Покинуть Альбрас

Разлепляю тяжелые веки и озираюсь, не понимая, как здесь оказался. Стены украшены гобеленами, сюжеты не удается разглядеть при свете двух свечей, стоящих по сторонам широкого ложа, блики их беспокойных огоньков пляшут по золоченым набалдашникам изножья. Я лежу, скрючившись на боку на кровати, частично завешанной тяжелым балдахином с кистями, многочисленные подушки в изголовье вдеты в шелковые плотные наволочки с бахромой — в Альбрасе любят золото, кисти и шелк. Лесные эльфы предпочитали спать на тонко выделанном льне, даже в моих королевских покоях постель была льняная. В пустой после приступа голове возникает картина одного из тысяч утренних пробуждений во дворце Лесного королевства: приятная на ощупь, чуть шершавая простыня, молоко тумана, расцвеченное яркими красками витражного окна, медленно перетекает за стеклом и пряным запахом сырого леса вползает в комнату, осторожно распевают ранние птицы. Когда же я попаду в родной дом? Как долго я мечтаю об этом. Внезапное осознание прогоняет дремотное воспоминание и режет как бритва — я не смог убить господина, не справился. Опять не справился с заданием бургомистра. Ставя под угрозу не только мечту о доме, но и благополучие Калема. Подскакиваю в постели и смотрю в темноту, едва подкрашенную красным светом свечей. От резкого движения рассохшееся дерево скрипит, и на звук из темноты выходит Теодор. Значит, я нахожусь в его покоях. Неужели спал с ним на одной кровати? До каких пор любая мысль о близости с Теодором будет вызывать смятение, приливающее жаром к щекам? Кровать широка. Я невольно хватаюсь рукой за рубаху на груди, проверяя, на месте ли она. Теодор, увидев мой жест, показывает на свою свежую одежду. — Мы оба были в его крови и… мозгах, — последнее слово он произносит запинаясь — молодому Фаракозу вряд ли приходилось раньше проламывать чей-то череп подсвечником. — Ты сделал бы это изящнее, верно? — усмехается с иронией. — Я имею в виду убийство. Я хотел снять с тебя рубаху, нельзя, чтобы кто-то видел кровь. Но не смог. И так с трудом дотащил — ты оказался для меня таким тяжелым! От мысли, что Теодор собирался раздеть меня, становится не по себе. Никто не должен видеть мое тело, покрытое несчетным количеством шрамов, особенно он. Это отвратительное зрелище не для его глаз. — Я ждал тебя в столовой, как условились, — голос его чуть заметно дрожит, ясно, что содеянное сильно взволновало его. — Но тебя долго не было. Я улучил момент и поднялся наверх. Когда вошел в спальню Бриатоса, увидел, что он напал на тебя и замахнулся кинжалом. Я подобрал его… после, — он показывает рукой на столик, где блестит сталью мой клинок. Мне следовало бы отдельно благодарить его за каждый шаг, сделанный накануне, шепча с искренним жаром и целуя руки, однако я выдавливаю из себя лишь одно слово и столь тихо, что сам почти не слышу: — Спасибо. Почему его всегда так трудно произнести — оттого, что с признанием чужой помощи ты бесповоротно принимаешь собственную несостоятельность? В ответ Теодор кивает и улыбается. Улыбка такая теплая и искренняя, что топит ледяную гордыню в сердце и заставляет его биться чаще. Почему я так долго не замечал ее, спрятанную под маской спеси? Мне кажется, теперь я вижу настоящего Теодора, мне хочется верить в это. — Ты убил его, — слетает с моих губ не как вопрос, а подтверждение очевидного, я видел мертвые глаза господина перед собой и никогда их не забуду. — Хотя это должен был сделать я. — Я никому не скажу об этом! — с жаром заверяет Теодор. — Не бойся, тебе вернут ребенка, — и протягивает руку в непроизвольном жесте. — Спасибо, — выдыхаю, и слово вылетает само по себе, намного легче, чем в первый раз. Не знаю, что еще добавить, и просто беру его руку за пальцы и чуть сжимаю. Теодор смущается, на миг опускает глаза, потом говорит: — Тебе лучше помыться и переодеться, пока никто не увидел. Только тогда я обращаю внимание на свой вид — рубашка сплошь в запекшихся брызгах крови, и даже свисающие пряди волос покрыты ею. Плечи непроизвольно передергивает от омерзения. — Там ванна, — Теодор указывает на дверь, откуда вышел. Замечаю, что его волосы мокрые и потому вьются сильнее обычного, сворачиваясь в игривые блестящие в свете свечей смоляные колечки. — У меня нет другой одежды. — Я ни за что не предстану перед ним голый, никакая сила меня не заставит. — Можешь надеть мою рубашку, — с этими словами Теодор открывает багажный сундук, стоящий в углу комнаты. — Что же случилось с тобой, отчего ты потерял сознание? — Он подходит совсем близко, передавая мне рубашку. По глазам вижу, что он не осознает, насколько интимен этот жест — поделиться нательной одеждой. Теодора интересует сейчас лишь потрясший его момент убийства. — Бриатос что-то сделал с тобой, ударил? — Нет, он ни при чем. Это все мой страх. Отчего-то мне не трудно сознаться в том, что следовало бы хранить в самой глубине души, в тот момент, когда беру из его рук вещь, имевшую счастье ласкать его кожу.

***

Я не принимал ванну больше года. С Калемом мы мылись сначала в ручье, после, переехав в гостиницу, купались в лоханке, поливая себя подогретой водой из ковша. Последний раз я сидел в ванне в этом доме — в доме господина. Но мне не страшно. Я не боюсь выйти из комнаты, не боюсь встретить там его, как раньше, — господина больше нет, я видел его мертвым. Теодор убил его. Я готов повторять это тысячу раз по кругу, вспоминая стеклянный остановившийся взор и сотни брызг крови, летящих мне в лицо. Опускаюсь под воду с головой, чтобы смыть с себя последнее прикосновение господина. Немного усилий, и засохшая кровь с кожи и волос бурым дымом развеивается в толще теплой воды. Вот и всё. Рубашку надеваю с трепетом, с удовольствием касаясь пальцами дорогой гладкой ткани и серебряных пуговиц с чеканкой, и шелк прохладой скользит по коже. Когда вхожу в комнату, уже наступило раннее утро, неяркий сероватый свет льется из незашторенного окна и ложится на лицо задремавшего Теодора. Он всю ночь не спал. Прохожу мимо зеркала и ловлю свое отражение: сейчас я почти похож на себя прежнего — Эйнеэрина, которого потерял, но вновь обретаю день за днем. Если Теодор не обманывает меня, — я оборачиваюсь к нему, калачиком свернувшемуся на кровати, и невольно улыбаюсь, — а он не обманывает, то я получу большое жалование от бургомистра и смогу наконец отправиться домой. Вот только что-то внутри сопротивляется. Мне больно представить, как в один из скорых дней я покину Альбрас навсегда. И Теодора. Поддавшись чувствам, тихо подхожу к нему, сажусь на край кровати и кладу руку на плечо. Сквозь тонкую ткань одежды чувствую тепло и упругость его тела, легкий свет с розовым отливом зари падает на гладкую кожу скул и на приоткрытые губы. Мне нестерпимо хочется прикоснуться к ним, почувствовать их вкус, вдохнуть запах. Я сдаюсь и осторожно притрагиваюсь губами к щеке Теодора, надеясь не разбудить его. Но он приоткрывает глаза, еще сонные, с поволокой, не вздрогнув, не испугавшись неожиданного прикосновения и моей нависающей над ним тени. «Зря ты не боишься меня!» — мне хочется предостеречь, когда взгляд падает на рубец, рассекающий прекрасную шею Теодора. Я опасен, безумен и опасен. Пронзенный этой мыслью, сразу же отстраняюсь, но Теодор резко садится и обхватывает мою шею. Наши глаза так близко, я не могу отвести от него взгляд и не знаю, что мне делать. Оттолкнуть и вновь обидеть после того, как он спас мне жизнь? Теодор не дает мне поразмыслить, притягивает ближе и упирается носом мне в щеку, поворачиваюсь, и мои губы сами прикасаются к его лицу. Я чувствую, как дрожит он внутри, узнаю этот трепет желания и не могу больше сдерживаться. Беру его лицо ладонями и покрываю сотней поцелуев, куда придется: нос, веки, лоб… Наконец, мои обезумевшие губы отыскивают его рот. Его сбивчивое горячее дыхание окончательно сводит меня с ума. Он так хорош, никогда я не встречал никого краше Теодора, никого желаннее. И он отвечает мне, целует, сжимает в объятиях, вцепляется в спину пальцами, сминая шелковую рубашку. Я опускаю руку на его согнутое бедро, не задумываясь, глажу, и, будто нарочно, ладонь ложится на пах Теодора, где я ощущаю возбужденную плоть. В то же мгновение мне становится нехорошо, муторно, неясное липкое предчувствие охватывает меня. Сладкий миг развеивается, оставляя страх, холодком заползающий под воротник и стекающий вдоль позвоночника. Я отстраняюсь, невольно трясу головой и загораживаю себя поднятыми ладонями. Теодор встревоженно смотрит на меня. — Не бойся меня, Эйне. — Я боюсь не тебя, а себя. Кладу руку на его шею, закрывая рубец от своих глаз, но мне не стереть память о нем из своего сердца. Теодор печально улыбается и накрывает ладонью мою руку. Он хочет что-то сказать, я вижу это в открытом взгляде его светлых серо-зеленых глаз, устремленном прямо мне в душу. Но, всегда смелый, сейчас он молчит. Чуть посидев, Теодор встает, подходит к туалетному столику с зеркалом и берет с него костяной гребень с резной ручкой, украшенной зелеными самоцветами. — Позволь, я помогу тебе расчесать волосы? — его голос звучит смущенно. Во всем привыкший искать намеки на мою немощность, вспыхиваю и хочу воскликнуть, что сам справлюсь, но слишком опустошен после прерванного поцелуя, потому эти слова звучат лишь в моей голове, а Теодор удостаивается отрешенного растерянного взгляда, который принимает за согласие. — Мне нравятся твои волосы, они очень красивые, — его тихий голос разрывает меня изнутри, а от прикосновения к волосам по коже бежит мелкая дрожь. — Все в тебе очень красивое. Ты прекрасен, Эйне, — шепчет и вдруг целует мой лоб, рядом с уродливым шрамом. Это не может быть правдой, Теодор не мог не заметить рубца, не мог не заметить моей отталкивающей внешности. Я лишь немного похож на прежнего Эйнеэрина, но вовсе не он — сломанная копия. Меня раздирают на части критическая, сомневающаяся сторона моей личности и другая, глупышка-мечтательница, грезящая любовью. Пока они бьются между собой, я сижу неподвижно, словно окаменев, тупо глядя в смятое покрывало перед собой. Полностью сосредотачиваюсь на том, как Теодор бережно расчесывает мои длинные влажные волосы, и погружаюсь в это ощущение. Не думать ни о чем, не оценивать, не судить, не строить планов, только чувствовать его ласковые руки рядом. Я совсем теряю счет времени, наслаждаясь мягким подергиванием корней волос, запускающим по телу будоражащие искорки, когда в дверь настойчиво стучат. Незнакомая служанка низко кланяется и торопливо передает, что в доме случилось страшное — хозяина зверски убили. Теодор хмурится, беспокойно качает головой и бормочет: — Какой ужас. Мы немедленно покидаем поместье. Сообщите господину Самуэлю, чтобы проводил меня! — последние слова произносит уже твердо, властно, будто справившись с первым ошеломлением от страшной новости. Роль сыграна прекрасно. Самуэль Бриатос тоже играет неплохо: его лицо несет печать скорби, когда он спускается в холл особняка проводить знатного гостя. Но мигом меняется, и, вплотную подойдя ко мне, он шипит гневно: — Ты что сделал с комнатой, Мотти? Я собирался там жить, а теперь придется менять в ней всё! От упоминания старого прозвища я заметно вздрагиваю, на миг теряя самообладание. Хотя теперь мне легко дышится в доме господина — от плеча Теодора рядом или оттого, что со смертью хозяина сам дух дома изменился, но память о рабстве навсегда осталась где-то в глубине, под кожей. Против моей воли, тело само вспоминает, что нужно делать, чтобы не быть наказанным, — голова опускается покорно, спина сутулится, и я не смею поднять глаз. — Разве ты не получил желаемое, Самуэль? Так чем недоволен? — голос Теодора звучит мягко, но я слышу в нем вызов и струной дрожащее напряжение. — Я получу желаемое, когда продам эту проклятую землю. Пока я лишь потерял — отца, — он снова натягивает маску сожаления, от лицемерия которой меня воротит. — Понимаю тебя, — Теодор кивает и откланивается, разворачиваясь к дверям. — Тебе хорошо платят у Фаракозов, верно, Мотти? — слышу ядовитый шепот у самого уха. — Ходишь в карнаузском шелке? И хоть одежда Теодора мне точно по размеру, в тот миг я понимаю, насколько, должно быть, очевидно, что она — с чужого плеча. Невольно поворачиваюсь к Самуэлю, хоть и не собирался ни смотреть, ни отвечать. — Ты вообще изменился: поправился, другой какой-то стал, — в его голосе как будто бы звучит одобрение, но эта иллюзия сохраняется лишь до тех пор, пока он не берет в руку конец моего локона с таким омерзением, что меня передергивает. — Но все такая же потаскуха. Самуэль медленно переводит недвусмысленный взгляд на Теодора, остановившегося в дверях. — Эйне, идем скорее! — кричит тот, вырывая меня из оцепенения, вызванного словами младшего Бриатоса. Кровь пульсирует в голове, я почти ничего не слышу, покорно следуя за Теодором. Зачем он назвал мое имя, ведь оно только для нас двоих.

***

— Каков нахал! — как только мы покидаем дом Бриатосов, Теодор резко оборачивается ко мне, провернувшись на каблуках и подняв облако пыли с сухой песчаной земли. — Мы освободили ему путь к наследству, рискуя своей репутацией и даже жизнью, а он осмеливается выдвигать претензии об испорченном интерьере? Не заплатив ни монеты за услугу! Он скрещивает руки на груди и вздергивает подбородок, зеленые при ярком солнце глаза пылают возмущением. Я киваю в знак согласия, но другое не дает мне покоя в истории с Бриатосами. — Как же так, — собирая слова, неуверенно спрашиваю, — ведь это его отец. А он впустил в дом убийцу… Когда же я привыкну к мерзости человеческих душ? То, что противно самой природе эльфа, для людей — обыденность. — Да, «предательство изнутри» может поразить, пока ты слишком наивен, — Теодор пожимает плечами. — Но это верный план, не знающий неудач. Мне известен лишь один случай, когда он подвел. Я вижу, как тень чего-то тревожащего промелькнула на лице Теодора, и понимаю, что он не зря заговорил о том случае. — Какой случай? — спрашиваю уже в карете. Теодор колеблется мгновение. С каждым разом я все отчетливее вижу, как ему хочется поделиться со мной своими тайнами, отбросив естественную осторожность. Чем я заслужил его доверие? Теодор вздыхает, отворачивается к окну и говорит с заметной дрожью в голосе: — Это случилось с моей матерью. Она из народа шамбри, если тебе интересно. — Он быстро поднимает на меня глаза, ожидая реакции. Конечно, мне интересно, хоть я и плохо знаю, о каком народе идет речь. Кажется, это загадочные племена, населяющие обширные земли к востоку от Альбраса. Так вот чья кровь в нем течет. Мой взгляд невольно скользит по смуглой коже и прямому носу с едва заметной горбинкой, в который раз восхищаясь красотой. Теодор в ответ смущается и начинает нервно поправлять волосы над левым ухом, прикрывая татуировку. Неожиданный выбор супруги для честолюбивых гордецов Фаракозов в городе, где даже великую расу эльфов считают всего лишь диковинной нелюдью. — Мать была дочерью вождя. Отец взял ее в жены, ожидая, что она поможет пройти в земли шамбри, покажет тайные тропы, но она отплатила злом на добро, — лицо Теодора сделалось жестким, глаза потемнели. — Она обманула отца и сбежала. Больше ее не видели. — Сбежала? — переспрашиваю. — Ты ведь говорил, что твои родители умерли. — Для меня она умерла, — горло Теодора дрожит от старой обиды, прорывающейся из глубины души. — Она бросила меня и отца. И наложила на нас проклятье. Отец умер совсем молодым, и я тоже скоро умру, наверное. — Не может быть! — само вырывается у меня. — Мать не могла проклясть свое дитя. — Я не верю в проклятье. — Но она бросила меня совсем маленького! — Теодор наклоняется ко мне. — Она меня не любила! Она оставила мне только эту татуировку, чтобы надо мной насмехались всю жизнь. — В его глазах блестит влага, кулаки сжимаются. Я понимаю его боль, горечь обиды, пронесенной через годы. Но мораль, в которой воспитан Теодор, порицающая человека за то, что он отказался предавать собственный народ ради выгоды Фаракозов, чужда мне. Как никогда чувствую пропасть между нами. Вижу: у Теодора есть отвага и доброе сердце, но влияние бургомистра, тенью лежащее на его душе, отталкивает меня. Пытаюсь хоть как-то вступиться за незнакомую женщину: — Кто сказал тебе, что мать прокляла тебя? Ты ведь не встречал ее после, верно? Кто-то убедил тебя в этом. — Дядюшка сказал мне. Он рассказал, что отец умер в страшных муках. И я тоже… — Теодор вздрагивает. — Я тоже болен этой болезнью. Ты видел тогда, по дороге в Мирту. — Быть может, проклятье здесь ни при чем. Ты его сын и унаследовал не только имя, но и здоровье. Просто такая кровь… — У меня хорошая кровь! — резко перебивает меня Теодор, едва не вскакивая с сиденья. — Наполовину. — Именно, в тебе лишь наполовину кровь отца. Потому болезнь может проявиться слабее. Ты не похож на умирающего, — стараюсь подбодрить Теодора, с улыбкой разглядывая его цветущий вид. — Ты ничего не знаешь, эльф! — в ответ Теодор сверкает глазами и отворачивается к окну. Что ж, мне не под силу переубедить взрослого мужчину, когда ложные истины настойчиво вкладывали в его голову с младенчества. Да и стоит ли пытаться? Мы совсем разные, и нам никогда не сойтись. Отвожу глаза и тоже смотрю в окно, где волнуется на горячем ветру зеленое море плантаций, — всего несколько дней прошло после поездки в Мирту, а кукуруза стала заметно выше. Пышность посевов вдоль дороги заметно отличается от чахлых самосевных полей в имении Бриатосов, лишенных ухода. «Дядюшку не интересует кукуруза и виноград. Он ищет нечто иное, скупая земли вокруг Альбры». — Для чего твоей семье понадобился вход в земли шамбри? — спрашиваю осторожно, не зная наверняка, остыло ли раздражение Теодора. — Что они хотели там найти? — Как и везде, — он поворачивается ко мне и охотно отвечает, давая понять, что связь между нами не потеряна, несмотря на ссору. — Тайлены. Я замираю. Тайлены — драгоценные кристаллы, прославившие Дамритию на весь мир и сделавшие державу, почти лишенную собственных ресурсов, богатейшей в этой части света. Все становится ясно. Фаракозы добились влияния, добывая редчайшие камни, ценность которых намного выше золота. Всеми тайленами распоряжается король — если кто-то нашел камень и попытался продать, его ждет жестокая казнь. Не думаю, что Фаракозы настолько глупы, чтобы нарушать закон, скорее, они покупают тайленами расположение монарха, который щедро осыпает семейство благами и правами, разрешая собирать собственные налоги и пошлины, и закрывает глаза на произвол, который творит бургомистр на вверенных землях. О возникновении тайленов в Дамритии ходят легенды, приписывающие им чуть ли не небесное происхождение. Выходит, все прозаичнее — чудесные кристаллы рождает земля Альбраса. Что ж, это умно — держать в тайне возможность отыскать драгоценность в собственном имении, иначе все землевладельцы давно перерыли бы свои плантации, а затем пошли войной на соседа. А так Бруно устраивает очередной бунт, Фаракоз приобретает разоренное поместье и без лишнего шума ищет месторождение. И, судя по загадочному сундучку, который Теодор отвозил лично королю, бургомистр преуспевает в поисках. Зная ценность тайленов, теперь понимаю страх, сковывавший Теодора всю поездку. И то, как оберегал он семейную тайну. Она не только о камнях — эта тайна о заговорах, об убийствах и о чести короля. И теперь Теодор разделил ее со мной. Я хотел бы, чтобы нас связали чувства или общие теплые воспоминания, или страсть — но не темные секреты Фаракозов. Теодор выглядит так, будто сам потрясен своей откровенностью, и, пока я гадаю, что заставило его посвятить меня во все это, смутившись, отворачивается к окну и молчит почти до самого Альбраса. Всю оставшуюся дорогу меня не отпускает мысль о «предательстве внутри». Я неспешно ворочаю ее в голове, как леденец во рту, стараясь не задумываться слишком сильно, чтобы не получить очередной приступ. Догадка приходит так внезапно, что пронзает сознание стрелой, и я вытягиваюсь в струну, уставившись на задремавшего, но сразу же проснувшегося Теодора. Что, если поражение Лесного королевства — не случайность, а продуманный план? «Внутри стены всегда есть тот, кому тоже выгоден проигрыш». Алинвир давно хотел породниться с королевской семьей, но я, известный своими пристрастиями в любви, отказался от свадьбы. А что Дамрития? Не имеющая собственных лесов и не способная построить флот, степная страна вынуждена была покупать мир и блага за тайлены, когда могла бы завоевать полмира, используя выход к морю. Ко мне приезжали послы со сверкающими кристаллами, затмевающими свет солнца, но я запретил владельцам наделов у Белых гор продавать бесценный корабельный лес. Боялся своими руками создать угрозу с моря. Алинвир не побоялся — пропустил южан до истоков Маэлин, по водам которой так удобно сплавлять лес до самой Мирты. А мой племянник? Он мог рассчитывать на престол только в случае моей смерти. Всем им мешал я, король Эйнеэрин. Я один. Вот почему война так быстро закончилась, не успел я добрести до невольничьего рынка Альбраса. Ведь это была не война — лишь видимость. Вот почему меня признали мертвым и не пытались спасти — в живых не осталось никого, кому я был бы нужен. Добрую память обо мне стерли, как я сам позабыл о себе прежнем. Но теперь я вспомнил. Дыхание сбивается, а глаза наливаются кровью. Я сжимаю кулаки от бессильной ярости. Передо мной мелькают картины: мать, умирающая в луже крови, вековые сосны, гибнущие под ударами топоров чужаков, облако, вероломно поднятое со Скрытых Врат, и лицо господина, отвратительно ухмыляющегося, когда он нависает надо мной. Сквозь пелену гнева не сразу замечаю, что Теодор обеспокоенно зовет меня и треплет за руку. — Ты что, Эйне, что случилось? Неужели мое лицо так поменялось? Конечно, ведь сейчас я почувствовал себя обманутым королем рядом с мальчишкой из вражеского государства, таким же испорченным и подлым, как все его соплеменники. Я отдергиваю руку и спрашиваю так, что сам вздрагиваю от стали в голосе: — Когда я получу деньги за Бриатоса? Надеюсь, вы заплатите мне как можно быстрее и вернете сына немедленно. Теодор изумленно смотрит на меня, приоткрыв рот. Он кивает и, не сразу справившись со словами, обещает: — Я попрошу дядюшку не тянуть.