Покинуть Альбрас

Вечером того же дня, когда мы покинули имение Бриатосов, сижу за столом, уперев локти и сомкнув кисти перед лицом, полностью погруженный в раздумья о том, как явлюсь в свой дворец. Готов ли я к этому? Кто я теперь? За мной нет силы, а во мне? Я должен найти ее, возродить, ведь одной яростной решимости мало. Ради памяти матери, ради наследия отца, ради собственной чести, расколотой на части столь мелкие, что они больше похожи на пыль, которая сейчас кружит в косых лучах красного заката. Не зажигаю свечи, не замечая, как опустился скорый южный вечер. Пробуждает меня легкий стук в дверь, и в комнате, без Калема пустой и безжизненно тихой, появляется Грель. Один взгляд на нее возвращает меня из Лесного королевства в Альбрас: я вспоминаю о Калеме, о Теодоре, и на душе становится теплее, тревожные мысли покидают меня, но лишь на время, чтобы стать затем планами и действиями. Бургомистр встречает меня в хорошем расположении духа. Он доволен работой. Даже тот факт, что Бриатоса убили «нарочито грязно», хотя уговор был о другом, нравится ему — Фаракоз кровожаден. Бруно приносит мешочек с монетами и передает мне, брезгливо отстраняясь, словно я до сих пор по локоть в крови. Мне безразлично его отношение, золото давит на ладонь так приятно, что ничего не может испортить мне настроение. Раньше я управлял огромным королевством, где каждый камень, каждая хвойная иголка и все золото в казне принадлежали мне, но не ценил этого, раз позволил другим отобрать. Теперь же я знаю цену каждой монете, самому крошечному погнутому медяку с истертой чеканкой, лежащему в грязи у обочины. Я невольно смотрю по сторонам, ища Теодора, чтобы взглядом выразить благодарность, которая распирает душу. Он не обманул меня: не рассказал бургомистру о моем провале с господином, умолчав о том, что сам лишил Бриатоса жизни. И оплату я получаю без задержек — должно быть, он попросил об этом бургомистра, который обычно то ли забывал обо мне надолго, то ли осознанно изводил ожиданием. Но сегодня Теодора нет в приемном зале. Сердце на миг сжимается, а в груди холодеет от беспокойства — что, если я больше не увижу его перед отплытием? Я даже не сказал ему, что собираюсь покидать Альбрас. Где же он? Я ошибался, считая, что ничего не может испортить сейчас мое настроение, радость стремительно тает. Пока в зал не приводят Калема. Мой маленький мальчик растерян, он озирается, робея под равнодушным взглядом бургомистра в огромном зале, и не сразу замечает меня. Наконец наши глаза встречаются, Калем с силой выдергивает ладонь из руки слуги и бежит ко мне, позабыв о страхе. Он едва не опрокидывает меня, врезавшись с разбега, обхватывает крепко, прижимается. Не вижу его лица, которое Калем спрятал в складках моей рубахи, целую светлую макушку, приседая, и тоже обнимаю. Я очень скучал, по ощущениям прошло немало времени с тех пор, как я оставил его дома, а вернулся в уже пустую комнату, хотя отсутствовал всего три дня. Я так рад видеть Калема невредимым, что гнев на подлых похитителей ребенка, который копился в моем сердце всю поездку, забывается, и я не успеваю стереть широкую улыбку с лица, когда поднимаю глаза на бургомистра, раздраженно бросающего мне: — Убирайтесь отсюда! — Он неприязненно машет кистью, словно выметая меня и Калема из зала, как сор. — Я призову тебя, эльф, когда мне вновь потребуются твои услуги. Ты заслужил доверие, — «…так что пока живи!» — окончание фразы столь четко читается в пренебрежительном выражении лица, что мне не составляет труда понять его. Зубы сжимаются, а скулы каменеют. На миг представляю сверкающие стальной броней шеренги эльфийской пехоты, сминающие войска Дамритии и сравнивающие дом бургомистра с землей. Вот только Теодор… В сердце снова царапает. Мне будет не хватать его. Выхожу на улицу, с облегчением вдыхая пахнущий ночными цветами прохладный воздух. Рука Калема в моей ладони чуть заметно дрожит. Он старается держаться ближе, прижимаясь к моему бедру так, что я почти запинаюсь об него. Останавливаюсь и приседаю перед Калемом, заглядывая в большие, блестящие лунными бликами глаза. Я всегда учил его, что он не должен испытывать страх, ведь он маленький мужчина, но теперь сам спрашиваю, давая возможность спустить чувства с поводка: — Тебе было страшно там, у бургомистра? Калем бросается мне на шею, душа в объятиях, и жарко шепчет в самое ухо, всхлипывая: — Да! Я боялся, что ты не придешь за мной, Дэлари! «Дэлари». Несколько дней я не слышал этого прозвища и совсем забыл о нем. Нестерпимое желание раз за разом убивать господина, воплощенного в телах других людей, давно угасало в исцеляющейся душе. А с тех пор, как я увидел его мертвым, ушло окончательно. Я больше не ощущал в себе демона, жаждущего человеческой крови. Тот, кого я так стремился убить, по иронии судьбы умертвлен не мной, но оттого смерть его не перестала быть смертью, вместе с которой исчез и демон, лишенный цели. — Не называй меня так больше, — говорю тихо, и Калем отстраняется удивленно. — А как называть? Эйне? Так ласково звала меня матушка. Ее больше нет, и теперь я хотел бы слышать это имя лишь из одних уст. Я не успеваю подумать, что предложить Калему, как с губ само слетает: — Называй «отец». — Отец? — он повторяет медленно, по слогам, словно пробуя новое слово на вкус. Я поражен своим решением не меньше Калема. Хотел ли он иметь такого отца? Не знаю, но разве судьба предоставляет нам выбор родителей? Глаза Калема внезапно наполняются слезами, которые он поспешно прячет в ткани моей рубашки. Он стискивает мою грудь так сильно, что я не могу двигаться, лишь приобнять за спину и поцеловать спутанные волосы, — у бургомистра за ним не следили, хорошо, хоть кормили. Калем сдавленно всхлипывает, и в горле встает ком. Мы с ним настолько похожи: боимся, страдаем, плачем. Смогу ли я воспитать мужчину, если сам так слаб?

***

Едва пасмурное утро наполняет мою спальню сероватым светом, я отправляюсь в порт. Суда часто следуют из Альбраса на север, но немногие доходят до самого Великого леса. Тем не менее мне удается найти корабль, который отплывает в эльфийские гавани в течение месяца. Я чувствую себя раздосадованно, как горячий жеребец, нетерпеливо бьющий копытом в стойле, но разве это долгий срок после четырех лет ожидания? Вернувшись, я решаю не говорить ничего Калему, но сам начинаю подготовку к путешествию — пока в уме. Я размышляю не о багаже, наши скромные пожитки не стоят внимания: смена одежды, оружие и запас провианта и воды — вот и все, что нам с Калемом нужно. Меня больше заботит, как поступить по прибытии на родину: раскрыть свою личность подданным сразу или сначала жить скрытно и присматриваться к обстановке? Неизвестность пугает меня, необходимость в одиночку противостоять королю и свите — приводит в отчаяние, а долг оберегать Калема сковывает в обдумывании самоубийственных стратегий. Я не могу отправляться в Лесное королевство до тех пор, пока все тщательно не обдумаю и в полной безнадежности моих планов не появится хоть один просвет. Однако сама мысль о Великом лесе наполняет меня радостью. Картины прогретых жарким солнцем прозрачных сосновых рощ и дремучих сырых боров, пропитанных грибным запахом, заставляют ликующее сердце биться чаще. Я невольно прикрываю глаза и ощущаю родной аромат, слышу птичьи трели и вечный шум гудящих на ветру высоких крон, сопровождавший каждый миг моей жизни от рождения до последнего дня перед рабством. Я буду счастлив вновь ступить на эльфийский берег и припасть губами к покрытой сухой хвоей земле, даже если после меня ждет смерть. Но холод печали вползает в душу и отравляет сладкие мечты. Племянник бургомистра проник в сердце так глубоко, что мысль о расставании мучительна для меня. Я гоню ее прочь, но понимаю, что тоскую по Теодору уже сейчас, лишь задумавшись о бегстве. И чем усерднее стараюсь выбросить его из головы, сосредоточившись на мести, тем сильнее образ Теодора сбивает с мысли, и вот я уже не могу думать ни о чем другом, а только о его глазах и сорванном с трепещущих губ жадном поцелуе. В сознании исподволь рождается безумная мольба о том, чтобы бургомистр вновь вызвал меня для поручения, — так я смог бы опять увидеть Теодора. Измученным и потухшим застает меня Калем, когда вечером впервые нарушает мой приказ оставить на весь день в одиночестве и врывается в спальню с округлившимися глазами. Нехотя отрываю налитую тяжестью голову от изголовья — день раздумий дается моему слабому разуму непросто, и вот уже тягостная боль разливается под черепом, заставляя веки слипаться. — Отец! — он произносит это слово неуверенно, словно боясь ошибиться. Мне непривычно слышать, и я смущаюсь. — К тебе пришел господин. Калем указывает пальцем на дверь позади себя. Я медленно встаю с кровати, невольно хватаясь за пульсирующий лоб. Надеюсь, это не Бруно, которого привела судьба, услышавшая мои нечаянные мольбы, — сегодня я не готов к встрече с бургомистром. Каково же мое изумление, когда вижу в нашей крошечной кухне Теодора, озирающегося вокруг, слегка нахмурив брови. Я замираю у двери с зашедшимся от волнения сердцем и ошеломленным лицом. Теодор, как всегда дорого одетый и сияющий свежей красотой, выглядит среди грубо сколоченной мебели моего дома на фоне закопченного очага как самоцвет, лежащий в дорожной пыли. Когда, увидев меня, он одаряет очаровательной улыбкой и смотрит чуть исподлобья, убирая с лица черный вьющийся локон, мое сердце останавливается на миг. — Присядешь к столу? — спрашиваю, не сразу обретая дар речи. Калем прячется за моей спиной, я чувствую его растерянные метания позади. Мягко ловлю его за запястье и подталкиваю к столу: — Садись. — И поясняю Теодору, который сосредоточенно выбирает себе стул из трех имеющихся: — Мы собирались ужинать, раздели с нами трапезу. Уверен, юный барон не захочет отведать стряпню Калема из котелка, но больше мне нечего предложить. Неожиданно Теодор, оказавшись лицом к лицу с сидящим напротив мальчиком, приказывает с легким раздражением: — Пусть твой сын погуляет на улице, пока я здесь. Вели ему идти! — Он капризно поджимает губы и переводит на меня требовательный взгляд. Повелевающий тон Теодора задевает меня. Этот дом принадлежит мне и Калему, но не ему. Я не собираюсь прогонять сына по его прихоти. — На улице почти ночь, ребенку не стоит гулять в темноте одному, — отвечаю холодно и, не глядя, хватаю за рукав Калема, уже крадущегося к выходу, — за недолгий срок в доме Фаракозов его научили, что господам следует подчиняться беспрекословно. Тень мгновенного замешательства пробегает по лицу Теодора, когда он переводит взгляд с меня на Калема, пытаясь скрыть недовольство. Но, к моему облегчению, спустя миг глаза Теодора просветляются и он говорит лукаво: — Тогда давай мы с тобой погуляем! Нам ведь можно выходить в темноту? Тем более вдвоем. Это предложение забавляет и волнует меня одновременно. Я улыбаюсь благосклонно, будто позволяя себя пригласить, а щеки пылают против моей воли. Предвкушение скорого счастья кружит голову. Все мои печали забываются, усталость снимает как рукой, когда я торопливо застегиваю подрагивающими от волнения пальцами медные пуговицы своего единственного камзола. Эльф, проходивший всю жизнь в ниспадающем одеянии, я ненавижу местную моду на тесную одежду, но знаю, что я нравлюсь Теодору в таком виде. Меня радуют искорки одобрения, вспыхивающие в его глазах, когда выхожу из спальни одетый. Никогда еще ночной Альбрас не казался мне столь прекрасным местом. Кажется, в присутствии Теодора любой уголок расцветает, наполняется приятным ароматом и неуловимым волшебным очарованием. Весенняя ночь окутывает скромным теплом легкого ветра, приносящего запах реки и цветущих акаций, черный небосвод сияет мириадами мерцающих звезд, а рядом со мной милейшее моему сердцу создание этого мира. Я сглатываю комок в горле и рвано вздыхаю, задерживаюсь на миг, не в силах оторвать от него глаз. Теодор останавливается, оборачивается, луч от фонаря, укрепленного на стене богатого дома, выхватывает из темноты часть его красивого лица. Он замирает под моим восхищенным взглядом, смущается, смотрит вниз. Я хочу сказать ему так много, но, как всегда, не могу вымолвить ни слова, лишь судорожно ловлю воздух ртом. Теодор спасает меня, весело спрашивая: — Пойдем в кабак? Выпьем хорошего пива. — Снимем шлюх? — усмехаюсь, вспоминая Мирту. — Нет, — Теодор улыбается во весь рот, — теперь у меня другие планы. И вдруг неожиданно обхватывает мой затылок, притягивает и целует в губы, легко касаясь, и хочет отстраниться игриво, но я уже не позволяю ему этого сделать. Его гибкое тело оказывается в моих объятиях, слабых из-за больной руки, но оттого не менее жарких. Я целую его жадно и не могу насытиться его вкусом, желая больше и больше. Теряю счет времени, когда Теодор наконец отталкивает меня слегка. Его губы припухшие, а взгляд мутный, будто пьяный, он шепчет тяжело, часто дыша: — Ну, идем же! Туда! — и увлекает меня за руку по темной кривой улочке. Кабак рядом с набережной хорошо обставлен и освещен, чувствуется с порога, что заведение не для бедного сброда. Но и не для таких, как барон Фаракоз, скорее, для купцов, капитанов и служек вроде Бруно. Я чувствую себя неуютно под ярким светом свечей в бронзовых канделябрах, низко свисающих с украшенного росписью потолка. Мне кажется, мое соседство с Теодором порочит его в глазах местной публики, и мне до тошноты противны их косые взгляды. Никогда в этом городе мне не стать своим, пусть пройдет хоть сотня лет. Беглый раб, остроухая нелюдь, покрытый шрамами безумец, — что я делаю рядом с блестящим наследником богатейшего человека города? Я так скован, что даже пиво пью с трудом, оно встает в горле горьким комком. Я был голоден, но вид поджаренных до хруста ребрышек на тарелке не привлекает меня. — Что с тобой? — Теодор прерывает тягостное молчание и касается моих пальцев так неожиданно, что я вздрагиваю. — Не нравится здесь? — Нравится. Просто устал, — отвечаю и сразу же жалею, ведь зарекался не говорить ему о своей слабости. Я правда чувствую себя усталым. Я редко пью, и даже несколько глотков пива ударили мне в голову, она кружится и невольно склоняется набок. — Тогда нам лучше уйти наверх, потому что сейчас здесь будет шумно, — он кивает в сторону появившихся в зале музыкантов. — Но я не позволю тебе выйти из-за стола, не попробовав закуску. Теодор смеется и смотрит на меня так, что я не могу не ответить ему улыбкой и не взять с большого глиняного блюда сочащееся жиром ребрышко. Оно вкусное. Под теплым взглядом Теодора я забываю о людях вокруг, наконец осознавая, что пришел сюда ради него и лишь он имеет для меня значение. Только он один. После трех ребрышек и ополовиненной кружки Теодор командует: — Идем! — и почти тащит меня, пошатывающегося, за руку через ряды столов к лестнице в углу зала. Скрипка надсадно визжит, ей вторит волынка, но их звуки перекрикивает пышногрудая певица гортанным голосом. Люди танцуют, частым мерным топотом угрожая проломить дощатый пол. Теодор задорно улыбается, оглядываясь на царящее вокруг хмельное веселье, но неумолимо увлекает меня на второй этаж. — Зачем мы идем туда? — наконец мне удается перекричать музыку и нестройный хор пьяных голосов. — Отдыхать! — отвечает Теодор и протягивает медяк мальчику-подростку, отпирающему для нас одну из нескольких одинаковых дверей, расположенных вдоль узкого коридора. Внутри комнаты душно и влажно, пахнет мокрым деревом — здесь недавно делали уборку, пол и мебель еще темные от воды. Кажется, заведение пользуется спросом и номера недолго пустуют без постояльцев. — Открой окно! Зажги свечи! Принеси вина! — приказывает Теодор мальчику, прохаживаясь по утопающему в полумраке большому помещению. У окна, выходящего на сверкающую в лунном свете Альбру, стоит широкая кровать, другая — в углу между входом и камином, в центре — покрытый светлой скатертью небольшой стол с канделябром на четыре свечи и два стула с высокими спинками. Теодор подходит к окну и неожиданно падает на кровать, раскинув руки, и удовлетворенно говорит: — Я займу эту кровать! А ты, эльф, ложись там, — он указывает рукой в угол, неловко повернув голову набок. Я в сомнении продолжаю стоять у порога, ожидая, когда мальчик, суетливо бегающий по номеру, уйдет за вином. Не собираюсь ночевать здесь, когда в нескольких кварталах отсюда у меня есть дом и собственная кровать. Стоит слуге притворить за собой дверь, как Теодор подходит ко мне очень близко и поясняет: — Меня знают здесь — это мой кабак. Мой, а не дядюшкин! — не без гордости добавляет он. — И принимают тебя за моего слугу. А разве я не слуга? Я пришел сюда, следуя его приказам или зову собственного сердца? То, для чего я здесь, — мое желание или прихоть Теодора? Будто в ответ мне его подбородок приподнимается и лицо приобретает выражение превосходства, которое направлено на мальчика, вернувшегося с вином и посудой. — Растопить камин, Ваша Светлость? — услужливо спрашивает юный слуга, кланяясь. — Убирайся прочь немедленно! — вместо ответа раздраженно бросает Теодор, делая неясный жест. С искаженным неприязнью лицом он становится удивительно похож на бургомистра, являя фамильные черты. Однако спесь спадает, словно плащ, как только мальчик поспешно исчезает за дверью. Я не перестаю удивляться его способности к переменам в образе, столь скорым и правдоподобным. Должно быть, Теодор постигал это искусство всю жизнь, вынужденный соответствовать требованиям дядюшки и окружения. Я никогда не играл чуждых моему сердцу ролей, каждую минуту оставаясь собой, не слушал никого и следовал собственным желаниям, сколь бы странными или недальновидными они ни были, когда жил в Лесном королевстве. Не потому ли жизнь привела меня к такому итогу? — Хочешь вина? — мягко предлагает Теодор, стоя у стола. Я отрицательно качаю головой, и так чувствую себя захмелевшим, но подхожу к нему и сажусь на стул. Теодор отставляет запотевшую бутылку, из которой не успел налить ни капли, и устремляет на меня взволнованный взгляд. Его губы приоткрываются, словно призывая меня, и сердце сразу переходит на галоп. Красноватый свет свечей ласкает сияющую кожу его лица, огонь пляшет отблеском в широких зрачках, когда Теодор склоняется надо мной и легко берет мои щеки в руки. Мгновение, и мы соединяемся в пока что робком поцелуе. Его запах пьянит меня сильнее пива, а дрожь горячих губ сводит с ума. Я обхватываю поясницу Теодора рукой и притягиваю ближе, он неловко наклоняется, все еще стараясь ловить мои губы, и вдруг садится на мои колени, раздвинув ноги в стороны. Не успеваю я охнуть, как настойчивый глубокий поцелуй выбивает все мысли из головы, я лишь отвечаю ему, толкая язык в горячий рот, хватаю судорожно его шею, запуская пальцы в густые влажные волосы. Теодор прерывает поцелуй и касается губами шеи, отчего по моему телу бежит сладкая дрожь, рукой отодвигает край воротника, а другой старается расстегнуть верхнюю пуговицу моего камзола. Мне жарко от ласк, я не прочь раздеться, но мое тело… Я повожу плечами неуютно, стыд холодом обдает разгоряченную голову. В живот мне упирается возбужденная плоть Теодора, которая манит и пугает меня одновременно. В замешательстве я отстраняюсь, насколько позволяет спинка стула, ладонью упираюсь в его часто вздымающуюся грудь. Теодор все еще горяч, но повинуется моему жесту и отодвигается чуть дальше, не вставая с моих бедер. — Почему ты отталкиваешь меня? — тихо спрашивает, невольно отводя глаза. Я стараюсь понять выражение его лица, но не могу прочитать, а в голосе улавливаю нотки досады. Не знаю, что ответить. Мне хочется уронить голову на его грудь и заскулить от ненависти к себе и горькой обиды, но вместо этого сижу с каменным лицом, не смея посмотреть на него. — Я ведь вижу, что нравлюсь тебе, — продолжает Теодор, поерзав на моем еще налитом члене в подтверждение. Я чувствую, что должен заставить себя произнести то, что разрывает меня изнутри. Почему так трудно говорить слова, идущие от самого сердца? — Ты очень нравишься мне, — мой севший голос почти беззвучен. Теодор скромно улыбается, встает с меня и обходит стол. — Должно быть, ты не знаешь, как спать с мужчиной, верно? — догадывается он. Я подавляю неуместную усмешку — я спал с мужчинами, когда Теодор еще не родился. Качаю головой. — Нет, дело не в этом. Теодор рывком опрокидывает бутылку с вином над кубком, чуть слышно ругается под нос, когда вино переливается через край, пачкая скатерть, и в сердцах опускает стеклянный сосуд на стол, ударяя донышком. — Ну, а в чем же тогда?! — его глаза пылают. — Я не понимаю, что происходит между нами! Я вижу, как дрожат его губы и часто поднимается грудь. Теодор сжимает кубок так сильно, что, кажется, собирается смять черненый металл. Понимаю, что если не найду в себе сил признаться в своем кошмаре, то потеряю нечто настолько важное, без чего потом не смогу жить. Но кто он, этот мужчина передо мной? Кто он такой, чтобы я открыл ему самое сокровенное, переступил через жгучий стыд и показал, как до немощи слаб и истерзан? Позволил жалеть себя или брезговать? Заносчивый мальчишка из другого мира, пленивший меня красотой? Или человек, спасший мою жизнь и день за днем завоевывающий мое доверие? Слабый разум тянет время, заставляя меня блуждать взглядом по напряженному лицу Теодора, по его шее. Спускаюсь вниз, туда, где обнажилась грудь в треугольнике распахнутого ворота, — когда он успел расстегнуть одежду, или пуговицы сами выскочили из петель от пышущего жара страсти? Грудь Теодора смуглая и гладкая, лишенная волос, в глаза бросается маленькая родинка в ямке между ключицами. Я запомню ее навсегда. — Один человек ранил меня, — вдруг заговариваю, решившись, — причинил сильную боль. Оскорбил мою душу и мое тело: мучил меня, ломал и брал меня силой. Я спотыкаюсь, давясь словами, глядя в распахнутые глаза Теодора, — он знал о моей жизни у Бриатосов не всё. Усилием воли заставляю себя продолжать: — И теперь мое тело боится, что боль вернется. Вижу, что Теодор вспыхивает и набирает воздуха в рот, и знаю, в чем он хочет заверить меня, поэтому опережаю его: — Уверен, что ты не поступишь со мной так же. Но мое тело… Оно не верит. И я не понимаю, как убедить его. — Может, я попробую убедить? — чуть помолчав, он отставляет кубок и приближается. — Я буду осторожен, не стану торопиться, — он кладет руки мне на плечи, — я буду нежным, очень нежным, поверь. Теодор невесомо касается лба губами в подтверждение слов. Сжатые плечи расправляются под его теплыми руками. Теодора не оттолкнуло мое признание, ему не стало противно, он не презирает меня, не смеется надо мной. Получив столько раз отказ, он не злится на меня, но как же я боюсь вновь разочаровать его. Однако все мое естество жаждет обещанной ласки столь сильно, что я готов рискнуть и попробовать опять. — Хорошо, — отвечаю и откладываю на всякий случай подальше свое оружие. Теодор хочет расстегнуть мою рубашку. Я накрываю его руку ладонью, останавливая: — Оставь! — Хочу удостовериться, что он готов слушать меня и не заходить дальше, чем я могу ему позволить. Он кивает. — А сам разденься, — мой голос садится, я облизываю губы в предвкушении. Увидев его обнаженный торс, совершенный в своей красоте, приказываю: — Теперь погаси свечи. Теодор с готовностью задувает огонь. Я сам не заметил, как стал разговаривать с ним как с одним из своих фаворитов: властно, хоть и мягко, — и Теодор подчинился. И я почувствовал себя намного увереннее. Должно быть, меня пугала его смелость и настойчивость, желание подавить меня и обездвижить, но теперь, когда Теодор стал податливым и мягким, ничего не напоминает мне о насилии. Меня заводит его рваное дыхание и трение разгоряченной голой груди, которое я ощущаю сквозь ткань рубашки. В темноте я почти не вижу его, едва освещенного косыми лучами мелькающей среди туч луны, но чувствую каждое движение сильного и гибкого тела. Теодор целует мне лицо, ключицы, чуть касаясь, — я чувствую, как ему тяжело сдерживать себя, в какой-то момент он с силой сжимает мои плечи пальцами и одновременно впивается губами в шею. Я вздрагиваю невольно всем телом, резким движением отскочив назад и одновременно грубо толкая его в грудь. — Прости, прости, — шепчет и успокаивает, нежным языком проведя по моим губам, обнимая ласково, как ребенка, боясь сдавить, и я вновь таю. Поглощенный своими ощущениями, не замечаю, что сам творю с Теодором. Я не обещал быть кротким и мну его ягодицы с таким остервенением, что мне самому становится не по себе. Я так хочу вобрать его всего целиком, получить полностью, поглотить. Опрокидываю его на кровать и встаю над ним на четвереньках. — Могу я попросить тебя распустить волосы? — сбивчиво спрашивает Теодор и тут же одним движением выдергивает шнур из моей косы. Волосы тяжелым полотном рассыпаются по его груди, он запускает в них руки, подносит к лицу, будто нюхает. Я опускаюсь, почти ложась на него, и вот мы оба оказываемся под темной плотной завесой моих волос. Ничего не вижу, только чувствую горячее дыхание на своем лице, и целую, целую. Не сразу замечаю в запале страсти, что его руки проникли под мою рубашку и ищут что-то, оглаживая грудь. Воспоминание о том, какое месиво из бугристых шрамов и впадин от ожогов представляет моя кожа, я резко хватаю его за запястья, вырывая их из-под ткани. — Не надо! — Слова вылетают на рваном выдохе. Теодор теряется на мгновение, решимость его спадает. Не хочу испортить ему удовольствие, потому опускаюсь ниже и беру его сочащийся смазкой член. Теодор охает и изгибается подо мной. Начинаю медленно водить ладонями, потом чаще и чаще, он сладко постанывает, несмело притрагиваясь к моим рукам, дарящим наслаждение. Целую губы, ласкаю языком шею и ключицы, чувствую ту самую родинку и облизываю ее, а потом перехожу на возбужденный сосок, посасывая. Я не делал этого много лет, но помню, как поступать. Теодор совсем теряется, извивается и дрожит, по телу пробегает судорога, а затем он со сдавленным хрипом кончает на свой живот и дышит часто открытым ртом, расслабившись и разбросав руки по постели. Но через пару мгновений приходит в себя и предлагает: — Позволь, я помогу тебе? — и тянет руку вниз, к моему паху. — Нет! Отказ звучит неожиданно резко, Теодор тушуется и скрещивает руки на груди, прерывая непрошенную ласку. Я свешиваю ноги с кровати, садясь к нему спиной, и сам заканчиваю в кулак, пока он боязливо целует мою поясницу под задравшейся рубашкой, а затем ягодицу, одну и другую. От его нежности сердце заходится и щемит, разве не об этом я мечтал так долго? Я поворачиваюсь к нему, неправдоподобно красивому в свете вышедшей из-за облаков полной луны. За что боги наградили меня таким счастьем? Ложусь рядом, обнимая и зарываясь в кудрявые волосы над ухом. Они пропитаны его запахом, после страсти ярким, горячим. Не хочу терять его ни на мгновение, не отпускаю и вдыхаю аромат Теодора до тех пор, пока не засыпаю.

***

Утром не сразу понимаю, где нахожусь, пока не вижу голую руку Теодора на своем плече. Осторожно снимаю ее с себя и оборачиваюсь за спину, стараясь не потревожить его сон. Теодор спит на боку, уткнувшись щекой в мою спину, другая рука безвольно упала на мою обнаженную ягодицу. Я не позволил снять рубашку, но штаны каким-то незаметным образом покинули меня прошедшей ночью. Мои бедра выглядят лучше, чем грудь, но в блеклом утреннем свете я отчетливо вижу знакомую мне сеть тонких белых шрамов от плети на светлой коже, оттого мне становится неуютно. Я пытаюсь натянуть простыню, прикрывая наготу, но не могу осторожно вытянуть ее из-под Теодора. Окончательно проснувшись, встаю, все же разбудив его, и торопливо одеваюсь, пока Теодор нежится и щурит глаза, как сонный кот, и сладко потягивается. Вдруг он резко соскакивает с кровати и встает передо мной, полностью обнаженный, идеальный, гладкий, словно отлитый из бронзы. Свет обтекает каждую мышцу тонкого и сильного тела, серебрит совершенную кожу, бликами ложится на темные блестящие локоны. Теодор берет в обе руки мои растрепанные волосы, ниспадающие на плечи, и говорит с восхищением: — Мне нравятся твои волосы. Такие шелковые, волшебные. Такие длинные, — его пальцы проскальзывают по локонам вниз, растягивая и выпрямляя их, пока не добегают до самых кончиков на уровне моей поясницы. — Я много лет отращивал их, — говорю, чуть смутившись. — Это стоило того. Терпение всегда вознаграждается, хоть терпеть и сложно, — смеется. — Мы не будем торопиться, верно? Так будет лучше. Тебе ведь понравилось быть со мной вчера, Эйне? — в его глазах сомнение. Неужели он думает, что близость с ним могла мне не понравиться? Неужели он не понимает, что это значит для меня, уже отчаявшегося ощутить ласку, но получив ее сполна, искреннюю и страстную? — Конечно, — шепчу, теряясь в глубине его глаз, и вторю: — Не будем торопиться. Я понимаю смысл сказанного лишь через мгновение, когда Теодор говорит беспечно: — У нас впереди много времени! И, заложив руки за голову, подходит к окну, где алый рассвет плещется в серых водах Альбры, а дальше из утренней дымки встают мачты торговых шхун в городском порту, одна из которых увезет меня в Лесное королевство. Теодор не представляет, насколько мало времени у нас. Осознание этого режет душу. Я судорожно втягиваю воздух через нос и порывисто подхожу к нему сзади, обхватывая широкие плечи и утопая лицом в волосах на затылке.