Покинуть Альбрас

— Так что? — Теодор нетерпеливо барабанит пальцами, скрестив руки на груди. — Почему ты решил оставить меня? Чем я тебе не угодил? — голос его трескается. Встаю, но не подхожу ближе. Хочется обнять его, прижать посильнее, но пропасть, разверзнувшаяся между нами, не дает мне приблизиться. Обвинить оказывается проще, чем благодарить или признаваться в любви, — отчего-то слова, как бы болезненны они ни были, сейчас легко слетают с моих обычно застенчивых губ. — Расскажи мне про Фениана, — знаю, что мне не понравится честный ответ, но я должен его услышать, чтобы все решить окончательно. Теодор нахмуривается, на лице его отражается скорее удивление, чем испуг разоблачения. — Что? Откуда ты знаешь о нем? И при чем тут Фениан? — Он растерянно пожимает плечами. — Ты любил его? — Сразу иду в атаку, не давая Теодору опомниться. — Любил когда-то… Да что с тобой, почему я должен сейчас вспоминать Фениана? Он умер, давно. Он опускает голову, и я не вижу, что отражают его глаза. Боль, скорбь? Мне хочется схватить его за лицо и заставить смотреть на себя. Невыносимая обида, что притупилась в сердце с того момента, как Грель рассказала мне об эльфе, вновь разгорается с прежней силой. Становится сложно дышать и сдерживать себя. — Но ты ведь помнишь о нем, верно, Теодор?! «О ком ты думал, ложась со мной в постель?! Признайся! Скажи прямо, что не обо мне!» — стучит в голове, но, слава богам, не находит выхода наружу. Теодор поднимает глаза, с изумлением глядя на мое, должно быть, искаженное захлестнувшими чувствами лицо. — Помню, конечно, ведь он был дорог мне… Но что с того? — Вижу, что он начинает понимать причину моего состояния, и глаза его вспыхивают. — А ты разве не любил никого прежде? До встречи со мной? Набираю воздуха и выдыхаю, задумавшись. Любил, конечно, и не один раз. Но никого — настолько сильно, никогда прежде чувство не заполняло меня до краев, вытесняя воздух из легких так, что я не мог дышать. Теодор делает шаг навстречу и дрогнувшим голосом вторит моим мыслям, произнося вслух то, что звучит лишь в моей голове: — Я любил. Но никого — так, как тебя. Так сильно! — Он смотрит мне прямо в глаза, а я не могу перенести его взгляд. — А ты бросил меня… Голос его стихает, плечи поникают. Я не выдерживаю и сгребаю его в охапку, податливого, тонкого, прижимаю так сильно, как только могу, и шепчу в ухо: — Прости, прости меня, прошу! Я не вижу больше лица Тео, прижатого к моему плечу, но чувствую его дрожь и горячее дыхание и понимаю — он не лжет, любит. Осознание этого медленно наполняет меня, тягостное чувство, камнем лежавшее в груди, сменяется искрящей легкостью ликования, разум пронизывает свет, как солнечные лучи пробивают грозовые тучи. Но ревность, уползая в темный угол сознания, внезапно оборачивается, не смирившись с проигрышем, и змеей бросается, кусая в сердце. — Скажи, разве Фениан не был схож со мной? Лицом и образом? Я не напоминаю тебе его? — Я готов проглотить язык, гадкими намеками разрушающий чарующую прелесть мгновения, но сейчас не могу промолчать, будто ответ Теодора для меня важнее всего, важнее даже его первого искреннего признания. Теодор отстраняется, лицо его напрягается. — Так вот в чем дело, — он суживает глаза. — Да, вы похожи. Когда я увидел тебя впервые, сердце мое екнуло. Но не думай, что после этого я сразу воспылал к тебе чувствами, — напротив, — Теодор невольно поднимает подбородок, вспоминая свой высокомерный стиль общения со мной в то время, — мне было неприятно постоянно видеть тебя, как напоминание, что былого не вернуть, ведь ты — не он, ты другой. И чем лучше я узнавал тебя, тем больше проникался доверием, стал присматриваться, предложил дяде взять тебя в Мирту… А дальше — сам знаешь. Он печально усмехается и прикасается к шраму на шее. — Выходит, ты не поверил в мою искренность? — В его голосе слышится укор. — Не ожидал от тебя такой бесчувственности — разве мог ты не заметить силу моей любви? Ни мои дела, ни слова, ни ласки не убедили тебя, а одно лишь упоминание умершего друга смогло враз перечеркнуть все, что между нами было? Теодор нервно сглатывает, я вижу, как дрожит его горло, и чувствую, как наливаются жаром стыда щеки. Он прав во всем. Я не думал о его чувствах и не ценил их, тревожась лишь о себе. Все это время Теодор без колебаний отдавал мне всего себя, защищал, помогал, терпел мои страхи и прислушивался к желаниям, а я лишь снисходительно принимал его любовь. И когда я, обезумевший от обиды и ревности, решил покинуть его без объяснения, я не боялся разбить его сердце, а думал лишь о своем, объятом болью. И поступил как подлец и трус, не способный вынести прямого разговора. — Я глупец, Тео, и слепец, думающий лишь о себе, — мне уже не страшно признать это. Страшно, что он знает это и без меня, и никакие объяснения не смогут отменить этого, вернуть все назад. — Могу ли я надеяться на прощение? — Ты вернешься в Альбрас со мной? — вместо ответа спрашивает Теодор и смотрит так пронзительно, будто знает ответ. Мне невыносимо. — Нет, — почти беззвучно роняю. — Я хотел бы, но не могу. В Лесном королевстве меня ждут дела. Глаза Теодора темные при слабом свете колеблющейся от качки свечи, а после моих слов они теряют всякий блеск. Он поджимает губы и кивает. — Тогда какое значение имеет мое прощение, если все кончено? В голове сворой бешеных псов носится тысяча мыслей, но ни одна из них не кажется достаточно хорошей. Позвать Теодора с собой? Что ждет нас там? Во что я превращу его жизнь? Готов ли предложить ему искалечить свою счастливую судьбу ради моей мести? Нет, не имею права даже думать об этом. Остаться? Как никогда прежде мне хочется этого, до одури, до зубовного скрежета. Но я отвечаю, сам не веря в то, что говорю: — Я вернусь, — и добавляю, наконец решившись произнести это вслух: — Я люблю тебя. Очень люблю. Теодор бросается ко мне, ухватившись за шею, не давая разглядеть слезы в глазах, но я чувствую их соль, когда наши губы соприкасаются. А может, это вкус моих слез. Никогда его ласки не были для меня столь болезненны, меня корежит изнутри, когда я жадно впиваюсь в его лицо, покусываю губы, мну ладонью твердое плечо. Мне больно, но я не хочу останавливаться. Утомившись, Тео, удерживая мою талию в объятиях, кладет щеку на плечо и шепчет тихо: — Что за дела влекут тебя? Что тебя ждет там? Дом? Семья? Родители? — догадывается он и смотрит мне в глаза с вопросом. Никто и ничего. Это правда, но я не могу ответить ему так, уже не могу. Слишком близки мы, слишком глубоко проникли друг другу под кожу, чтобы довольствоваться недомолвками. Когда-то я думал, что объясню свой отъезд тем, что скучаю по родине: по лесу, по воздуху, по снегу, по эльфийской речи. Это тоже правда, но она слишком жестока для того, кто бросился за мной в неизвестность, не побоявшись нарушить дядюшкин запрет. Могу ли покинуть его теперь только лишь ради сосен и сугробов? Нет, как бы ни тосковал по дому, я не скажу этого. Решившись, я набираю воздуха в легкие и выдыхаю долгий рассказ. О короле Эйнеэрине, о скоротечной войне, оказавшейся фарсом, о том, как плелся через степи, привязанный к другим рабам, как стоял под солнцем на невольничьем рынке, пока богато одетый мужчина не купил меня за мешочек монет, торгуясь: — Этот был бы красив, если бы не бельмо. Сделай скидку за изъян! Я заканчиваю рассказывать, уже сидя на деревянной лежанке бок о бок с Теодором, который держит мою руку и заглядывает в лицо расширенными от изумления глазами. — Почему ты раньше не рассказывал? — наконец, обретает он дар речи. — Я помог бы тебе вернуться, может, деньгами… — Мне не нужны деньги, я заработал их, — качаю головой. — Да, — Теодор ошеломлен и не знает, что говорить и как вести себя теперь. Он то сжимает мою ладонь, то отпускает ее и невольно отодвигается, словно после моего откровения я стал ему чужим, не тем, кого он знал. — Как же мне звать тебя… — он осекается. — Ваше Величество? — Теодор поднимает на меня глаза с сомнением. — Брось, не нужно никаких величаний, я все тот же, посмотри, не изменился за несколько минут, — в подтверждение приподнимаю полы простой рубашки, все такой же протертой местами от частых стирок. Теодор смотрит и улыбается несмело. — Могу ли я чем-то помочь тебе? «Не уговаривай остаться», — это вертится у меня на языке, но я молча качаю головой. В глазах Теодора нарастает безысходность. Должно быть, теперь он понимает, что у меня нет выбора, — вопрос чести и возвращения престола стоит выше всего. Понимает ли он, что я не вернусь? Если верну трон — останусь в своем королевстве, а если нет — меня уже не будет в живых. Теодор не уговаривает. Он отворачивается и молча смотрит в стену каюты пустым утомленным взглядом. По усталому лицу Тео я осознаю, который час. — А где Калем? — спрашиваю сам себя, поспешно поднимаясь с лежанки. Сына я нахожу сразу за рассохшейся скрипящей дверью каюты. Калем дремлет, присев на корточках между двумя тюками купеческого добра, — должно быть, это ткани, если судить на ощупь. Я тихо трясу его плечо и спрашиваю сонного: — Ты чего здесь? Почему не заходишь в каюту? — Там этот господин, — он бросает опасливый взгляд на дверь и тут же опускает глаза. Обернувшись, я вижу в двери Тео, плечом прислонившегося к косяку в привычной позе с переплетенными на груди руками и вздернутым подбородком. — Я вам мешаю? — спрашивает с усмешкой. — Я уйду. Он разводит руками и поджимает губы уязвленно, протискиваясь мимо меня по тесному коридору нижней палубы. Невзначай кладу руку ему на пояс, останавливая. — Ты снял каюту, Тео? — Я заплатил капитану немало, но мест нет. Он предложил мне провести эту ночь в его каюте, а к вечеру следующего дня мы уже будем в Дилле. — Может, останешься с нами? — краем глаза вижу, как Калем отчаянно крутит головой, не скрывая своего отношения. — Ну, ваша компания мне нравится больше, чем общество бывшего пирата, — он приподнимает брови, ожидая моей реакции. — Ты ведь знаешь, какая репутация у экипажей судов из Вольных гаваней? Ты рискнул, садясь на этот корабль. Тео не без удовольствия переводит взгляд на Калема, чьи глаза округляются при упоминании морских разбойников. — «Тощая сельдь» — ну и название! Разве благородный капитан назовет судно так неприятно? — он чуть наклоняется с насмешливой улыбкой, обращаясь только к испуганному мальчику, застывшему с приоткрытым ртом. — Да, я слышал что-то, — отвечаю уклончиво. Не стану же я рассказывать, что сел на первое попавшееся судно, обезумевший от ревности к мертвому, вместо того, чтобы подождать неделю до отправления заранее выбранного надежного корабля, который довез бы нас до самого Леса. — Выбора не было. Я еще и лгун, скрывающий свои непростительные порывы. Невольно сжимаю плечо стоящего у моих ног Калема, надеясь, что за сутки с нами ничего не случится. Стоит уже глубокая ночь, Калем устал, как и мы. Я говорю ему лечь на мешок, в который сложены все наши вещи. Едва голова его касается комковатой поверхности, Калем засыпает. Теодор тоже клюет носом — я уже знаю его: никакие тревоги не могут лишить Тео сна, в отличие от меня. Теодор по моему указанию ложится спать на деревянную лежанку, покрытую тонким соломенным матрасом, а я укладываюсь на полу, где лежу, не смыкая глаз, не меньше часа, прислушиваясь к сопению двух самых дорогих мне людей и мерному стуку слабых волн о борт. Луна краем вышла из-за облака и светит мне прямо в глаза из маленького окошка, но перед моим взором иные картины: лес, дворец, племянник — совсем юный, он выглядит как ровесник Теодора, хоть и старше него. Неужели Лендиэль предал меня? Ведь я знал его с младенчества. Может, он все же был обманут? Мне хочется верить в это. Я пытаюсь занять свою бессонную голову размышлениями о королевстве и о том, что я буду делать, когда явлюсь ко двору. Как бы ни были они тревожны, сейчас кажутся мне легче, чем мысли о скором расставании с Теодором. Но горечь все же просачивается в мой разум, постепенно затапливая целиком. Я кладу ладонь на лицо и потираю переносицу, стараясь этим бессмысленным жестом остановить отчаяние, жгущее глаза. Внезапно Теодор, до того лежащий неподвижно, свесив руку с кровати, начинает возиться, путаясь в простыне, и сползает на пол в полусне, даже не открывая глаз. Он ложится рядом, набрасывая руку мне на грудь, и шепчет невнятно, дыша в шею: — Хочу быть с тобой. Всегда. Как ни сжимаю я веки, слезы прорываются и обжигают щеки, влажной пеленой размывают контуры луны. — Я тоже этого хочу, — мой шепот никто не слышит, кроме волн.

***

Калем тяготится обществом Теодора, потому сразу после завтрака пресными лепешками и куском вяленого мяса он просит разрешения убежать на верхнюю палубу — посмотреть на море. Я позволяю, но прошу быть осторожнее — напоминание о дурной славе моряков из Вольных гаваней беспокоит меня. — Раз купцы доверяют свой товар этому капитану, — я показываю на стоящие в ряд тюки вдоль всего борта, когда мы с Теодором идем к лестнице, ведущей на верхнюю палубу, — то и нам не стоит опасаться, ты согласен? У нас и взять-то нечего. Я имею в виду себя и Калема, но обращаю внимание на то, что Теодор явился на корабль с пустыми руками и в простом домашнем одеянии — кажется, ему было не до сборов. Теодор оборачивается ко мне и кладет руку на один из тюков, невольно озираясь. — Значит, такие это купцы. Контрабандисты, — он говорит очень тихо. — Что спрятано в этих тюках? — легко хлопает по грузу. — Может, даже тайлены. На последнем слове голос Теодора становится почти беззвучным. Он отдергивает руку от мешка с брезгливым выражением и устремляется впереди меня к лестнице. Неприязнь не в первый раз тенью мелькает на его лице — хоть Теодор и не показывает явно, но мне очевидно, что привыкшему к роскоши молодому барону не понравилась ни ночевка на пыльном дощатом полу в тесной душной каморке, ни лепешка с мясом. Нежданное путешествие на корабле с сомнительным названием и крайне сомнительной репутацией ему не нравилось особенно. Тем ценнее то, что он решился на него из-за меня. Мы поднимаемся на верхнюю палубу, я смотрю ему в спину и думаю о тех временах, когда спал на перинах в королевских покоях. Сколько времени прошло, прежде чем я привык к ночевкам на земле в степи? Перед глазами проносятся все места, где мне приходилось спать, вплоть до развалин из трех стен на берегу быстрого ручья. Я привык. Но не желал бы такого Теодору. Он должен обязательно вернуться домой, в особняк бургомистра, туда, где его место. Я смотрю на благородный профиль Теодора, когда он замирает у борта, подставляя лицо солнцу и крепкому морскому ветру, на его невольную восторженную улыбку и сияющие глаза, и в тот момент приходит окончательная уверенность — нам не по пути. Моя судьба оказалась слишком терниста и полна испытаний — таков мой путь. Теодор же был рожден для счастья, не для боли. Красивый, здоровый, сытый и обласканный, — такой жизни я желаю ему от всего сердца и ради этого готов расстаться без сожалений. Сомнения впервые покидают меня, оставляя после себя лишь печальную обреченность. И мне становится легко. Легко смотреть на него, любоваться, пусть и в последний раз, касаться рукой его запястья. Теодор ловит мой взгляд и поворачивается, еще улыбаясь, но уже не ветру, а мне. — Я путешествовал морем лишь однажды, в двенадцать лет, — говорит он. — Меня тогда укачало и рвало сутки напролет. Я ничего не помню, кроме грязного ведра перед собой, — Теодор смеется. Мы больше не говорим о расставании, а только о неважных вещах, используя последнюю возможность больше узнать друг о друге перед тем, как попрощаться навсегда. Корабль идет на полных парусах, пользуясь попутным ветром. Он огибает сушу с востока, проходя так близко к берегу, что с левого борта, где мы стоим, можно разглядеть черные, почти лишенные листвы и усыпанные в начале лета мелкими розовыми цветочками пустынные кустарники на бесконечных песчаных пляжах Южной Дамритии. А направо открывается вид на бескрайний простор бирюзового моря, ослепительно сверкающего под уже жаркими утренними лучами солнца. Я смотрю туда, где темная гладь воды соединяется с дымкой голубого неба, затаив дыхание. Даже море здесь другое, не такое, как у берегов эльфийских земель. — Мир так огромен, — неожиданно говорит Теодор из-за моей спины, положив подбородок на мое плечо и устремив взгляд в бесконечную даль. — Как судьба смогла свести нас в нем? И зачем? Зачем? Этот вопрос будто ударяет меня под дых, от него перехватывает дыхание. Зачем? Чтобы подарить счастье на считанные недели и развести навсегда мучиться до конца дней? Это ли не издевка судьбы? Но я благодарен ей. Разворачиваюсь к Теодору и обнимаю, целуя ласково в ухо и за ним, туда, где спрятана его загадочная татуировка, — в нежное чувствительное место. От поцелуя по коже его бежит дрожь, и Теодор невольно поднимает плечо и томно прикрывает глаза. Я хотел бы любить его сейчас, прямо на палубе или в тесной каюте, — где угодно, зная, что больше такой возможности не будет, но не решаюсь. И лишь только мои губы касаются его губ, в нас почти врезается Калем, вбежавший по лестнице. — Отец! — Глаза его расширены от страха. — Там люди дерутся… убивают друг друга! Калем показывает рукой вниз, на нижнюю палубу. Я невольно хватаю его за плечо и подтягиваю к себе, желая защитить. На волосах и спине Калема брызги чужой крови. Мы переглядываемся с Теодором, когда снизу раздаются крики и брань на смешении наречий, отчего смысл сказанного трудно разобрать, однако ярость и страх в голосах не оставляет сомнений. Выхватываю кинжал из ножен и оттесняю Калема за спину, на ходу ворчу: — Что ты делал там, внизу? Я отпустил тебя на верхнюю палубу! — Я хотел посмотреть, как устроен корабль, — Калем жалобно высовывает лицо из-за моей поясницы, заглядывая в глаза с виноватым выражением. — Я был в трюме, там мешки разрезаны и все завалено тканями! Они ищут что-то — матросы. Они убили одного купца! Наконец я начинаю понимать содержание криков: отплыв на безлюдное место, команда грабит купцов. Возможно, Теодор прав и моряки ищут что-то более ценное, чем заморские ткани, разрезая мешки. И если дело касается тайленов — цена их слишком высока, куда выше человеческой жизни. Словно в подтверждение моим мыслям, совсем рядом, за горой канатов, отделяющей нас от центральной части верхней палубы, слышен крик: — Бросай за борт! Концы в воду! И темное тело безвольным мешком падает в море на наших глазах. Не знаю, участвует ли капитан в грабеже или произошел бунт, но мы здесь явно лишние, и наши монеты, заплаченные ему, столь жалкие по сравнению даже с крупинкой тайлена, вряд ли гарантируют нам сохранение жизней. — У тебя есть оружие? — спрашиваю приглушенно Теодора. Он отчаянно крутит головой и разводит руками. — Я пришел едва ли не в пижаме, я ведь сбежал из-под ареста. Ничего у меня нет! Без лишних слов выдергиваю стилет из волос и протягиваю ему. От остального оружия я давно избавился, оставив себе лишь верный кинжал. — Что это за игла? — с сомнением бормочет Теодор, принимая маленький тонкий клинок. Стилет не раз выручал меня, но Теодор, привыкший обращаться с коротким мечом, вряд ли сумеет защитить себя им. Встаю в боевую стойку. В закутке, где мы любовались морем, пока никого нет, но это ненадолго. — Убивайте всех, кроме наших! — раздаются крики с нижней палубы. — Разворачивай на восток! — выкрик с кормы, и судно тут же кренится на правый борт, направляясь прочь от берегов Дамритии в открытое море. Когда с борта падает еще одно тело, а злые голоса раздаются на лестнице совсем рядом, решение приходит ко мне молниеносно. — Прыгаем в воду! — смотрю на пока еще близкий берег, покрытый желтым песком. — Скорее, пока они не вспомнили о нас! Поднимаю ошеломленного Калема на борт и оглядываюсь на Теодора, который застыл со стилетом в руках. — Нам не справиться с ними, Тео! Их намного больше! — дергаю его за рукав, вырывая из оцепенения, а затем перелезаю через ограждение. Калем вцепляется в меня мертвой хваткой и крупно дрожит. От вида темно-синей пучины далеко внизу меня охватывает страх, но лишь на мгновение. — Держись за меня в воде! — шепчу Калему как можно тверже, заглядывая в его обезумевшие от страха глаза, и сжимаю руку. — Тео, прыгай! Тороплю, опасаясь, что, увидев бегство, разбойники могут преследовать нас. Берег неумолимо отдаляется. Набираю воздуха в легкие и прыгаю, увлекая за собой Калема.

***

После жаркого солнца вода кажется обжигающе холодной. Море еще не прогрелось после зимы. Дыхание замирает на мгновение, пока не делаю судорожный вдох. От неожиданности на какое-то время теряюсь, но затем начинаю грести к берегу, совладав с замерзающими конечностями. Слышу рядом шлепок о воду Теодора и тогда совсем успокаиваюсь и беру себя в руки. Калем держится за мою спину, все хорошо. Но уверенность длится недолго. Море — это не река. Волны накрывают, сбивают и крутят меня, плыть с одной рукой и ребенком, тянущим вниз и в сторону, становится совсем трудно. Я часто дышу, сплевывая соленую до горечи воду, она обжигает нос, щиплет глаза. Скоро я совсем выбиваюсь из сил, хочу перевернуться на спину отдохнуть и тогда только понимаю, что Калема нет рядом. Ужас сжимает сердце и ударяет в голову. В панике я бросаюсь в разные стороны, ныряю в темную воду, пытаюсь отдышаться и вновь ныряю. Я смотрю вокруг, силясь увидеть его светлую голову или взмах руки, брызги или хоть что-то, но не вижу ничего, кроме пенных волн и слепящего солнца. Не знаю, сколько так мечусь, обезумев от страха за Калема, и не нахожу его. Я совсем теряю ориентацию, не вижу берега за поднимающимися волнами, но сейчас меня это не заботит. Совсем выбившись из сил, вновь ныряю, когда сильная рука сжимает мое плечо и выдергивает из воды, и я упираюсь взглядом в глаза Теодора. — Ты что, Эйне? Что с тобой? Почему не плывешь к берегу? — он кричит из всех сил, стараясь перекричать шум моря. — Давай за мной! — и тянет меня за собой, выгребая вперед. — Калем! Где Калем?! — кричу я ему, пытаясь вырваться. Теодор оборачивается. — Что? Не слышу. — Калем! Я потерял его! — отчаяние накрывает меня, мне удается вырваться из хватки Теодора, и я вновь делаю попытку нырнуть. — Он там, на берегу! — слышу крик Теодора, который скользит рукой по моему телу, стараясь опять ухватиться. Выталкиваю голову вверх и вижу вдали маленькую фигурку, бегающую вдоль кромки воды. Ужас покидает меня вместе со вздохом и последними силами. Безвольно обхватываю подставленную спину Теодора и повисаю на нем на пару мгновений, чтобы передохнуть. — Я вытащил его, — говорит Теодор, чуть обернувшись ко мне. — Он плохо плавает. — Да, плохо плавает… Из моей груди рвется так много слов благодарности, но Теодор уже не слышит их. Он уплывает вперед, стремительно рассекая телом толщу воды, а я едва поспеваю за ним. Выйдя на берег, я прижимаю бросившегося ко мне Калема. — Я думал, ты утонул! — он кричит отчаянно, давясь слезами. — Мы потеряли тебя! Он отрывает лицо от моего живота и смотрит в сторону зябко сжавшегося рядом Теодора. — Спасибо господину Теодору, что спас тебя! Калем благодарит легко и без раздумий, чем совсем не похож на меня. У него искреннее и открытое сердце. Теодор усмехается в ответ не без смущения и поспешно отворачивается, сосредоточившись на стягивании мокрой одежды, облепившей покрасневшее от ледяной воды тело. Обсохнув, согревшись и успокоившись, мы бродим по пустынному берегу, погруженные каждый в свои мысли. Калем приседает у кромки воды и задумчиво бросает в набегающие волны мелкие окатанные камешки. Я стою над ним, глядя вдаль, туда, где совсем уже скрылась из виду «Тощая сельдь». Теодор прохаживается нервно вдоль берега, пока, наконец, не бросает в сердцах, пиная босой ногой горячий песок: — Я рассчитывал быть в Альбрасе спустя два дня! — он сокрушенно качает головой, играя желваками. — Теперь он точно лишит меня наследства! Затем размахивается и с силой швыряет собственный ботинок, который до того вертел в руках, далеко за цветущий колючий куст, неожиданно разразившись кабацкой бранью. — Где мы вообще?! Что это за проклятое место?! Я хочу ответить ему, но оставляю эту затею. Теодор прекрасно образован и знает не только языки и литературу — наверняка и карты знакомы ему. Его выкрик — просто выброс злости и отчаяния. Удивительно, но даже в этот момент он думает в первую очередь о милости дядюшки и наследстве, а не о пище, воде или безопасности. Впрочем, вода все же заботит Теодора. — Это нельзя пить, мальчик! — вдруг резко бросает он, сверкнув глазами в сторону Калема и протянув руку в непроизвольном жесте. Я опускаю взгляд на сына, который зачерпнул зеленоватую морскую воду сложенными ладонями и поднес ко рту, замерев от окрика. — Он прав, Калем, — подтверждаю устало. — Надо найти пресную воду. Поднимаюсь на небольшую дюну, ограждающую пляж, цепляясь за жесткий кустарник, Теодор следует за мной. — Там много зелени. Должно быть, ручей, — он указывает рукой вдаль. Мое зрение хуже, чем у Теодора, из-за левого глаза. С трудом вижу размытое зеленое пятнышко на серо-желтом холсте полупустыни. Туда мы и направляемся вскоре, нацепив обратно промокшую насквозь и потяжелевшую обувь, чтобы спасти ноги от жара песка под карабкающимся в полуденную высь солнцем. — Надень рубашку на голову, чтобы защитить ее и плечи, — говорит мне Теодор. — Так делают пустынники. Его смуглое лицо в обрамлении белых пол рубашки, завязанной на голове, выглядит удивительно уместно на фоне раскинувшегося позади пейзажа. Бесконечные в своем пугающем и завораживающем однообразии песчаные холмы, изредка покрытые темными кустарниками, убегают к низкому горизонту, сливаясь в единое желтоватое полотно, где упираются в ослепительно голубое, невыносимо яркое ясное небо. За спиной Теодора лежат обширные земли шамбри, народа его матери.