Покинуть Альбрас

Я готов двигаться в путь, не рискуя задерживаться в деревне, где Теодору угрожает опасность расправы, — раз целитель сразу опознал сына Шери, другие тоже смогут, к тому же родовая татуировка все время норовит показаться из-под взмокших от пота волос Тео. В раздумьях легко касаюсь ее пальцами и нежно провожу по влажной коже так, что Теодор сразу откликается на ласку, склоняя голову в противоположную сторону, словно подставляя шею для поцелуя. И я послушно целую, впитывая солоноватый вкус и терпкий запах его тела. В это время из домика целителя выбегает служанка, выпустив в ночь, пахнущую близкой рекой и дымом, аромат пряных трав и вареной рыбы. — Взять, ильф, — обращается она ко мне так неразборчиво, что я с трудом понимаю исковерканные дамритийские слова, и протягивает плотно набитую котомку и небольшой кожаный бурдюк для воды с лямкой. Благодарю поклоном, мягко отстраняю Калема, нетерпеливо сующего нос в мешок, в котором обнаруживаю сушеную рыбу, две вяленые тушки неизвестного зверька и несколько тонких пресных лепешек. Девушка появляется вновь с мотком ткани в руках. — Надеть на голову. Что ж, это щедрый дар от народа, живущего в таком упадке. Наши рубахи, до того намотанные на головах, могут вновь быть надеты на плечи. Но сначала их, стоящих колом от пота, грязи, которой мы обмазывались, и налипшего песка, стоит постирать. Об этом я говорю спутникам на первом привале, когда горящая слабыми огоньками лучин деревушка скрывается за высокой дюной. Теодор усмехается: — В таком положении, — он обводит руками бескрайнюю черноту пустыни, — ты думаешь о стирке? — Грязь угнетает меня, — признаюсь. Знал бы он, сколько отвращения к собственному телу, одежде, жилищу пришлось мне вытерпеть и каких внутренних сил это требовало. Грязь делает меня несчастным, зловонной стеной отделяя меня истинного от того, кем мне приходится быть. На мгновение в памяти всплывают картины моего дворца: белые стены, светлые одежды, шлейфом ползущие по натертым до глянца полам. Красота, свежесть, изящество… — Хорошо, постирай! — от воспоминаний меня отвлекает снисходительный голос Теодора, протягивающего мне скомканную рубашку. На мгновение теряю дар речи, замерев с приоткрытым ртом. Неудивительно, что юный барон Фаракоз привык к прислуживанию, но я не думал, что он ждет этого от меня! Давлю возмущение, оправдывая Тео болезнью, хотя после манипуляций целителя он выглядит вполне здоровым, и протягиваю руку взять рубашку, но Теодор резко отдергивает и бросает одежду к ногам Калема. — Пусть мальчишка постирает! — он надменно приподнимает лицо, поджимая губы. — Он не сын тебе, — Теодор переводит взгляд на меня, его зрачки блестят, отражая свет луны, — так, должно быть, слуга? Проклятье, я должен был догадаться, Самуэль Бриатос ничего не говорил про ребенка, а ведь мальчишке лет восемь или девять… Теодор вопросительно кивнул подбородком, указывая на Калема, в нерешительности присевшего у скомканной рубашки. — Да в рабство и не берут детей, их выбрасывают. Дети никому не нужны. Никому! Вечная помеха, — сделав упор на последних словах, он сверлит Листочка глазами. Лицо Теодора сделалось жестким, за выражением брезгливой неприязни прячется что-то более глубинное, мучающее его, но не находящее выхода в словах. Я поднимаю рубашку из-под ног растерянного Калема и резко бросаю Тео прямо в лицо, а он едва успевает поймать. Иногда Теодор просто несносен, и как бы ни был он мне дорог, я не могу этого терпеть. — Калем — мой сын! — не прячу раздражение в голосе. — Приемный. — Приемный — это не сын, — Теодор качает головой и отходит на пару шагов в пустыню в задумчивости. — Я жил с дядюшкой, сколько себя помню. Но так и не стал ему сыном, — он оборачивается, и я вижу, как нервно ходит кадык на его шее. — Как был сиротой, так и остаюсь. Теперь я понимаю причину горечи, спрятанной в глазах Теодора: утрата последней надежды встретить мать, потрясение от последствий поступков родителей, которых он даже не знал, отвержение народом, чья кровь течет в его жилах. Не просто кровь — кровь их последнего вождя. Бургомистр — единственный близкий человек Тео, но он не чувствует себя его сыном. Почему? Откуда Теодору знать, как проявляется родительская любовь, если он с младенчества видел лишь дядюшкин пример? Не мы ли с Калемом породили в нем сомнения? Что, если мимолетные наблюдения за нашей жизнью всколыхнули в душе Тео старые детские обиды, и оттого он так невзлюбил моего ребенка? — Куда мне теперь идти? — вдруг роняет Теодор осипшим голосом, стоя спиной на отдалении и глядя вдаль. — Шамбри ненавидят меня, но за что? Разве я виноват в случившемся? Я не знал свою мать, я даже не помню ее лица. Дядюшка накажет меня за побег, он и так не любит меня, терпит только. Но терпению приходит конец… Тихо подхожу к нему сзади и обнимаю за плечи. — Прости меня, я виноват. Из-за моей глупости ты ослушался дядю, — утыкаюсь ему носом в затылок, не зная, как еще выразить сожаление. Из-за меня он был наказан, из-за меня же будет наказан еще сильнее, но чем я могу загладить свою вину? — Вот если бы найти эту Пещеру алчности! — Теодор резко поворачивается ко мне и берет за плечи, в его глазах воодушевление. — Я мог бы заслужить признание дядюшки! — Лучше бы тебе выбросить это из головы! — отстраняюсь. — Сколько несчастий принесли поиски этой пещеры, разве ты не понимаешь, Теодор? Твои родственники погибли, род потерял престол, ты осиротел, — умолкаю на миг. — Алчность искалечила жизнь целого народа, посмотри на них! — я в сердцах указываю в сторону, где осталась за песками нищая деревня. Верю, что в сердце Теодора немало благородства и он поймет меня. — Они им не нужны! — Теодор разводит руками и пожимает плечами. — Шамбри не нужны тайлены — ты ведь слышал: они испугались каких-то богов и не трогали камни. Они жили без тайленов столетиями и проживут еще столько же. А тем временем неизмеримое богатство лежит где-то там, никому не нужное. — Он указывает рукой в случайном направлении. — Можно годами ходить по пустыне и не найти. Земля Тысячи пещер слишком обширна, а климат — убийствен. Твой отец и дядя не преуспели, имея за спиной армию рабочих. — Да, ты прав, — Теодор опускает голову, его плечи поникают, а взбудораженный взгляд тухнет. Я обнимаю его ласково и целую прохладный лоб. — Пойдем к реке, пока луна высоко. Поручив Калему расстелить для сна на ровном участке полотнища, которые шамбри дали нам для покрытия головы, я увлекаю Теодора за собой вниз, на поросший осокой берег речки. Потом мы сидим в почти полной темноте и на ощупь полощем одежду в нагретой за день воде. Я учу Теодора этому нехитрому занятию, положив ладони на его руки, сжимающие ткань, а он ищет губами мое лицо, желая любви. И я не могу отказать. Скоро мокрые рубашки летят на землю, а губы наши соединяются в глубоком поцелуе, настойчивом и нежном одновременно. Ласкаю его тело и чувствую, как возбуждение наполняет мой член и затвердевшая плоть Теодора упирается мне в бедро. Я запускаю руку ему под пояс и прикасаюсь сначала осторожно, обнажая горячую головку, затем крепче обхватываю ствол и делаю несколько быстрых движений. Теодор издает тихий стон, невольно выгибается в пояснице и сильнее обнимает, жадно втягивая мои губы. Не тороплюсь, хочу увидеть его без одежды. Обнаженный Тео сводит меня с ума, его стройное тело мерцает в свете луны, когда он стоит передо мной, сидящим на земле. Опьяненный страстью, хватаю его бедра слишком грубо, стискивая пальцы, и, чтобы загладить вину за дикость, целую нежную кожу в складках паха, с одной стороны, потом с другой, перехожу на яички, но не осмеливаюсь взять его член. Мне нестерпимо хочется испробовать его вкус, вобрать в себя горячую твердую плоть, как я делал это много раз до этого, слышать стон удовольствия, но не могу переломить себя — почему-то сейчас это напоминает мне о господине. Кощунство думать об отвратительном человеке, держа в объятиях прекрасное тело возлюбленного, но я не управляю своим разумом, что настойчиво подбрасывает мне картинки из прошлого, как господин вбивал в мой рот короткий толстый член, разрывая губы, удушая запахом, отравляя семенем. Я отстраняюсь, приседая на холодный влажный берег. Возбуждение спадает, я разочарованно чувствую, как в штанах вновь становится просторно и жар похоти уходит из головы, освобождая место сожалениям и тревогам. Не давая заметить этого Теодору, который горит в моих руках, я вновь сжимаю его член в ладонях и довожу до пика. Сперма растекается по моим рукам и остается блестящей толстой каплей на головке. Не могу отказаться от удовольствия и кончиком языка слизываю ее, затаив дыхание. Вкус родной, уже привычный, это мой Тео — не господин, но когда же кошмары прошлого отпустят меня полностью? Он приседает рядом, голый, беззащитный, утомленный после оргазма, опускает голову на плечо, а сам тянется к моим штанам. Мне стыдно открыть, что я не возбужден и не закончил, потому мягко отстраняю его руку. Не в первый раз мне приходится обманывать Теодора и делать вид после, что я обмываю семя, хотя на самом деле я потерял возбуждение, закопавшись в нечаянных воспоминаниях. Боюсь, что он сочтет это за половую слабость, а я и так соткан лишь из слабостей и недостатков и не могу позволить еще одному разрушить нашу любовь. Но моя неуверенность прорывается сама собой. — Тебе хорошо со мной? — спрашиваю почти беззвучно, утонув губами в его волосах над ухом. Теодор сладко целует в губы, а потом шепчет: — О да, очень. Но я хотел бы большего, — добавляет осторожно. Я понимаю. Но смогу ли я дать ему то, чего желают наши тела? Что, если страх победит? Должно быть, почувствовав мое замешательство, Тео торопливо говорит: — Я понимаю, не здесь, — он с виноватой улыбкой окидывает заросшую ряской реку. — Все будет, как ты пожелаешь, — прикасаюсь губами ко лбу. — Раз уж мы все еще рядом благодаря судьбе… Тревога о данном обещании грызет меня, когда лежу на спине между Калемом и Теодором на расстеленных платках и смотрю широко раскрытыми глазами в черное небо, усеянное мириадами звезд. Они сливаются в огромные скопления, похожие на полупрозрачные облака, но неподвижные, застывшие где-то там, неизмеримо далеко, на самом краю Вселенной. По сравнению с громадой неба Альбрас и Великий лес кажутся двумя песчинками, лежащими бок о бок в ладонях бога. Но по меркам смертных наши земли так далеки — меня и Тео будут разделять долгие недели пути, границы, обстоятельства. Не хочу думать об этом, как и том, что нас может разлучить смерть. Сейчас хочу чувствовать лишь жар дыхания на руке, куда он положил голову. Вдруг Тео, казавшийся мне спящим, поворачивается и спрашивает обеспокоенно: — Ты ведь проводишь меня до Альбраса? — он тоже тревожится и не может уснуть. Смеюсь. — А у меня есть выбор? Или другая дорога? Теодор улыбается в ответ, я вижу, как сверкают в лунном свете его зубы, и утыкается лицом мне в грудь. Есть ли у меня выбор? Я чувствую себя как в лабиринте, где все пути сходятся в Альбрас. Я возвращаюсь туда всякий раз, хотя давно мог бы уйти. Словно какое-то волшебство затягивает меня обратно в этот город. Или причина тому не город, а человек? За ним устремляются все мои мысли и желания даже против моей воли.

***

Как и обещал целитель, идти вдоль воды оказалось легко. Извилистая, почти неподвижная речка, названия которой ни я, ни Теодор не можем вспомнить и подшучиваем по этому поводу друг над другом, напоминает о себе запахом стоячей воды и шумом тростника. После того, как местами чистая гладь реки в очередной раз сменяется илистой грязной заводью, кишащей комарами и лягушками, с отвратительным запахом, Калем выручает нас и дает реке свое имя — Вонючка. Вонючка сопровождает нас через пустыню неделю, утоляя жажду теплой водой, предлагая тень акаций, растущих вдоль берегов, для отдыха и не давая унывать, когда провизия в котомке заканчивается. И в это время мир вокруг начинает меняться. Сначала едва заметно то тут, то там появляются пучки чахлой травы, но с каждым шагом травы на дюнах становится больше, а цвет ее — ярче. И вот уже до горизонта стелется пятнистое покрывало сухой степи с красными точками цветущих маков, а вдали разливается широкое зеркало рыжей от заката воды. Мы замираем наверху песчаного холма, завороженные тем, как огромный солнечный диск медленно падает в полноводную реку вдали, где в самом широком месте она делится на два рукава: меньший темной змейкой петляет между холмов и пробегает мимо нас, становясь Вонючкой, а гораздо больший уходит влево, теряясь в темном частоколе далекого перелеска. — Раздвоение Бармы, — роняет Теодор прежде, чем в моей памяти всплывает название приметного места на карте Дамритии, где в русло большой реки вдается идеально ровный круглый полуостров, разделяя ее на две части. — Малая Барма, — он указывает рукой на Вонючку, — и Большая. Это место известно многим. Большая Барма — второй по величине рукав Альбры — судоходна, в ее устье располагается один из торговых портов Альбраса. До города рукой подать, день-два пути, и путь этот пролегает через оазис, по которому наторены тракты и повсеместно живут люди. И первое поселение располагается рядом, на округлом полуострове — вижу его загорающиеся огоньки в теплых сиреневых сумерках. На открытой местности расстояния кажутся небольшими, но преодолеть их утомленным путникам не так просто. Проходит не меньше часа, когда мы пересекаем бугристую степь и подходим к деревушке. Солнце почти село, мрак прячет нас от посторонних глаз, но чуют собаки, изредка заливающиеся лаем то в одном краю деревни, то в другом. Замерев за кустами рядом с забором одного из домов, мы стоим в нерешительности. Калем вопросительно смотрит на меня. Я знаю альбрасцев как недружелюбных замкнутых людей и не думаю, что в глуши они стали добрее и согласятся принять чужаков. — Думаю, нам следует украсть ту рыбу, — наконец, принимаю решение и указываю на висящие под навесом из тростника куски балыка. — Ты хочешь украсть? — изумленно спрашивает Теодор. — Купить я не могу, — пожимаю плечами. — Но это как-то низко, — он прищуривает глаза и смотрит с порицанием. Мне кажется забавным услышать это замечание из уст человека, который недавно намеревался ограбить целый народ ради снисхождения дядюшки. Меня же после того, как я побывал наемным убийцей, не трогает никакой проступок — ради жизней близких совершу любое преступление. Оглядев ограду, решаю, что удобнее будет перебросить за забор юркого Калема. Тот с готовностью залезает мне на спину и прыгает через низкий частокол, затем крадется через темный двор к навесу, сжимая огромный для его руки кинжал, и спустя мгновение связка рыбы падает на землю ему под ноги. Калем, довольный собой, возвращается к забору. — Ловкий воришка, — шепчет Теодор, не меняя скептического выражения лица, — должно быть, воровал не раз. Так и думал, что мальчишка из отбросов. Он едва не сплевывает сквозь зубы от неприязни и отворачивается, когда я протягиваю Калему руку и вытаскиваю наружу. Поспешно скрывшись за небольшой рощицей у реки, едим украденную рыбу, любуясь мерцающей водной гладью, которую расчерчивают тонкими следами беззвучно плавающие утки, и до сих пор не верим, что испытание песками позади. Здесь, совсем рядом с обжигающей пустыней свежо, прохладно и пахнет цветами с лугов — будто другой мир, в котором даже ночью не утихает кипучая жизнь: стрекочут цикады, шуршат крыльями стрекозы и пищат комары, птицы поют в кронах и кричат в камышах, слышится плеск от прыжков лягушек и играющей в реке рыбы.

***

Дальнейший путь после пустыни кажется легкой прогулкой — с утра мы идем по сухой хорошей дороге, то и дело ныряющей под кроны тополиных перелесков, иногда встречая телеги или пеших путников, следующих нам навстречу. С намотанным на голове платком шамбри я не привлекаю внимания своими ушами, а загоревшая кожа делает меня и вовсе похожим на пустынника, или мне так кажется. Потому никто не смотрит на меня, как и на Теодора, осунувшегося и грязного, чья когда-то белоснежная дорогая рубашка давно стала серо-желтой в тон песчаной дороге. Уже к вечеру мы поднимаемся на гору, и с нее открывается захватывающий вид на Альбрас. Словно огромный спрут, он раскидывает свои змеевидные руки по берегам десятков рек, а тело его пересекает изогнутая дугой серебрящаяся под восходящей луной великая Альбра. Мне радостно наблюдать, как веселеют Теодор и Калем, увидев родной город, и в душе разжимаются тиски постоянной тревоги. Теперь все будет хорошо, ведь мы дома. В городе снимаем платки и приводим себя в порядок, насколько это возможно, чтобы слиться с толпой. Когда наш путь пролегает через оживленную улицу, неожиданно в меня летит засохший комок грязи под крики: — Эльф! Эльф! Проклятый остроухий! Калем в страхе хватает меня за руку, а я замираю от изумления. Я прожил в Альбрасе немало времени, но никогда не испытывал такой ненависти к себе, что вижу сейчас в глазах окружающей нас толпы. Я был гоним из-за убийств, но не из-за своей расы. Теперь же люди гневно тычут в меня пальцем, выкрикивая проклятья всему эльфийскому роду. Теодор тянет меня в сторону, в проулок, прорываясь через кольцо озлобленных горожан. Достаточно услышать обрывки фраз, брошенных рядом, чтобы понять, в чем дело: люд судачит о наборе солдат в королевскую армию — Дамрития идет войной на Лесное королевство. От услышанного сердце замирает в груди, я хочу знать подробности, вырываюсь из рук встревоженного Теодора и, прячась за стеной в проулке, впитываю сведения, затаив дыхание. Мой племянник Лендиэль собрал силы и дал отпор южанам близ Белых гор. Те скрылись в захваченных эльфийских крепостях и терпят длительную осаду. Король Дамритии решил выслать армию для прорыва окружения, но солдат не хватает, и вербовщики явились в Альбрас. Люди не желают отдавать мужей и сыновей на битву в чужих краях с неясными целями, но злоба, что должна бы излиться на короля, направляется на эльфов. Неужели Лендиэль сумел превозмочь давление элиты и решился прогнать захватчиков из заповедных лесов?! Меня наполняет гордость и воодушевление. Я должен быть там, должен участвовать в этой войне! В голове молниеносно вырисовываются обнадеживающие картины дворца, освобожденного от скверны предательства. Я рассчитываю на поддержку бывших соратников, Калема можно оставить с ними в безопасности, а сам я приму участие в битве, пусть и не как король, хотя являюсь им по праву. Я заберу престол после того, как отстою свою честь в битве. И Лендиэль сам вернет мне корону. Грудь вздымается, наполненная воздухом надежды. Наконец судьба на моей стороне. Оглядываюсь на Теодора, не сводящего с меня беспокойных глаз. Я провожу его до дома и, убедившись, что с ним все в порядке, немедленно отправлюсь в Великий лес. — Пойдем, — зову его, протягивая открытую ладонь. — Тебе нужно возвращаться домой. Теодор торопится, встревоженный близкой встречей с дядей, он подгоняет меня, взмахивая рукой, и мы едва не бегом движемся по извилистым улочкам мало знакомого мне восточного района. Ориентиром служат мелькающие среди плоских крыш домов мачты городского порта — их хорошо видно с возвышенности, на которой располагается восточный край Альбраса. Наконец мы останавливаемся недалеко от ворот особняка бургомистра. — Зайди со мной, прошу, — шепчет Теодор, с мольбой заглядывая в глаза. Мне отчаянно не хочется этого делать, но понимаю, что это глупая трусость. Мне незачем бояться стражи, пока со мной мой кинжал, но не охрана пугает меня — я подхватил страх Теодора перед авторитетом дядюшки, и это злит меня. Если я могу загладить вину перед Тео за то, что он оказался теперь в таком затруднительном положении, всего лишь оказав поддержку, встав за плечом, — я сделаю это. Охранник ошеломленно таращит глаза, когда пропускает через ворота потрепанного молодого господина. Слуги избегают смотреть на Теодора, а он старается придать лицу привычное надменное выражение, но выходит плохо. Должно быть, он слишком вымотан и взволнован. — Явился! — бургомистр медленно спускается по лестнице в центре холла. — И зачем, позволь узнать? Теодор в смятении опускает глаза. — Иди туда, где шлялся все это время! — барон нарочито небрежно машет рукой. — Я попал в беду, а не шлялся, дядя! — с жаром говорит Теодор. — В беду… — задумчиво вторит бургомистр, переводя на меня взгляд острых и черных, как угольки, глаз. — Мне жаль тебя, Тео, но не могу простить, что ты ослушался меня. Он скрещивает руки на груди и слегка отгибает палец, указывая на вход. — Уходи прочь. — Но… — на мгновение Теодор теряет дар речи, осознавая услышанное. — Это мой дом, дядя! — в его голосе сквозит отчаяние. — Больше нет. Я изгоняю тебя. Все замирают, потрясенные: и я, и слуги вдоль стен, и стражники, скрестившие алебарды у дверей. В большом холле повисает напряженная тишина, которую прерывает холодный спокойный голос бургомистра: — Ты разочаровал меня, как и твоя мать когда-то. Ее кровь слишком сильна в тебе, — чуть нахмурившись, он делает шаг к застывшему изваянием Теодору и резко тычет пальцем в татуировку. От неожиданности Теодор вздрагивает, но берет себя в руки и говорит изменившимся голосом: — Расскажи мне про мать прежде, чем я уйду. Только все, без утайки. — Что ж, — барон поднимает брови и подает знак челяди уйти из холла, где остаемся только я, Калем, Теодор и сам бургомистр, — это долгий рассказ. Он отходит к лестнице, где стоят два кресла, и приглашает Тео присесть. — Связаться с шамбри было идеей нашего отца, — начинает бургомистр. — Незадолго до своей смерти он сосватал Даниэля с дочерью вождя одного из крупных кланов — твоей матерью. Этот брак должен был скрепить договор между нашими семьями: мы обязались просить у короля Дамритии помощи для клана Акации, пользуясь тем, что Его Величество всегда был добр к дому Фаракозов. Вождь желал возвыситься над всеми шамбри и заручался поддержкой могущественной Дамритии в предстоящей межклановой войне. Он хотел стать монархом в своих землях, но ему не хватало сил и смелости, должно быть. Взамен мы просили немногого — проход в землю Тысячи пещер, чтобы добывать соль. Вождь Акации рассказал нам о тайном пути по руслу подземной реки, где могли пройти незамеченными сотни старателей, — он сам боялся гнева собственного народа и других кланов из-за того, что впустил чужаков в сокровенные земли, где таилось их главное сокровище — тайлены. Поначалу все было хорошо. Наши люди тихо проверяли пещеру за пещерой, а Шери забеременела и родила сына, и Даниэль был счастлив. Тебя приняли не только Фаракозы, но и клан Акации, подтвердив твое право на престол вождя родовой татуировкой. Все шло по плану. Но однажды вождь догадался, что нашей целью является вовсе не соль. Он явился к нам и стал бормотать про какое-то проклятье, про гнев богов и прочую ересь. Он требовал, чтобы мы ушли, но договор не имел обратной силы. И тогда твой вероломный дед выступил против наших людей с оружием. Мы не ожидали такой подлости и не были готовы дать отпор. Рабочим пришлось бежать по подземной реке и скрываться у плотины, которую шамбри возвели в месте, где та река отделяется от Амбры. Тогда Даниэлю пришла в голову превосходная идея — он всегда был очень умен, — на лице бургомистра отражается искреннее восхищение покойным братом. — Даниэль приказал рабочим ломать дамбу, и в считанные дни Амбра изменила свое русло, а каналы, пересекающие земли шамбри, обмелели. Пустынники в панике бросились с обжитых мест на юг, туда, где протекают мелкие речушки вроде Малой Бармы. И тогда мы беспрепятственно вернулись в обезлюдевшие земли шамбри, не встречая никакого сопротивления. Но мы не учли, что отсутствие воды скажется и на нас. Рабочие начали умирать, поднялся ропот, подвоз воды и продовольствия требовал слишком много ресурсов, а легендарное месторождение тайленов не удавалось найти. Тогда Даниэль, разозлившись, решил использовать, наконец, свою жену, которая к тому времени, узнав о совершенном нами, стала проявлять к нему ненависть. Он отправил ее к отцу, приказав принести карту Тысячи пещер, которую вожди прятали ото всех, и пригрозил не пустить на порог и разлучить навеки с сыном, если вернется без карты. Шери ушла. Мы опасались, что она попросит приюта у своего народа, и тогда нам придется забыть о договоре с шамбри, возвратившись к исходной точке. Но, как видно, любовь к ребенку оказалась сильнее здравого смысла, и Шери вернулась: ободранная, измученная, — как ты сейчас, — бургомистр с усмешкой тычет пальцем в Теодора. — Но без карты. Она сказала, что отец отказался дать ей карту, проклял и изгнал из клана навсегда. Глупая, зачем ей было просить у него — она могла просто украсть карту, ведь вождь был обездвижен и не мог ей помешать! Даниэль оставался непреклонен — как и обещал, он был не намерен больше впускать Шери в дом несмотря на все мольбы. Тогда она попросила увидеть сына в последний раз. Ей позволили. Она пробыла с тобой до ночи, уложила спать и ушла, оставив на память тот медальон — помнишь его? Бургомистр вопросительно смотрит на Теодора, и тот кивает, не в силах поднять глаза. Я вижу, что чувства душат его, но это еще не конец рассказа. — А утром слуги нашли ее в саду, — бургомистр выжидает паузу, чтобы обрушить дальнейшие слова на Теодора как молот. — Она вскрыла себе горло ножом. Он валялся рядом, под скамейкой. А потом начало действовать ее проклятье. Сначала Даниэль умер в корчах, никто не мог ему помочь. Потом моя жена скинула сына и умерла от кровотечения. Мы остались с тобой вдвоем. Я всю жизнь пытался вытравить из тебя гниль шамбри, но кровь пустынников оказалась сильнее. Ты мое самое большое разочарование, Теодор. Я потратил на тебя двадцать лет, вложил в тебя чаяния моей семьи, но что я вырастил в итоге? Я не желаю тебя больше видеть. Уходи! И забирай своего одноглазого эльфа. Бургомистр поднимается и властно указывает на дверь. Теодор настолько раздавлен, что не сразу выполняет его приказ, а сидит какое-то время, неподвижно глядя в пол перед собой. — Могу я забрать свои вещи? — спрашивает он после дрожащим голосом, поднявшись. — Здесь нет ничего твоего. Все, что куплено на мои деньги, принадлежит мне, — бургомистр опять скрещивает руки на груди и смотрит на племянника, подняв подбородок. — Разве что тот медальон, оставленный Шери. Ты будешь в своем кабаке, очевидно? Я пришлю тебе эту безделушку со слугой. С этими словами он без прощания поднимается по лестнице, а нам не остается ничего другого, как убираться на улицу. Теодор еще долго стоит перед запертыми воротами, совершенно потрясенный. — Это мой дом, Эйне! — говорит он, не отрывая взгляда от горящих окон особняка. — Мой отец был старшим сыном, это всё должно принадлежать мне! А теперь я стою здесь в лохмотьях, как попрошайка у закрытых ворот. Голос Теодора срывается, тело, сбросившее оцепенение, начинает ощутимо дрожать. — Идем, — мягко беру его за плечи и увлекаю прочь. — После подумаем, что делать. Я знаю дорогу до кабака, принадлежащего Теодору, — сколько чудесных свиданий заканчивалось там, в комнате на втором этаже. Обнимаю его вздрагивающее тело и веду за собой, Калем понуро бредет следом.