Покинуть Альбрас

Дни летят, как лепестки шиповника, розовым снегом опадающего за моим окном, их остается все меньше. Теодор, словно чувствуя скорое расставание, все чаще находит повод для встречи со мной. Он больше не приходит в мой дом — отчего-то Калем раздражает молодого барона, вызывая что-то вроде забавной ревности. Он присылает слугу, а после мы гуляем по уже почти летнему Альбрасу. Город, что казался раньше каменным и безжизненным, теперь радует зеленью и сладко пахнущими цветами. Аромат кружит голову и заставляет сердце сладко щемить. А может, это близость Тео сводит меня с ума. Мягко разворачиваю его к себе за плечи в темном переулке. Теодор отзывается, прижимает меня к каменной кладке случайного дома и целует сразу глубоко, проникая языком. Его дыхание горячее, а вкус чуть солоноватый. Это напоминает мне о море и о том, что скоро я должен буду оставить его. Как я объясню Теодору расставание? Как сам вынесу его? Я судорожно сжимаю его в объятиях и целую так жадно, будто хочу напитаться его вкусом на всю оставшуюся жизнь, но это невозможно. Ведь уже в первые минуты разлуки мне начинает не хватать его рядом, и я с трудом терплю до новой встречи. А лежа в кровати бессонной ночью, гоню предательские мысли о том, что Лесное королевство безбедно прожило без меня четыре года. Что, если оно подождет своего короля еще немного? Суда уходят на север с весны до конца осени, зачем мне торопиться? Нет, это слабость, постыдная слабость. Переворачиваюсь на другой бок, пряча глаза от лунного света из приоткрытого окна, чтобы уснуть, но эта мысль не покидает меня до утра. Порой я задумываюсь о том, что мне придется раскрыть Теодору мою личность и суть тех дел, которые влекут меня на север, но я не хочу этого. Мне тяжело и невыносимо стыдно признавать, что я был обманут, как жалкий глупец. Был слеп, не замечая предателей среди тех, кто был мне близок. Был самонадеян, думая, что корона на моем челе делает меня исключительным и неприкосновенным. Но каждому можно найти замену, и, боюсь, моему народу, живущему в далеких уголках дремучего леса, безразлично, кто именно из нашего рода восседает на троне, лишь бы в их домах царил мир, а мир принес им Лендиэль, мой племянник. Я вскакиваю с кровати, задыхаясь от накатившего гнева, сжимаю бессильно кулаки. Лгуны, предатели! Прислоняюсь лбом к стеклу, исподлобья глядя, как рассвет окрашивает алым далекий край неба над простирающейся за городом пустыней. Когда-то я ненавидел этот плоский мир, лишенный красок, и проклинал тот день, когда попал сюда. Ничего не забыто, но удивительным образом Альбрас становится мне все роднее день ото дня. Я подбежал к окну, объятый злобой, но один взгляд на то, как пылающее солнце карабкается в ясный серо-розовый небосвод, чтобы коснуться ласковым лучом щеки спящего в своем доме Теодора, успокаивает меня. Я стою у окна немало времени, завороженный величественной картиной пробуждающегося дня, и вдыхаю быстро теплеющий воздух, напитанный сладостью цветников, пока в комнату не вбегает Калем с взволнованным вопросом вместо утреннего приветствия. — Мы пойдем сегодня на реку? — Он хватает меня за руку и заглядывает в глаза, щурясь от слепящего света из окна. — Да, пойдем, — с улыбкой треплю его волосы и кладу ладонь на острое плечо. Сегодня будет хороший день.

***

В последние дни весны река уже не так холодна, ее воды освежающе прохладны. Еще не прогретая до ощущения парного молока и не изменившая цвет на мутно-зеленый с запахом тины, Альбра чиста и прозрачна. Мы нашли уединенный пляж недалеко от дома, ближе к верхней окраине Альбраса, где в реку не сбрасываются нечистоты большого города. Здесь узкий язык серо-желтого песка выползает из-под зеленого холма и кончиком осторожно трогает воду, как боязливый пес — лапой. Здесь мы с Калемом сбрасываем одежду, оставаясь в одном белье, и плаваем. Как ни стараюсь я научить Листочка хорошо плавать, мне не удается — он быстро устает и тонет, потому не заходит далеко в воду, а играет у берега. Возможно, мой неуспех связан с тем, что сам я плаваю странно, в основном работая одной рукой, и не могу показать своим примером. А может, Калем не приспособлен для этого занятия, проявляя талант в других вещах. Я не питаю иллюзий, что мой назва́ный сын будет походить на меня умениями или интересами, смиряясь с тем, что мы совсем разные, но оттого не менее родные. Я заплываю далеко, оставив продрогшего Калема высыхать на берегу под уже жарким солнцем, и самозабвенно покачиваюсь на легких волнах, перевернувшись на спину. Небесный свет слепит даже сквозь закрытые веки и обжигает глаза. Когда я вновь смотрю на берег, перед взором встают красно-синие пятна, мешающие разглядеть Калема. С трудом вижу, что он разговаривает с каким-то человеком. Делаю мощный гребок к берегу, и сердце едва не выскакивает из груди — это Теодор. От радости видеть его я совершенно забываю о том, что раздет почти догола, и поспешно выхожу на берег. — Как вода, холодная, должно быть? — спрашивает Теодор с улыбкой, добавляя: — Хозяйка гостиницы сказала, где тебя найти. — Вода теплая, почти, — отвечаю, а сам ищу глазами рубашку, чувствуя, как страх быть осмеянным вползает в душу и отравляет радость встречи. Но Теодор не дает мне закончить поиски — внезапно он сам скидывает верхнюю часть одежды, заставляя меня удивленно обвести его восхищенным взглядом. — Можно поплавать с тобой, Эйне? — голос звучит задорно, в зеленых глазах пляшут искры. — Постереги мою одежду, мальчик! Нарочито приказной тон и то, что Теодор не прекращает делать вид, что не знает имени Калема, кажется дурным ребячеством, но я прощаю ему. Резко срываюсь с места, вбегая в воду, не дав возможности ему нагнать меня, но уже спустя пару мгновений оказываюсь позади — Теодор плавает превосходно, с легкостью обоюдоострого меча рассекая толщу воды стройным телом. Мускулы перекатываются под гладкой кожей, сверкающей тысячами брызг, солнце искрится в каждой капле, играя на теле Теодора драгоценной крошкой. Я смотрю на это не дыша, забыв о соревновании, потеряв контроль за движениями, — настолько заворожен, что начинаю тонуть, неуклюже барахтаюсь и отплевываю воду. Теодор хохочет и плещет мне в лицо еще. Я хочу, чтобы этот миг не заканчивался никогда. И Теодор, кажется, готов плавать вечно и без устали, когда я уже вымотан своими неловкими попытками держаться прямо, орудуя одной рукой. Но вижу, что губы его бледнеют от холода, и говорю: — Плывем к берегу, догоняй! Последнее звучит совсем безнадежно и, скорее, только как предлог, потому что через два гребка Теодор опережает меня и вскоре выходит на нагретый песок, пока я нахожусь в полпути до берега. Потом мы сидим рядом, сжавшись под одной простыней, мокрой после того, как ею обтерся Калем. Он играет речными ракушками, выстраивая из них военный форт с песчаной насыпью и рвом, и мельком поглядывает в нашу сторону, когда Теодор, дрожащий мелкой дрожью, опускает голову мне на плечо и уже под простыней нежно целует в левую ключицу. Я внутренне сжимаюсь, хотя мой страх, что Теодор увидит шрамы, теперь не имеет смысла — он все увидел, но будто бы и нет. Ничего не изменилось в его лице, не промелькнуло и тени. Я не решаюсь спросить, но мой взгляд настолько красноречив, что Теодор сам задает вопрос: — Что такое, Эйне? Чем ты встревожен? Я набираю воздуха, но, конечно, произношу не то, что у меня на душе. — Ничего, просто замерз, — и неуютно повожу плечами. — Я согрею тебя, — Теодор шепчет прямо в ухо, щекоча дыханием, прижимаясь голой грудью к моей груди. Моя кожа впервые ощущает тепло его тела, и наслаждение негой растекается по сосудам. Не хочу его отпускать, обнимаю крепче, вожу носом по мокрым волосам, свернувшимся в крупные тугие кольца, пальцами перебираю по упругим мышцам спины, и с удовольствием слышу, как учащается его дыхание и гулко стучит сердце совсем рядом. Время замирает, и мир растворяется вокруг, но маленькая рука немилосердно вырывает меня из сладостного забытья — это Калем, немного обеспокоенный. — Отец, там… эта! — он кивает в сторону холма, ограждающего пляж от ближайшей улицы. Я нехотя поворачиваюсь и вижу человека, которого менее всего хотел бы увидеть, — Дарию. Теодор шумно вздыхает и, поджав губы, встает, уперев кулаки в пояс. — Что тебе, Дария? — голос дрожит от едва сдерживаемого раздражения. Красивое лицо служанки напряжено. Какие чувства она пытается скрыть, переводя насупленный взгляд с меня на Теодора? — Господин барон ищет вас, Ваша Светлость, — Дария отвечает без тени почтения, уязвленно качнув головой так, что ее пышные кудри рассыпаются по высокой груди, спрятанной под невзрачной формой служанки. — Что ему нужно от меня? — ворчливо бормочет Теодор, поднимая одежду с песка. — Впрочем, иди уже! — Он небрежно машет в сторону Дарии рукой, отчего та недовольно сверкает темными глазами. — Я обсохну и приду. Дария резко разворачивается, взрывая песок обувью, волосы копной разлетаются за спиной. Не говоря ни слова, без поклона, девушка торопливо уходит. — Красивая служанка, — замечаю, глядя ей вслед. — Да, весьма, — равнодушно отвечает под нос Теодор, скосив глаза вниз на пуговицы, которые торопливо застегивает озябшими пальцами. — Она всегда рядом с тобой, кажется, что ты доверяешь ей больше, чем другим. — Так и есть, — он поднимает взгляд, наконец совладав с рубашкой. — Дария особенная служанка, я знаю ее с детства. Она мой друг. — Друг? — слегка улыбаюсь. — А я думал, ты с ней спишь. — Только иногда, — Теодор пожимает плечами с небрежной усмешкой, — довольно редко. С этими словами он по-детски целует меня в щеку, положив ладони на мою грудь, а затем торопливо поднимается на холм и скрывается за ним.

***

Тем же вечером я сам решаю пригласить Теодора на встречу. Мне не терпится вновь почувствовать его прикосновения на своей коже, я думаю о них весь день, пока занимаюсь домашними делами, проверяю уроки, которые задал Калему, пока прочесываю спутанные после реки волосы. Я всегда мою волосы перед встречами с Теодором, чтобы они были шелковистыми, — знаю, что они нравятся ему, и его восхищение очень приятно мне. Волосы — это та часть меня, в красоте которой уверен я сам. А вот тело… Я не сразу решаюсь раздеться, когда мы запираемся в номере на втором этаже кабака. Из четырех свечей горит одна, но и этот тусклый свет смущает меня. Кажется, даже предстоящая война с узурпаторами моего престола пугает меня не так, как пять пуговиц, которые мне предстоит расстегнуть на груди. Но, как и на войну, я должен на это решиться. Когда я полностью раздет, Теодор распускает мои волосы и зарывается в них лицом. Я вздыхаю взволнованно, как всегда, когда получаю подтверждение, что нравлюсь ему. Никогда еще мое тело не испытывало столько ласк, Теодор нежен и горяч одновременно, он покрывает меня поцелуями с ног до головы, не минуя и самого интимного места. Чувствую его жаркие губы и влажный язык и просто схожу с ума, не в силах вместить в себя всю радость и наслаждение, а после сам беру его член в рот и довожу Теодора до стона, играя твердым языком и помогая себе руками. Меня заводит то, как он извивается под моими ласками, как неприкрыто жаждет большего, как стонет и хрипит, и шепчет. Меня нестерпимо манит щель между упругими ягодицами, которые я едва не кусаю, задыхаясь от похоти, но пока не решаюсь проникнуть туда даже рукой, лишь потираюсь возбужденным членом, скользя вдоль его спины грудью, почти ложась на него, чтобы вновь и вновь чувствовать голой кожей его трепет и жар. Затем мы долго целуемся, сидя друг напротив друга, лаская руками соски. Мы кончаем одновременно, когда я зажимаю в ладони оба члена и тру их исступленно, со сдавленным стоном, почти не видя сквозь упавшие на глаза влажные пряди, как запрокидывает голову Теодор, дрожа всем телом. Утомленные, лежим в объятиях друг друга, не находя сил даже смыть семя, растекшееся по бедрам. Теодор тяжело дышит, упираясь носом мне в грудь, и пальцем бездумно водит по полоскам мелких шрамов. Немного придя в себя, он спрашивает отрешенно: — Говорят, мужчины должны гордиться своими шрамами. Ты гордишься, Эйне? Его несвоевременный вопрос ранит меня, но разве я могу отказать в ответе человеку, что поцелуями излечил всю скопившуюся в этих рубцах боль? — Я мог бы гордиться лишь одним из них, — показываю на бугристый шрам на левом плече от удара мечом, едва не отсекшего мне конечность, — ведь я получил его в бою. Но не горжусь, потому что тот бой я проиграл, сдавшись на волю победителя. Кажется, впервые я задумываюсь, а было ли в моей жизни что-то, чем я мог бы гордиться? Что я сделал за столько лет, чтоб зваться мужчиной? Кого спас, защитил, освободил? Вся моя жизнь кажется бессмысленным прожиганием долгих лет, отведенных эльфу. Мне все казалось, что я молод и только созреваю для жизни, а тем временем утекали лучшие годы, когда я был собой и обладал свободой самому творить свою жизнь. Горечь вползает в сердце. Не такого разговора я хотел сегодня. Стараюсь скрыть разочарование, когда смотрю в сонно-томные глаза разморенного недавней страстью Теодора. — А я горжусь своим шрамом, — он проводит пальцем по тонкому рубцу на шее, оставленному моим стилетом. Иногда в его словах слышна такая детскость, как сейчас, что я холодею при мысли, насколько далеки мы с Теодором по возрасту и опыту пережитых событий. — Потому что его оставил мне ты, — с этими словами он разворачивается ко мне со смеющимися глазами. Я усмехаюсь, не зная, что ответить. — На самом деле, — Теодор становится вдруг серьезным, — я думаю, любой шрам, хоть на теле, хоть на сердце, заслуживает уважения, ведь он чему-то научил тебя, сделал другим. Как ты считаешь, Эйне? — Да ты у меня мудрец, юный Тео, — я улыбаюсь и целую его в гладкий лоб. — Ты назвал меня Тео, — замечает он удивленно, — так приятно, по-родному. И целует меня в лоб в ответ.

***

Мы договариваемся, что Теодор придет ко мне до обеда, чтобы я проводил его по купеческим рядам, — он хочет купить безделушек и сладостей, да просто потратить деньги, которых у него всегда в избытке. Я приготавливаю три золотые монеты из мошны, чтобы тоже сделать покупки и порадовать Калема, а может, подарить что-то Теодору, как бы глупо это ни выглядело. С раннего утра жду Тео, но сегодня в мою дверь стучит Грель. Она улыбается и удивленно приподнимает брови при виде меня, нарядного и счастливого. Приглашаю присесть и спрашиваю: — Неужели я понадобился бургомистру вновь? Я вздрагиваю при мысли, с какой частотой барону требуются услуги убийцы, ведь не прошло еще и месяца со дня, когда умер Бриатос. Стоит ли говорить, что мне совершенно не хочется вновь убивать, особенно сейчас, когда я купаюсь в радости с головой. — Нет, меня прислал господин Теодор. Он просил передать, что не сможет встретиться с тобой, как обещал, потому что наказан, — Грель говорит быстро, словно желая не забыть точные слова. — Наказан? — Да, барон посадил его под арест, — она поджимает губы и поводит плечами, словно извиняясь. — Господина Теодора не выпускают из дома, и неизвестно, как долго продлится это наказание. — Да что он натворил? — не верю своим ушам. Еще вчера Тео наслаждался жизнью и свободой, не делая ничего предосудительного, а сегодня посажен под домашний арест. Грель слегка наклоняется ко мне, давая понять, что сведения, которые я услышу, не были предназначены для моих ушей. — Барон наказал его из-за тебя. Я слышала их разговор. Его трудно было не услышать, — оправдывается она, — барон кричал на весь дом! — Объясни, при чем тут я? — нетерпеливо тормошу ее за руку. Грель мнется, ей неудобно продолжать. — Барон ругал племянника за то, что тот проводит время с тобой. Кричал, что Теодора тянет к нелюди из-за его нечистой крови… Грель набирает воздуха, чтобы продолжить, но я прерываю ее и поднимаюсь с места, волнуясь. Если бургомистр прилюдно припоминал Теодору его происхождение, зная, как болезненно это для племянника, значит, был очень зол. — Разве не сам бургомистр приставил меня к Теодору в качестве личного охранника? — Понимаю, что мы с Теодором уже раскрыли себя, но все же не хочу, чтобы Грель знала о наших отношениях, и пытаюсь отвести подозрения. — Сопровождать его — моя служба. Я умалчиваю о том, что меня нанимали сопровождать молодого Фаракоза в опасных поездках, но не во время прогулок по Альбрасу и посещения увеселительных заведений. — О нет, он говорил не о сопровождении, — Грель качает головой. — Барон обвинял господина Теодора в том, что тот спутался с тобой, как тогда, с тем эльфом… — она оборвала речь на полуслове, увидев мой замерший на ее лице взгляд. — Каким эльфом? — дурное предчувствие тревогой скребется в сердце. — Это было давно, пару лет назад, — Грель отмахивается, не желая развивать тему, но упирается в мой непреклонный взгляд. — Да, пожалуй, два года уже прошло. У Теодора был слуга, раб из твоего народа. Его звали Фениан. Они были близки, кажется, — она говорит совсем тихо. — Понимаешь, о чем я? У них была связь. — Вот как… — упоминание любовной связи набатом ударяет мне в виски. — Что стало с Фенианом, где он теперь? — Он умер, к сожалению, во время эпидемии. Я вспоминаю о том, что во время моего пребывания в рабстве по Альбрасу пронеслась эпидемия, унесшая множество жизней, отголоски ее были слышны и в имении господина. Печально, но меня волнует сейчас другое: — Теодор любил его? — мне трудно произнести это, горло нервно сжимается и голос трескается. — Ну, господин Теодор не посвящает прислугу в свои чувства, — Грель смеется, не понимая того, какая туча накрывает мое сердце. — Разве что Дарию. Но… он горевал, когда Фениан умер, — это было заметно: он изменился, похудел, забыл о радости. Мы даже боялись, что Теодор подцепил заразу, но нет, все обошлось. Должно быть, ваше сходство напомнило бургомистру о той истории. — Я похож на Фениана? — спрашиваю с сомнением. — Ну, все эльфы чем-то похожи, — уклончиво отвечает Грель. — Но да, ты похож! Лицом и ростом, и у него были такие же волосы: очень длинные, — она проводит руками по груди, показывая ниспадающие волосы, — и очень светлые. Он часто носил их свободно распущенными, и они шелком развевались при ходьбе. — Он был красив? — спрашиваю, угадывая ответ по восхищенному лицу Грель. — Да, очень красив! — она вздыхает. — Он был мужествен, красив, имел доброе сердце — мне было очень жаль, когда он умер! Кажется, Грель тоже была неравнодушна к прекрасному эльфу. — Когда я увидела тебя в первый раз, когда зимой ты пришел в дом бургомистра, сразу вспомнила Фениана. Думаю, господин Теодор тоже вспомнил, иначе почему он не прогнал вас, а приказал мне открыть тебе гостевую комнату? Это было совсем на него не похоже. Конечно, вспомнил, разве можно забыть. Должно быть, Фениан был его первой любовью. Говорят, первая любовь — самая настоящая, самая сильная… Грель говорит еще что-то, мечтательно глядя сквозь меня, не понимая, как ее слова кромсают меня изнутри на куски. Подхожу к конторке с зеркалом, мельком глядя на свое отражение. Я лишь напоминание об утраченной любви, средство для утоления печали. В отражении на меня смотрит изуродованное шрамом лицо в обрамлении светлых волос. Я лишь жалкое подобие того, кого он любил. Все, что досталось мне, — отсвет былого чувства. Глупец, о чем я думал? На что надеялся? Даже Грель проявила ко мне снисходительность из-за чувств к Фениану. Все тепло, что я считал своим, никогда мне не принадлежало. Боль режет сердце, но я старательно держусь спокойно, хотя все, что сейчас хочу, — это разбить своей уродливой головой проклятое зеркало. — Я пойду, Дэлари, — осторожно говорит Грель, прерывая неловкое молчание. — Мне что-нибудь передать господину Теодору? Невзначай мой затуманенный взгляд падает на обрывок бумаги, где моим скорым почерком записан список судов, отправляющихся в течение месяца на север, с датами отплытия. Один корабль уходит в море сегодня. Я принимаю это за знак судьбы. Ничего не держит меня более в Альбрасе, я здесь чужой и никому не нужен. — Передай, что я отправляюсь домой, в Лесное королевство, — слышу свой голос будто со стороны: хриплый, больной, безжизненный. — Когда? — Грель ошеломлена, она останавливается у двери, едва не выронив котомку, с которой пришла. — Сегодня, в ночь. — Каким судном? Почему ты не говорил раньше? — Хотел сегодня прийти попрощаться, но раз ты здесь… — я наконец справился с собой и говорю уже легко, с печальной улыбкой. — Шхуна «Тощая сельдь» — дурацкое название, верно? — смеюсь, чтобы разрядить обстановку. — Да, — тихо роняет Грель, — должно быть, судно из Вольных гаваней, судя по имени. — Да, верно, оттуда, — открываю конторку и достаю три монеты, приготовленные для купеческих рядов. — Возьми, Грель, купишь себе что-нибудь на память обо мне. Я хотел подарить ей настоящий подарок за доброту и дружбу, но не подумал, что сорвусь так скоро, ведь до отправления корабля, следующего в Великий лес, оставалось больше недели, а «Тощая сельдь» пойдет лишь до Дилля. Но я не могу задерживаться здесь больше и дня, просто не могу. Поэтому протягиваю монеты. Грель принимает, и я вижу в ее карих глазах набегающие слезы. А я едва сдерживаю свои и даю им волю, лишь когда она скрывается за дверью. Оседаю на пол, прислонившись спиной к стене, и закрываю лицо руками. Обманул ли меня Теодор, когда думал о другом, лаская мое тело? Нет, он никогда не говорил мне о любви и ничего не обещал. В радужных разводах влаги перед глазами я словно вижу, как рассыпается на осколки целая жизнь, что я сам себе намечтал. А потом приходит приступ.

***

Прихожу в себя, лишь когда Калем прибегает с прогулки, распаренный и растрепанный, едва не ударяя меня входной дверью. — Когда мы будем ужинать? — кричит с порога. Смотрю на ранние сумерки за окном и понимаю, что надо спешить со сборами. — Поешь на корабле, — так забавно видеть, как округляются его зеленые глаза и изумление застывает на лице, что не сдерживаю смех. — Собирайся, мы отправляемся в путь! Капитан «Тощей сельди» не слишком рад внезапно появившемуся у трапа эльфу с ребенком за час до отплытия, но увесистый мешочек с золотом меняет его сварливый настрой. Скоро темнокожий матрос, уроженец Вольных гаваней, провожает нас через забитую купеческими тюками нижнюю палубу до тесной темной каюты с одной лежанкой и низким столиком, прибитым к полу. В ней мы поплывем до Дилля — крупного города на северо-востоке от Альбраса, принадлежащего Дамритии. Там, где уже не в ходу грамоты о свободе, мне будет проще найти судно для отправления в Великий лес. Возможно, придется пожить в Дилле какое-то время в ожидании нужного корабля. Что ж, денег у меня достаточно, впереди целое лето, Калем воспринимает все как потрясающее приключение, и я стараюсь перенять его воодушевленное настроение. Он убегает на палубу посмотреть отплытие и попрощаться с сияющим тысячей горящих окон Альбрасом. Зовет меня, но я не нахожу сил видеть этот город в последний раз, слишком много потрясений принес он мне. Остаюсь в каюте сидеть на мешке с нашей одеждой, прислонившись спиной к деревянной стене с окошком. Грудь давит тяжесть, уже не боль — тоска. Что-то рвется во мне метнуться наверх, прыгнуть за борт и плыть до берега, отчаянно выгребая одной рукой, но разум держит. Вцепляюсь в мешок, мысленно умоляя капитана отчаливать скорее. Слышен скрежет поднимаемой якорной цепи, крики помощника, корабль, до того мерно покачивающийся на волнах, плавно устремляется вперед, чуть кренясь на левый борт, отчего я тоже наклоняюсь, прикрыв глаза. Сквозь крошечное окошко в каюту влетает порыв свежего ночного ветра, несущий запах реки. Оборачиваюсь туда — за бортом чернота. Корабли часто отправляются из Альбраса ночью, чтобы сэкономить на оплате причала, — с первым утренним лучом начинается отсчет нового дня и платить придется больше. А еще по ночам редко встречаются рыбацкие лодки, мешающие движению деревянных морских исполинов. Я прислоняюсь щекой к стене близ окна, прохлада приятно обдувает утомленную голову. Закрываю глаза и сосредотачиваюсь на ровных ударах слабых волн о борт, чтобы не думать ни о чем. — Эйне! От неожиданности я едва не валюсь с мешка. В дверях каюты стоит Теодор. Ноздри его раздуты, щеки пылают, грудь поднимается часто, как будто он долго бежал. — Тео, что ты здесь делаешь? — спрашиваю, не сразу обретая дар речи. — Что ты здесь делаешь?! — его губы дрожат от возмущения. — Сбежал от меня, даже не попрощавшись? Воспользовался моим арестом? Невольно смотрю за окно — в узкий обзор попадает медленно отдаляющийся Альбрас. — Как же ты?.. Корабль отплыл! — указываю рукой в окно, поднимаясь к нему навстречу. — Сам вижу! — резко отвечает Теодор, шумно дыша. — Я сойду в Дилле, вернусь обратно каретой. Я буду здесь, пока ты не объяснишься со мной, хоть ты этого и не желаешь! Он складывает руки на груди и опирается спиной на косяк двери, надменно вскидывая голову. В его глазах жгучая обида. А я растекаюсь от радости снова видеть его, вопреки всему.