Покинуть Альбрас

Полуденный зной выматывает больше, чем жажда. Совершенно разбитые, мы добредаем до увиденных издалека зарослей. Сколько времени миновало, трудно сказать, но тени стали совсем короткими, они словно прячутся под подошвами наших ботинок от обжигающего жара белого солнца. Внимательный глаз Теодора не обманулся — из-за очередной дюны видны едва колышущиеся на легком ветру метелки тростника. Воодушевленные, быстро поднимаемся на песчаный холм, и даже Калем, до того поникший и уставший, с новыми силами вбегает на вершину. Однако радость преждевременна — вместо быстрой реки нас ждет топкое грязевое озерцо, местами покрытое зеленым налетом, а по краям уже подсохшее и растресканное. И лишь в самой середине его между тростниковых стеблей блестят лужицы воды. Это место напоминает мне то, где я пил воду, бежав от господина. Образ вспыхивает в памяти и тут же гаснет, не принеся ни боли, ни печали. Все случившееся со мной прошлой весной кажется таким далеким, будто миновали десятки лет. Столько зла и радости я испытал за это время, сколько, кажется, не испытывал за всю жизнь до рабства. Обрел и сына, и любовь — все за год. Время будто сжалось для меня — странное чувство. Должно быть, так происходит всегда, когда слишком тесно связан с людьми, чья жизнь быстра и скоротечна. Нечаянная грусть наполняет сердце от этой мысли, я смотрю на Калема, понуро сидящего у моих ног, и Теодора, растерянно оглядывающего грязь перед собой. Как хорошо, что они так молоды, я не хотел бы провести половину эльфийской жизни, оплакивая их потерю. Против ожидания, печальная мысль бодрит меня — разум не отчаивается, он рисует картины далекого будущего, верит в продолжение жизни. Я улыбаюсь и опускаю руку на голое плечо Тео, уже покрасневшее от солнца несмотря на лежащие на нем полы рубашки, — достаточно было кратких мгновений, когда ветер раздувал ткань, чтобы получить легкий ожог. Это тревожит меня, ведь Теодор самый смуглый из нас, его кожа лучше приспособлена к солнцу. Я обеспокоенно перевожу глаза на Калема и тогда лишь замечаю, какие красные его руки и поясница. — Что ж, — выдыхаю, видя, что спутники ждут моего решения, — примем грязевые ванны? Моя шутка смешит Листочка, и он первый сбрасывает обувь и осторожно ступает в грязь. Я следую за ним, Теодор медлит, в нерешительности переминаясь с ноги на ногу на горячем песке, и брезгливо смотрит на нас, по колено ушедших в вязкое дурно пахнущее месиво. Но жажда берет свое, и молодой барон заходит в озеро, быстро продвигаясь до поросшего тростником участка чистой воды. Мы пьем жадно, будто провели в пустыне не полдня, а неделю, — солнце вытопило из нас слишком много пота. Вода горячая и неприятного вкуса, Калем вздрагивает, глотая ее из сложенных ладоней, а Теодор выглядит так, словно его сию минуту вырвет. Он вырос в особняке бургомистра и не привык к лишениям. Пусть так было бы и впредь, однако судьба распорядилась иначе. Когда мы напились, вычерпав всю воду, прибывающую вновь по капле, я предлагаю юным спутникам обмазаться грязью, чтобы защитить кожу от солнца, которое, кажется, встало еще выше. Мое предложение приводит в восторг Калема, который, утолив жажду, развеселился и взбодрился. Он с готовностью начинает зачерпывать жидкую грязь и размазывать по красным рукам и животу с воодушевленной улыбкой. Когда бы еще его чистоплотный отец позволил такое! Я улыбаюсь ему — о детский разум, не ведающий отчаяния и во всем умеющий отыскать радость и повод к игре. Теодор стоит в нерешительности, не опуская ладоней в грязь, и с сомнением смотрит на Калема. — Помочь тебе? — спрашиваю тихо, у самого уха, подойдя ближе со спины. Он вздрагивает и не успевает ничего ответить, когда я осторожно намазываю на его плечо теплую, мягкую, по-своему даже приятную грязь, если бы не болотная вонь. Теодор сначала сжимается, сводит плечи вперед, невольно отстраняясь от противного ему действия, но вскоре мои нежные движения начинают напоминать ласки, и он расслабляется, расправляет спину, склоняет голову набок, а рот его слегка приоткрывается от удовольствия. Когда Теодор покрыт темным подсыхающим слоем полностью, он проделывает то же со мной, искренне наслаждаясь игрой, оглаживает мои руки, живот, проводит влажными пальцами по щекам с такой призывной улыбкой, что я начинаю всерьез опасаться, что мое возбуждение, которому я дал бы волю в другой ситуации, станет заметным. — Ну хватит, — мягко останавливаю его руку, прикасаясь к запястью. Взгляд поверх его склоненной головы приводит меня в чувство — наши игры неуместны, когда вокруг на многие мили голая пустыня и от каждого шага зависят жизни наши и ребенка. Достаю из ножен кинжал и командую: — Я буду срезать тростник, а вы складывайте из него подобие навеса там, — указываю клинком в сторону песчаного обрыва над озерцом. — Пересидим под ним полуденные часы и двинемся дальше, когда солнце пойдет на убыль. Уже в спасительной полосатой тени от нашего навеса Теодор спрашивает меня тихо, чтобы Калем не слышал: — Куда же мы пойдем потом? Голос его звучит с такой неожиданной горечью, что я резко оборачиваюсь, желая увидеть его лицо. — Ты сказал: «Двинемся дальше, когда солнце пойдет на убыль», — повторяет мои слова Тео. — Но куда мы пойдем, Эйне? — он едва заметно дрожит, сдерживая отчаяние, но голос и влажный блеск встревоженных глаз выдают его. Обнимаю его плечи и притягиваю к себе, по-родительски упираюсь губами в кудрявую макушку и шепчу: — Что-нибудь придумаем! Объятый беспокойством, поднимаюсь на дюну и окидываю взглядом окрестности. Справа плещет мелкими волнами бирюзовое море, в обе стороны тянется бесконечная береговая линия. Слева простирается пустыня, однообразие которой нарушает лишь убегающая вдаль зелеными пятнами извилистая линия тростниковых зарослей. — Все реки в области Альбрас — рукава Альбры! — кричу я спутникам, спрятавшимся под холмом. — Они вытекают из реки и впадают в море. — Да, верно… — Теодор, вышедший на свет, подхватывает мою мысль. — И если пойти вверх по течению ручья… — То рано или поздно мы придем к более крупной реке, — заканчиваю его фразу с улыбкой. — Это вода, — Теодор загибает пальцы, — возможно, рыба или ягоды по берегам. — А может, и люди! — Спускаюсь к нему и беру за плечи, заставляя смотреть в глаза, которые стараюсь наполнить уверенностью и надеждой. — Вдоль рек всегда кто-то живет. Я не слишком верю в наши способности поймать рыбу, не имея никаких снастей под рукой, кроме кинжала. А в то, что у людей можно попросить, выменять или, в крайнем случае, украсть еду, верю. Главное, дойти до них. Приказываю всем располагаться под навесом и дремать до заката — надо скопить силы. Как всегда, я последним не могу уснуть, внутренне трепеща от тревог и предвкушения неизведанного. Тео спит поодаль на животе, раскинув руки в стороны. Калем свернулся калачиком рядом. Я прижимаюсь к его согнутой спине грудью и затихаю, прислушиваясь к мерному дыханию. Как давно этот звук стал единственным верным снотворным для меня, успокаивающим и убаюкивающим. Просыпаюсь спустя не меньше пары часов, если судить по разморенной тяжести и долгому пробуждению. — Идемте! — тормошу Теодора, поглядывая на солнце, сместившееся далеко над пустыней. Тео вяло трет глаза и роняет голову на ладонь, не желая двигаться. Калем почти беззвучно хнычет о том, что голоден. Кажется, одного меня подстегивает страх задержаться в этом месте навсегда и гонит вперед. Напившись впрок, мы устремляемся по раскаленному песку на запад, прочь от моря. Заросли тростника по правую руку и ставший привычным запах стоячей воды всю дорогу сопровождают нас как свидетели того, что мы движемся в верном направлении. Так мы идем почти дотемна, в конце дня едва волоча ноги. Голод терзает, Калем, уже отвыкший от него, пытается грызть тростник и набить желудок водой. Теодор с безнадежной мольбой смотрит на меня, постоянно сбавляя ход и запинаясь о наветренные складки песка. Спустя несколько часов ничего не меняется вокруг, не встречается ни рек, ни других растений, ни признаков близости людей, что не удивительно, — кто решит поселиться в столь безжизненном месте, где одинокая юркая ящерица была единственным живым существом, увиденным за день? Когда двигаться по темной безлунной ночи становится совсем невозможно, объявляю привал.

***

Утром солнце встает рано и будит нас лишь для того, чтобы спустя несколько минут отнять последнюю надежду, — мы упираемся в место, где река вытекает из-под земли. Подземное русло прячется в песках, где рассыпается, судя по разбросанным тут и там, насколько хватает глаз, пучкам тростника впереди. Своими корнями упрямая трава достает до воды под песком, но нам это не под силу. Калем тихо плачет в стороне, утирая скудные слезы кулаком. Теодор ошеломленно падает рядом с последним участком грязной топи и обхватывает голову руками. Я сажусь рядом и тихо говорю с ним, стараясь быть убедительным. Нет смысла сидеть на месте, ожидая смерти, следует идти вперед. Говорить о смерти с тем, кто прожил так мало и так отчаянно радуется жизни, невыносимо тяжело. Слова застревают в горле, оно дрожит, выдавая мой страх. Тео соглашается со мной. Он сжимает мои пальцы до боли, рвано дышит и упирается лбом в мое плечо, ища поддержки. Ему страшно, а мне страшно за них. Мы обмазываемся грязью в который раз, пьем и плетемся через пустыню, следуя путем, указанным все более редким тростником. Через час или два — я совершенно потерял счет времени, и даже движение солнца по ясному небу не помогает мне — Калем падает обессиленный, и дальше я несу его на спине. Он не так тяжел, но ноги плохо слушаются меня, они подгибаются и вязнут в песке. Утопив в очередной раз ботинок, я не могу вытянуть ногу из сыпучего капкана, пока не опускаю сына на землю, — лишь тогда, освободившись от ноши, мои ватные от усталости мышцы поддаются мне. Сажусь рядом со спутниками, чтобы отдохнуть. Мы молчим и тупо смотрим перед собой. Пока Калем ковыряет пальцем песок, перевожу взгляд на Теодора и замечаю что-то новое в его напряженном лице. Он беспокоится, морщит лоб. — Что с тобой, Тео? Тебе плохо? — Болит, — с усилием, едва слышно роняет он. — Что болит? Где? — я встревоженно кладу ему руку на плечо, по искаженному мукой лицу пытаясь понять серьезность. Теодор хватается за правый бок и отвечает со стоном: — Это колика. Должно быть, от недостатка воды, — он говорит тяжело, переводя дыхание, — лекарь говорил, что я должен пить много воды. Или проклятье, — Теодор настороженно озирается. — Ведь это их земли… Мне надо немного отдохнуть. С этими словами он почти падает на бок и сворачивается калачиком, поджав ноги. Теодор замирает неподвижно, зажмурив глаза, но тело его трясет, плечи вздрагивают. Он часто и прерывисто дышит с тихими всхлипами. Я сижу над ним совершенно беспомощный. У меня нет ни воды, ни пастилок и ни сил, чтобы помочь ему идти. На моих руках ослабленный ребенок, и только бесконечная пустыня вокруг. Я осторожно касаюсь плеча Теодора, он открывает глаза и вновь закрывает со стоном. В тот момент отчаяние волной обрушивается на меня, затапливая с головой. Становится трудно дышать, грудь сдавливает паника. Я мечусь взглядом по опостылевшему слепящему желтому пейзажу, не способный собрать мысли, затем роняю мокрое от пота лицо на ладони и замираю. — Отец! — треплет меня Калем. — Давай пойдем. Его голосок звучит слабо, но он отдохнул и крепко стоит на ногах. Грязь почти полностью облетела с его кожи, мне страшно думать о том, как будут болеть его солнечные ожоги после. Если мы выживем. Я поднимаюсь и тащу Теодора за предплечье. Он стискивает зубы, сгибается пополам, хватаясь за живот, но поднимается. Теодор неразборчиво просит подождать, дать ему время, но у нас нет времени. Солнце неумолимо ползет вверх и жжет так, что невозможно терпеть. Я набрасываю руку Теодора на шею, обхватываю его тело и почти волоком тащу за собой в сторону одиноко маячащего вдали участка тростника. Калем плетется рядом, очень быстро силы вновь оставляют его, и он запинается и падает, сделав несколько десятков шагов, но вновь поднимется и идет. Так, медленно и вязко, как бывает в кошмарах, преодолеваем шаг за шагом расстояние до тростника и вместе падаем на колени рядом с шуршащими на ветру жесткими стеблями. Кажется, дальше идти мы не сможем. — Вода! — почти беззвучно шепчет Калем пересохшими губами и указывает рукой вперед. Я знаю, что это мираж, блестящий у горизонта. Удивительно, что он только сейчас заметил его. Вздыхаю и поднимаю глаза. Вода. Это действительно вода! Голубое зеркало в раме из пыльной зелени совсем рядом — в нескольких сотнях шагов. От увиденного я вскакиваю на ноги, забыв о смертельной усталости. — Тео, идем! — кричу Теодору, который лежит, скрючившись, и стонет в голос, запрокидывая голову. — Нет, — хрипло отвечает он. — Не могу. Так больно… Я не помню, как дотащил его, эти минуты или часы словно стерлись из моей памяти, а может, мое сознание уже пребывало в забытьи, потому ничего не помнит. Я обнаружил себя уже в тени кривого дерева с черным стволом — подносящим Теодору воду в сложенных ладонях. Оглядываюсь и вижу Калема, сидящего по шею в воде, по его наполненному блаженством лицу быстрыми струями бежит вода с мокрых волос, и он хватает их ртом и смеется. Мелкая река шириной в десяток шагов течет между поросшими осокой и низкими деревьями песчаными берегами. Смотрю выше по течению, чтобы отследить ее русло, и вижу на одном из берегов глиняную стелу в человеческий рост, похожую на верстовой столб. На ней высечен какой-то орнамент. Завороженный находкой, бросаю измученного Теодора и продираюсь через низкую прибрежную поросль к стеле. Не верю своим глазам — на ней изображен тот же орнамент, что и за ухом Теодора: узел из переплетенных шипастых ветвей, заключенный в круг. По стеле с шуршанием трется ветка невысокой акации, растущей рядом. Только сейчас понимаю, что на татуировке изображены ветви этого дерева. Найти поселение шамбри не составляет труда. От реки к деревне тянется через пески набитая тропа. Наверное, в другое время Теодор был бы взволнован встречей с народом своей матери и с ней самой или хотя бы как-то откликнулся на эту новость, но сейчас ему не до того. Он едва жив, почти не может идти, его тошнит и рвет выпитой водой. Я видел дважды его мучения ранее, но впервые ему так плохо. Нас замечают еще до того, как мы подходим к крайним домам из самана с тростниковыми крышами. Сначала на тропе появляется подросток в светлых одеждах и повязанном на голове платке. Он крадучись выходит из-за ближайшего здания, замирает на миг и опрометью бросается в глубину поселения. Следом за ребенком навстречу нам выходят люди, не меньше десятка, и они все прибывают. Застываю в нерешительности на отдалении, подавая сигнал Калему остановиться, а Теодор, повисший на моем плече, только тяжело поднимает голову и тут же безразлично роняет ее, отворачиваясь от толпы. Люди встревоженно переговариваются между собой, жестикулируя, я не могу разобрать слов. Все они смуглые, темнее Теодора, будто сильно загоревшие, словно рыбаки или матросы, что провели все лето под открытым солнцем в море. Одеты в светлые домотканые халаты и брюки, дети — в рубахи, девочек можно отличить лишь по длинным косам, спускающимся из-под намотанных платков. — Приветствую вас! — решаюсь заговорить на дамритийском языке в надежде, что шамбри знают наречие своего соседа. — Нам нужна помощь! Толпа стихает на миг, затем гомон поднимается с пущей силой. Наконец я понимаю, что люди говорят на незнакомом мне языке и, судя по отсутствию ответа, не понимают меня. Они не агрессивны, но насторожены. Подхожу ближе, поднимая ладонь в знак мирных намерений. Люди смотрят на нас не сводя ошеломленных глаз. Только сейчас понимаю, что они смотрят лишь на меня. Я привык, что моя внешность в Альбрасе в диковинку, но никогда еще я не вызывал такого изумления. На миг мне становится забавно. Вряд ли лесные эльфы Севера часто забредали в пустыню шамбри. Да еще и одноглазые эльфы! Толпа расходится, и в центр выступает темный, как копченая рыба, старик. У него хмурое морщинистое лицо и пронзительный взгляд выцветших зеленых глаз, будто светящихся на фоне коричневого лица. Я повторяю: — Нам нужна помощь! Старик кивает, но вместо ответа спрашивает на ломаном дамритийском: — Ильф? — и тычет в меня узловатым пальцем. Я киваю. — Как вы здесь оказались? — следует второй вопрос. — Мы попали в кораблекрушение. Мы рыбаки, нашу лодку опрокинула волна. Мы выплыли на берег и пришли к вам случайно. Моему другу плохо, он болен, — я указываю головой на стонущего Теодора. Историю про кораблекрушение я придумал только что. Чутье подсказывает мне, что не стоит раскрывать все подробности — это ни к чему. Так же как стоит умолчать о принадлежности Теодора к их племени, ведь его мать рассталась с Фаракозом не полюбовно. Обиду за попытку ограбить их земли шамбри могут помнить до сих пор. — Ильф-рыбак? В Южном море? — старик прищуривается одним глазом с сомнением. — Как вы пришли сюда, ведь до моря сутки пути? Как нашли нашу деревню? Это все очень занимательно. А он не так плохо знает язык, как я подумал вначале. Старик опускает глаза на пару мгновений, будто обдумывая решение, затем отвечает: — Я помогу больному, я целитель, — и машет призывно рукой, разворачиваясь в сторону деревни. Я следую за ним, едва волоча Теодора через расступающуюся толпу. «Ильф? Ильф?» — перешептываются смуглые люди, повторяя незнакомое слово, и беззастенчиво заглядывают мне в лицо одинаковыми серо-зелеными глазами. Дом целителя находится в центре деревни. Само поселение выглядит бедным и очень тесным — в нем как будто нет места такому количеству людей. Песчаного цвета саманные дома стоят почти стена к стене, в узких щелях между ними натянуты веревки, на которых сушится рыба и освежеванные тушки каких-то мелких животных размером меньше кролика. Кругом суетятся женщины, бегают играющие дети, на земле возятся в песке загорелые младенцы — их так много, что мы с трудом следуем за целителем, иногда перешагивая через живые препятствия. Мужчин не видно, должно быть, днем они заняты промыслом или в полях. Мысль о полях заставляет меня усмехнуться собственной глупости и оглядеться вокруг — сквозь ряды низких домов видна пустыня, и лишь с одной стороны поселение граничит с рекой, тот край деревни зеленый и тенистый, и там располагается дом старика. Наконец вхожу в спасительную прохладу жилища целителя и втягиваю за руку Калема, засмотревшегося на играющих в салки ровесников, — Калем общительный и дружелюбный ребенок, он любит других детей. По знаку старика опускаю бережно Теодора, едва не теряющего сознание, на кушетку, застеленную цветастым покрывалом с геометрическими орнаментами. Он мечется на постели, стонет, сворачивается калачиком и снова разгибается. Лоб Теодора покрыт испариной, кожа, обожженная солнцем, красная. Старик проводит рукой по его плечу, словно размышляя, поднимает голову, оглядывает Калема и говорит ему: — Принеси мне тот горшок, ребенок! — он указывает рукой в глубину дома, где в полумраке с трудом вижу стол, уставленный глиняными сосудами. Калем с готовностью бросается туда, замирает перед столом в нерешительности и приносит горшок с темной густой жидкостью, похожей на гречишный мед. Она ярко пахнет пряной травой, запах знакомый, но я не могу его вспомнить. — Намажьте друг друга этим, солнце пустыни безжалостно к белокожим путникам, — говорит старик, не поднимая головы. Его внимание сосредоточено на Теодоре. Старые сморщенные руки торопливо ходят по его животу, словно нащупывая что-то. В какой-то момент Тео резко вскрикивает, распахивая глаза, и приподнимается на локтях. И тут же тело его расслабляется, он разжимает кулаки, напряжение спадает с искаженного болью лица. — Я дам ему снадобье для сна, — целитель поднимается и уходит в другую комнату. Он возвращается с маленьким пузырьком, наполненным белой жидкостью, который подает Теодору. Тот шепчет слова благодарности и выпивает глоток, затем старик резко отнимает пузырек от губ, предостерегающе качнув пальцем. Глаза Теодора сразу затягивает поволока, и он опускается на соломенную подушку. — Будьте здесь, — старик указывает пальцем в пол под ногами, словно давая понять, что нам не следует сходить с этого места, — пока жар не спадет с вашей кожи и ваш друг не проснется. А потом уходите. В этом селении нет ни места, ни пищи для чужаков. — Благодарю вас! — я склоняю голову с искренней признательностью. — Куда нам идти? Вы подскажете путь? Где главный город вашего народа, столица? — Здесь столица, — целитель обводит руками вокруг. — Здесь живет вождь шамбри? — изумленно спрашиваю. Мне неизвестен уровень развития и достатка народа шамбри, но брак с девушкой, выросшей в таких нищенских условиях, кажется совершенно невозможным для Фаракоза, богатейшего человека Альбраса. — У шамбри нет вождя, — сухо отвечает целитель. — Род вождя вымер, как и многие. Здесь те, кто выжил, все оставшиеся члены клана Акации. — От чего вымерли? Что тут произошло? — не сразу понимаю, что мое любопытство может показаться неуместным. — Ты не знаешь, ильф из далеких лесов, — произносит старик с неясной интонацией и стреляет глазами на спящего Теодора. — Засуха, голод и стычки с альбрасцами. Но больше всего погибло во время войны с другими кланами за последние пригодные для жизни клочки земли, как этот, — он вновь обводит руками. — О междоусобной войне ты точно не знаешь, ведь альбрасцев не интересовало, что произошло с шамбри после их вторжения. Они погубили наш мир и забыли о нас. Еще одна постыдная тайна в истории нашего народа. Он отвлекается, переводя взгляд в глубину дома, и спрашивает с едва заметной улыбкой: — Что ты нашел там, ребенок? Я резко поворачиваюсь и вижу опешившего Калема, который стоит возле стола целителя и сжимает в руке светящийся сам по себе предмет. — Вот как светится! — удовлетворенно крякает старик, одобрительно кивая головой вместо того, чтобы прогонять своенравного мальчишку, залезшего в чужие вещи. Я закипаю от гнева на сына, но удивительный свет в его руках заставляет меня забыть обо всем — четыре года я не видел магии и почти забыл ее запах. Калем завороженно смотрит на свои руки, а затем резко отбрасывает предмет, как будто обжегся. Мягкий голубой свет сразу гаснет, и золотой шарик с гравировками катится по полу, скрываясь под столом. — Магия? — изумленно произношу я. — У этого ребенка есть способности, — старик кивает головой, отходит к столу и нагибается за артефактом. — Если хотите, я расскажу вам о том, что случилось с шамбри в последние двадцать лет, — говорит он громко, не поворачиваясь, — когда ваш спутник проснется. Хочу, чтобы он тоже послушал. После этих слов он уходит в другую комнату, подбрасывая шарик в руке, который вспыхивает ярким светом каждый раз, когда касается его ладони.

***

Теодор просыпается спустя несколько часов, когда уже сгущаются первые сумерки, а солнце жаркими желтыми лучами начинает бить в западное окно домика. За это время мы с Калемом успеваем дважды поесть странный суп из соленой рыбы и травы, который приносит молодая служанка, и зажаренного на вертеле маленького зверька, которого целитель называет незнакомым мне словом. Старик явно расположен к Калему и несколько раз подзывает его к себе, показывая какие-то артефакты, на которые тот смотрит с открытым от изумления ртом. Во мне борются любопытство и какое-то ревностное чувство, когда я вижу, какой восторг вызывает магия целителя у моего сына. Теодор жадно ест поднесенный ему суп, кажется, от голода он готов не глядя проглотить любую гадость. После сонного снадобья он выглядит как пьяный, слабо ворочает языком и пошатывается. Боль больше не мучает его, краснота кожи, как и у меня с Калемом, потухла. Поев, он приседает рядом со мной на единственной кушетке в комнате и устало опускает голову на мое плечо, прикрывая веки. — Не спи, — ласково шепчу ему и целую в кончик носа. — Старик обещал рассказать о шамбри. Возможно, ты узнаешь о своей матери. Теодор сразу приободряется и смотрит на меня пронзительно. В его глазах мечется тревога и нетерпение. Мне трудно представить, что чувствует ребенок, потерявший мать в младенчестве, затаивший обиду на предательство, но ждущий ее годами и не теряющий надежды. Сейчас он выглядит растерянным мальчиком, не взрослым мужчиной, — мы все становимся детьми, сколько бы ни было нам лет, стоит вспомнить о матери. Целитель усаживается перед нами на изящный стул с точеными ножками, который среди убогого интерьера его жилища выглядит странно, и начинает долгий рассказ. Он смотрит почти исключительно на Теодора, лишь изредка переводя взгляд на меня. Мы узнаем чудовищную историю о трагедии целого народа, к которой привела свадьба дочери вождя Шери. Юную девушку выдали замуж за богатого альбрасца — мы знаем его имя, хоть старик и не называет его, это Даниэль Фаракоз, отец Теодора. Вскоре у молодых родился ребенок, чему радовался весь клан, но счастье длилось недолго. Люди ее мужа вторглись на земли клана и пытались отыскать Пещеру алчности. — Что за Пещера алчности? — спрашиваю. И целитель рассказывает нам о том, как в древности шамбри нашли под своей землей невиданное богатство — огромное месторождение звездных камней, которые в Альбрасе зовут тайленами. Племя стало добывать драгоценности и пускать их на благие дела: они строили поселения, развивали магию и инженерные науки. Чтобы снабжать все уголки своих земель водой, шамбри прорыли тысячи каналов, что несли воду из Амбры — крупного рукава Альбры. Для этой грандиозной работы они нанимали альбрасцев, которые в ту пору были отсталым народом. Но со временем звездные камни стали развращать вождей, которые предпочли использовать их для своих прихотей, кланы стали враждовать с кланом Акации, на чьей земле располагалось месторождение, начались междоусобные войны, дела стали приходить в упадок. Тогда боги покарали шамбри, устроив землетрясение. Земля над месторождением рухнула и погребла под собой звездные камни, во всех уголках земель шамбри образовались тысячи пещер, сплетающихся в один гигантский лабиринт, из которого никто не выходил живым. Лишь вожди Акации знали, где располагается вход в нужную пещеру, но хранили эту тайну, чтоб вновь не поддаться соблазну и не вызвать гнев богов. Но самым страшным последствием землетрясения стало то, что Амбра сменила свое русло, — она стала протекать намного севернее, там, где всегда были пески и никто не жил. Каналы опустели, начался голод. В искупление своего греха весь народ шамбри объединился, и за несколько лет с огромными усилиями и потерями была построена плотина, которая перенаправляла воду Амбры в сеть каналов. С тех пор шамбри никогда не враждовали между собой и не вспоминали о проклятой пещере. Пока чуть больше двадцати лет назад не появился знатный и влиятельный альбрасец. Он взял в жены дочь вождя, а спустя время явился в земли Тысячи пещер, пройдя по подземной реке, о которой никто, кроме шамбри, не знал. Эта река образовалась во время землетрясения в том месте, где повернула Амбра и где потом построили плотину. Тайна этого места охранялась веками, но Шери выдала ее своему вероломному мужу. Узнав о вторжении, вождь выступил на чужаков и прогнал со своих земель. В отместку альбрасцы вернулись с войском и стали разрушать верхний край плотины. Шамбри не сразу заметили, что течение в каналах стало замедляться, а уровень воды — падать. А когда осознали произошедшее, было уже поздно. То, что строилось много лет, было разрушено за считанные дни самой Амброй — стоило ей перелиться через верхний край, как дамба стала осыпаться. Когда войско Акации прошло через подземную реку и вышло к плотине, спасать было уже нечего. Они дали последний отчаянный бой альбрасцам, в котором погибли оба сына вождя. Вернувшись с поражением в деревню, вождь, потрясенный потерей детей и большей части войска, увидел, что вода в каналах полностью пропала. От горя он слег, потеряв способность ходить. Урожай погиб, наступила засуха и голод, как в древности. Люди спасались от жажды и бежали к мелким речушкам, которые протекали по югу земель шамбри. Многие погибли в пути. Засуха коснулась всех кланов, места по берегам рек не хватало, начались междоусобные войны, полилась кровь, и ненависть ожесточила людей. Тогда, спустя год, на новом месте объявилась Шери. Она просила встречи с отцом, но зря — отец проклял ее вовеки и велел изгнать из племени навсегда. А вскоре умер. С тех пор клан Акации выживает на берегу этой безымянной реки, теряя человеческий облик и забывая все знания, которыми когда-то обладал. — И где же теперь Шери? — ошеломленно проронил Теодор после того, как рассказ был окончен. — Почем мне знать? — целитель пожал плечами, не сводя с него глаз. — Может, сгинула в пустыне. Теодор опускает глаза и резко выдыхает, в ответ старик смягчается: — Хотя не думаю — она ушла вверх по реке, как сделал бы любой шамбри. Это простой путь и ведет прямо до Альбраса. Думаю, Шери вернулась к мужу. Впрочем, тебе виднее, так ли это. Я, как и Теодор, удивленно смотрю на него, на что целитель усмехается. — Думаешь, я не узнал тебя? Ты похож с Шери как две капли воды, и возраст подходит. Я сразу понял это, как увидел, ну а после, конечно, нашел родовую метку, — он указывает пальцем в сторону левого уха вспыхнувшего Тео. — Я дядя Шери, брат ее матери. Ты мой единственный родственник — прости, не знаю твоего имени, юноша. И я в какой-то мере несу ответственность за воспитание предательницы. Потому был снисходителен к тебе. Но я тебе не рад, — голос его отдает металлом. — И никто здесь не будет рад. Когда Шери явилась сюда, мы еще были преисполнены надежд и полны сил преодолевать лишения, потому просто изгнали ее. Теперь же, спустя столько лет мытарств, люди разорвут тебя на части, если узнают, что ты сын Фаракоза. Уходи немедленно. Он указывает рукой на дверь и, сменив тон, обращается к Калему, но потом переводит глаза на меня: — Кому я был бы рад — это Листочку. У меня нет учеников. Нас мало, и я не смог найти способных детей в последних поколениях шамбри. Я обучил бы его магии, и он мог бы стать сильным магом и целителем, приносить пользу нашему истерзанному народу. У него есть и способности, и интерес. Может, вы останетесь или вернетесь позже. — Он почти просит, заглядывая мне в глаза. — Это редкий дар, и нельзя упускать… Я прерываю его, резко подтянув Калема к себе. — Нам это ни к чему. Я сам обучу сына магии. — Раз ты знаком с магией, ильф, то должен знать, что она черпает силы из нашей крови, цепляется за память предков, текущую в наших сосудах. В ребенке нет ни капли ильфийской крови — он не сможет воспринять твою магию. А вот зелень его глаз говорит мне о том, что в его роду были шамбри. Где ты нашел его? Я ловлю на себе изумленный взгляд Теодора, отвожу глаза и тяну Калема за собой, бормоча на ходу: — Идемте, нам пора уходить. Благодарим тебя, целитель. Надеюсь, народ шамбри восстановит свое прежнее величие без моего сына. С этими словами я откланиваюсь и быстро выхожу в духоту южной ночи. — Нас ждет Великий лес, неужели мы променяем его на нищую деревушку среди песков? — говорю немного разочарованному Калему и треплю его волосы. Он улыбается в ответ и обнимает меня.