаю, что же может искать бургомистр, о чем нельзя говорить? Не связано ли это с тем таинственным сундучком, что отвозил Теодор самому королю? Не связано ли с этим необъяснимое возвышение семьи Фаракозов, бывших раньше мелкими баронами, но в одночасье получивших власть над целой областью, включающей Альбрас и пойму Альбры — огромные территории, которыми в моем государстве могли бы управлять феодалы не ниже герцога. Меня всегда удивляло, что должность бургомистра в Дамритии была наследной, — именно за нее со всеми вытекающими привилегиями боролся Теодор со своим незаконнорожденным кузеном. Мои размышления прерывает осторожный скрип потайной двери. Не вижу в темноте человека, открывшего ее, но с готовностью ныряю внутрь. Сердце ускоряет ход. Вот и пришло время отдать долг господину. Я иду за Самуэлем, торопливо крадущимся по слабо освещенному дому. Издалека слышен шум голосов, смех, стук посуды — званый ужин в разгаре. Я рад, что Теодор не единственный гость Бриатосов сегодня, меня беспокоило, что убийство хозяина могут связать с его приездом. Но, к счастью, моим нанимателям хватило ума приурочить преступление к дню рождения Самуэля, и дом полон богачей. В узком коридоре он поворачивается ко мне и говорит: — Иди к нему в спальню, он недавно ушел из-за стола. Когда все сделаешь, поднимись в столовый зал и подойди к своему хозяину, чтобы мы увидели, что все готово. Не бойся, здесь тебя никто не помнит, кроме меня и отца, все слуги сменились после бунта. Я полон решимости, когда захожу в спальню, и сразу же обнажаю кинжал. Должно быть, мне было бы приятно увидеть мучения господина, но его приказано убить быстро и тихо. Комната пуста. Я недоуменно оглядываю углы, слабо освещенные несколькими свечами в громоздком литом подсвечнике, стоящем на тумбе возле широкой кровати. Еще один такой же подсвечник стоит по другую сторону от ложа, но в нем нет свечей — видно, что господин вынужден экономить на всем. Слышу плеск воды в смежной комнате и понимаю, что мой мучитель принимает ванну. Сажусь на заправленную шелковым покрывалом кровать и терпеливо жду. Не могу себя заставить идти в ванную и увидеть его голым. От одной этой мысли меня передергивает. Господин плещется долго, и я начинаю терять самообладание, треплю край одежды в волнении, играю кинжалом. Наконец, дверь открывается, и я вижу его. Сначала ничего не чувствую: ни ярости, ни страха. Тишина внутри. Но все меняется, стоит господину воскликнуть изумленно: — Мотти? Ты?! «Мотти» — игрушка по-эльфийски. Я забыл это прозвище, что он дал мне вместо имени, память стерла его без следа, словно защищая от болезненных воспоминаний. Но теперь, когда я услышал это снова из его уст, увидел, как затряслись его щеки, вспомнил все. Будто со стороны вижу себя, поглощаемого пучиной страха. Мне становится сложно дышать, воздух застревает в груди, разрывает легкие, ноги слабеют, я отхожу назад, дальше, дальше, а он приближается. Какая-то часть сознания кричит мне: «Ты должен убить его! В твоей руке кинжал! Это просто толстый старик! Убей, убей! Ты должен убить, ради Калема! Убей!», но я продолжаю пятиться, задыхаясь. Смотрю в его лицо, до ужаса знакомое, где каждая черта, каждая морщина изучена мною. Мне становится плохо, тошнит от страха, перед глазами плывут круги. Что это? Приступ? Вижу его лицо, только его лицо, и круги. Он что-то говорит, ухмыляется. Сейчас он подойдет ко мне и сделает это снова. Как всегда делал. Я беспомощен перед ним. Роняю кинжал и оседаю на пол, закрывая лицо. Голова болит. Я должен убить его — тянусь к клинку, он совсем рядом, но голова раскалывается от боли… Через пелену радужных кругов вижу, как господин поднимает мой кинжал и замахивается. Ну вот и все, сейчас будет облегчение. Голова болит так, что я хочу умереть. Слышу собственный стон, падаю на бок, скрючиваясь в приступе. Что-то происходит в комнате, какое-то резкое движение. И господин падает рядом, кинжал отлетает в сторону, на меня брызжет его кровь. Вижу Теодора, он склоняется надо мной, в его руке подсвечник, лицо и грудь в каплях крови. Слышу его голос будто издалека, на фоне собственного стона. — Ты ранен, Эйне? Пойдем скорее, надо уходить отсюда, мы оба в его крови. Дом полон людей, надо уходить, пока нас не застигли здесь. Он тянет меня за руку, но нет сил подняться. Теодор не знает этого, он никогда не видел моего приступа. Кажется, он поднимает меня, и мое сознание гаснет.