Покинуть Альбрас

Привратник кабака в замешательстве отстраняется от двери, увидев хозяина в грязной посеревшей рубашке и со слипшимися от пота волосами. Теодор, раздув ноздри, входит внутрь и спрашивает: — Отдельный кабинет свободен? Нас провожают до закутка, спрятанного за тяжелой шторой, куда обычно размещают богатых посетителей, снявших проститутку и не желающих быть увиденными в ее компании. Кроме стола и стульев, обычных для питейного заведения, здесь имеется роскошный обитый бархатом диван, куда сразу же садится, поджав ноги, Калем. Наверняка он голоден, как и мы, но усталость сильнее. Я блуждаю взглядом по стенам, чтобы не сверлить глазами Теодора. Он сидит напротив, подперев голову, погруженный в собственные мысли, и отрешенно смотрит на покрытый узором трещин массивный стол. Внезапное появление официанта, резко отдернувшего штору, вырывает Теодора из раздумий, а меня отвлекает от разглядывания искусно нарисованной карты Дамритии и ближайших земель, что украшает стену кабинета. — Принеси нам поесть. Что угодно, — Теодор утомленно машет рукой, затем потирает лоб и веки. — И вина! Он провожает взглядом официанта и спрашивает меня, горестно сведя брови: — Что же мне теперь делать? За время, что прошло после оглашения бургомистром вердикта, в голове созрело немало и безумных, и практичных вариантов ответа на этот вопрос, но я не тороплюсь их озвучивать. Теодор должен сам созреть до решения. Верю, он не поддастся отчаянию и найдет выход. Я никогда прежде не видел Теодора в беде, если не считать домашнего ареста, из-под которого тот сбежал с легкостью и не терзаясь, потому мне трудно судить, на что может подтолкнуть его безвыходная ситуация. Вместо ответа легко сжимаю его руку, бессильно брошенную на стол. Штора вновь распахивается, но вместо еды с официантом в кабинете появляется Грель. После краткого поклона она достает из кармана тряпичный сверток. — Господин барон поручил передать вам, Ваша Светлость, — потупив глаза, Грель протягивает Теодору вещицу. Он недолго крутит сверток в руках и откладывает, не открыв. — Присядь! — приказывает он служанке, кивая на диван, где дремлет Калем. — Что там, в доме? Что барон говорил обо мне? Расскажи, что было во время моего отсутствия. — Все изменилось, Ваша Светлость, — вздыхает Грель нерешительно. — Барон привез своего… сына, — она запинается на этом слове, словно оно застревает в горле, — из деревни. Поймав ошеломленный взгляд расширенных глаз Теодора, Грель продолжает смелее, быстро произнося слова: — Он поселил его в вашей комнате. Нанял учителей, и нас — слуг — обязал наставлять отрока, чтобы он стал господином как можно скорее и был готов к выходу в свет. Он же… совсем деревенский, — она виновато улыбается и пожимает плечами, — даже говорить толком не может. Но он быстро почувствовал себя хозяином, — Грель ухмыляется печально, но сразу же, опомнившись, стирает усмешку с лица. — Господин барон привез и его мать. — Что? — у Теодора вырывается нервный смешок. — Дядюшка решил жениться? — О нет, — всплескивает руками Грель, — вряд ли. По выражению лица служанки можно понять, что женщина не пара барону. И как только он умудрился зачать с ней дитя? — Ее поставили служанкой к сыну. А Дария… — повисает пауза, — она теперь наша госпожа, почти. — Вот как… — выдыхает Теодор. — Она спит с дядей? Грель кивает. — Они очень сблизились после вашего исчезновения. Дария так и терлась возле барона, — в ее голосе сквозит неприязнь, — и он ее поощрял. На лицо Теодора ложится тень печали. Не думаю, что он любил Дарию, скорее, считал собственностью, которую, как и все остальное, бургомистр отнял у него одним решением. — Я сожалею, что наша связь привела к таким последствиям для тебя, — говорю виновато, когда Грель уходит. — Нет! — Теодор отрывает взгляд от поднесенной тарелки с едой и пронзительно смотрит мне в глаза. — Она стала лишь поводом. Дядюшка давно хотел избавиться от меня, я ему не нравился, его раздражало мое происхождение, моя внешность, — он нервно трет щеки ладонями, будто желая удалить смуглый оттенок с кожи, — татуировка эта… С тех пор, как он нашел сына, я понял: рано или поздно он изгонит меня. Он терпел меня, пока у него не было другого наследника. А теперь — меня выбросили, как ненужную вещь, так же, как они поступили с моей матерью! Он в сердцах торопливо разворачивает тряпочку, из которой вытаскивает большой круглый медальон вдвое меньше ладони на кожаном шнурке. В оправу из потемневшего от времени дерева вставлен написанный маслом миниатюрный женский портрет. — Это она — моя мать, — говорит Тео, пальцем передвигая медальон по столу ближе ко мне. — Отец заказал портрет сразу после свадьбы, а после вставил в медальон для меня, на память. Рисунок такой мелкий, что я никогда не мог разобрать черт ее лица, — он грустно усмехается. — Все, что понял, — у нее были черные волосы, но об этом и так можно было догадаться. Он поднимает на меня глаза и всовывает пальцы в волосы, такие же темные и волнистые, как у матери. Я поворачиваю к себе портрет — Теодор не прав, миниатюра написана тонко и искусно, лицо девушки можно разглядеть во всех подробностях. — Вы очень похожи. Очень, — заключаю и передаю медальон обратно. Пальцы Теодора чуть дрожат от волнения и выпитого вина, он хочет подхватить украшение, но неловко роняет на стол. От легкого удара портрет вылетает из оправы. — О, извини, — произношу обескураженно. На что Теодор машет рукой и отвечает треснутым голосом: — Он постоянно вываливался, некачественно сделан… Как и все в моей жизни — ломается и рушится! С неожиданным жаром он ударяет по столу, отчего Калем, уже наевшийся и теперь лениво ковыряющийся в тарелке ложкой, подскакивает, а с его сонных до того глаз спадает поволока. Я вздрагиваю, но не подаю виду. Понимаю, Теодору нужно время прийти в себя и собраться с мыслями. Кручу в руках деревянный медальон и замечаю, что на дне его, куда был вставлен портрет, вырезан символ клана Акации — такой же, как на татуировке Теодора. Но не совсем. Что-то неправильное в этом орнаменте. Я нахмуриваюсь, поворачиваю резьбу к свече и замечаю надписи на шипастых ветках и между ними, но так и не могу понять, что смущает меня в рисунке. — Этот узор — он чем-то отличается от твоей татуировки. Словно в нем ошибка, — задумчиво говорю Теодору. Тот пожимает плечами. — Медальон принадлежал матери. Не думаю, что для дочери вождя могли вырезать символ клана с ошибкой. И тем не менее. Теодор не может увидеть свою татуировку даже в зеркале, а вот я разглядывал ее множество раз во время ласк. Я отодвигаю локон над его ухом, открывая рисунок, и говорю: — Калем, посмотри, ты видишь отличия? Калем любит головоломки, и помощь его острого зрения не помешает. Он заинтересованно переводит взгляд с Теодора на медальон и, наконец, заключает: — Здесь не хватает черточки! — Калем торжествующе тычет пальцем в медальон. Его маленький палец слишком велик и закрывает немалую часть рисунка. Калем озадаченно поджимает губы, а я достаю заостренный, как игла, стилет и предлагаю ему. Когда он указывает на отличие, я удовлетворенно киваю — Калем прав, теперь и я вижу ошибку: на узоре медальона отсутствует один из шипов, направленных в центр узла из акациевых ветвей. Теодор оборачивается, поправляя слегка раздраженным жестом волосы, привычно закрывая татуировку, и спрашивает: — И что с того? Что это значит? — Не знаю. Ты понимаешь письменность шамбри? Можешь прочесть надписи? — Да, разумеется, — Теодор подносит медальон к канделябру и стилетом водит по изгибам узора. — Здесь написано «вода» или «ручей»… что-то связанное с водой. А здесь, — он указывает на промежутки между ветвями, — «песок», кажется… Увидев мой вопросительный взгляд, он продолжает: — Думаю, это отголоски их верований, — Теодор всегда говорит о шамбри «они», не «мы», словно не желая иметь с народом матери ничего общего. — Шамбри говорят о четырех стихиях, властвующих миром: вода, песок, небо и солнце. Думаю, об этом здесь речь. Он небрежно откидывает медальон в сторону и со вздохом делает несколько глотков из кубка, хмелея еще больше, а затем отходит к окну, за которым чернеет ночь. Теодор долго стоит и молчит, не оглянувшись даже, когда официант, бубня под нос извинения, приходит за посудой и приносит еще вина. Когда спустя время он оборачивается ко мне вновь, глаза горят нездоровым воодушевлением, вызванным то ли вином, то ли безумной идеей: — Помоги мне, Эйне! — сбивая дыхание, вдруг просит Теодор, подходя ближе. — Поможешь? И я отпущу тебя… — он опускает взгляд. — Я знаю, ты хочешь отправиться в свое королевство, возглавить войну против Дамритии. Но если я что-то значу для тебя — помоги, прошу. — О чем ты просишь? — не понимаю. — Убей их. Как ты умеешь, тихо, — должно быть, увидев смятение в моем лице, Теодор торопливо добавляет: — Я заплачу тебе! Знаю, тебе нужны деньги на дорогу. Я заплачу больше, чем платил дядюшка, хоть всю кассу отдам! — Кого убить? — Дядю и его бастарда. Дом и звание бургомистра должны принадлежать мне! Мой дед поднял род Фаракозов из мелких землевладельцев до бургомистров. Я его прямой наследник! Так будет справедливо. На мгновение теряю дар речи. — Теодор, ты не понимаешь, о чем просишь, — ошеломленно качаю головой. — Я помогу тебе во всем, но не в этом. — Тебе безразлична моя судьба? — он подходит совсем близко и заглядывает в глаза так, что мне хочется отвернуться. — Вовсе нет. Наоборот. Мне не безразлично, как ты будешь жить, зная, что убил невинного ребенка и человека, заменившего тебе отца. Фаракоз — подлец, убийца, но разве ты таков, Тео? Он воспитывал тебя, содержал с младенчества, был самым близким. Ты ведь любишь его, ну, или раньше любил. Теодор резко выдыхает и сглатывает. Сомнения мечутся в его глазах, пылают красными пятнами на лице. — Он убил мою мать! — выкрикивает он последний аргумент. — Она сама убила себя! Это был ее выбор, — парирую, надеясь, что рассказ о самоубийстве не был очередной ложной версией, каких мы наслушались уже немало. — Они загнали ее в тупик. У нее не было выбора! — боль рвется из его души, я вижу ее в искаженном лице, в стиснутых кулаках. — Почему она не принесла эту проклятую карту?! Все было бы по-другому. Но она была слишком честной. Или глупой. Да, должно быть, глупой, но ведь ей было всего восемнадцать лет. Он умолкает, роняя голову. — Сколько? — не могу удержаться от изумленного вопроса. — Восемнадцать, — сухо повторяет Теодор, снова глядя в пустую черноту окна. — Это ведь немного, верно? Немного? По меркам эльфа — это сущее дитя, да и люди в этом возрасте мало отличаются от ребенка. — В каком же возрасте Шери вышла замуж? — В шестнадцать, выходит. Они все использовали ее: ее отец, мой отец, дядюшка. И каждый предал. У нее не было выхода. Наконец, Теодор начинает осознавать цену подлости, на которой выстроено благополучие его семьи. То, что казалось далеким и безразличным, когда было направлено на чужих, оказывается нестерпимо болезненным, когда касается близких. Пусть он не знал мать, но ее образ навеки отпечатался в подсознании ребенка и занял место в сердце. — Выход всегда можно найти, — отвечаю натянуто, не веря до конца своим словам. Мне ли судить? Я попал в плен взрослым мужчиной, но так и не нашел способа вырваться. А лишь потерял себя, забыв о чести и гордости, — вот был мой выход, сохранивший мне жизнь, но не разум и душу. Сколько раз мне приходила спасительная мысль о самоубийстве? Десятки, сотни. В воображении предстает образ юной девушки, бредущей по пустыне в одиночестве, — проклятая предавшим ее отцом, считающая себя причиной поражения родного народа, выброшенная на улицу мужем. Какой выход был для Шери? Жить в хибаре на окраине Альбраса, как делал это я? Грабить прохожих? Заглядывать ночами через забор особняка бургомистра, вспоминая о сыне, с которым разлучена навсегда? — И какой выход есть для меня? — спрашивает Теодор, не оборачиваясь. — Как мне убрать дядю и его ублюдка из моего дома? — Что, если я скажу тебе: мать принесла карту, как того требовали Фаракозы, только не сказала об этом никому. Она оставила ее тебе. Я поднимаю висящий на пальце медальон. В то время как Теодор вынашивал чудовищное решение разделаться с родственниками, я изучал глазами карту на стене до тех пор, пока поразительная догадка не пронзила мой утомленный разум. Подхожу к большому куску выбеленной кожи, на котором чернилами выписаны реки и горы Дамритии, и объясняю изумленному Теодору, водя пальцем по резьбе медальона. — Ветви — это реки. Так там написано, верно? Внешний контур орнамента удивительно похож на правильный квадрат со скругленными углами, образованный Альброй на западе, Амброй на севере, старым — существовавшим до разрушения плотины — руслом Амбры, которое обозначено на карте пунктиром, на востоке и Малой Бармой с юга. Из углов внутрь направлены четыре изогнутые ветви. Одна из них, выходящая из верхнего правого угла, точно повторяет направление подземной реки, по которой Фаракозы пришли в землю Тысячи пещер, — она появилась на карте с тех пор, как вождь выдал секрет чужакам. Смею предположить, что остальные ветви внутреннего круга также соответствуют подземным рекам, пересекающим все земли пустынников. Шипы детально повторяют направление невысоких каменных складок, что испещрили пустыню, очевидно, после памятного для шамбри землетрясения. — Ну а где же месторождение тайленов? В чем ценность этой карты, если нет… Теодор умолкает, видя мое торжествующее лицо. — На Пещеру алчности указывал бы тот шип, который отсутствует будто бы по ошибке. Это шифр, шарада. Я протягиваю ему медальон со словами: — Подумай, Теодор, может, мать оставила тебе выход, который ты ищешь? Его глаза просветляются, ненависть и отчаяние утекает из них, освобождая место надежде. Затаив дыхание, Теодор сжимает медальон в кулаке и прохаживается по кабинету. — Что, если я найду тайлены? — произносит он медленно. — Если шамбри не врут и месторождение огромно, я могу завалить короля камнями! И тогда он поставит меня бургомистром Альбраса! Как я того и заслуживаю. Его голос взволнованно звенит в тишине, повисшей вокруг. — Ты ведь поможешь мне, Эйне? — спрашивает Теодор, кивая, будто это не вопрос, а утверждение. Пообещав ранее, могу ли я теперь отказаться от своих слов? Да и хочу ли? — Хорошо. Я возьму себе один тайлен — мне хватит его на дорогу до Великого леса. До того казавшийся пьяным и обессиленным Теодор становится деловитым и подвижным, словно у него открылось второе дыхание. — Сына можешь оставить здесь, — распоряжается он, обводя пальцем вокруг. — Я поручу управляющему следить за ним. Еще не успев обдумать сказанное, ловлю прожигающий меня взгляд Калема, сжавшегося в комочек на стуле. Его светлые глаза расширяются и наполняются нечаянными слезами. Каким бы резонным ни было предложение Теодора, после его нападок на Листочка мое решение оставить сына ради прихоти любовника будет выглядеть как предательство. — Нет, Калем всюду будет со мной. Я не оставлю его одного. Таково мое условие. — Что ж, ладно, — смягчается Теодор и пожимает плечами. — Хоть в номере он может заночевать один? — Конечно, он ведь взрослый парень, верно? — тепло улыбаюсь Калему, который молча кивает, гордый собой. Уверенность Калема тает, когда после быстрого купания в остывшей купели подвожу его, мокрого и вздрагивающего от холода, к предложенному номеру. Он нерешительно смотрит на меня и заглядывает за спину, где нетерпеливо барабанит пальцами по дверному косяку Теодор. — Я никогда не брошу тебя, никогда, — шепчу Листочку на ухо, и он с улыбкой отправляется в полумрак комнаты, пропахшей деревом и свечами. Конечно, после невыносимо долгого дня, который мы провели в пути, а вечером испытали потрясение в доме бургомистра, о любви не может быть и речи. Наскоро обмывшись и отдав грязную одежду прислуге, мы с Теодором мгновенно засыпаем в обнимку на мягкой кровати.

***

После завтрака мы обсуждаем детали предстоящего похода. Теодор хочет взять с собой проводников из шамбри — это кажется разумным. Пустынники могут посоветовать, какие вещи понадобятся нам в пути, подскажут проверенные веками способы выживания и ориентирования, ведь карты мало, чтобы не сбиться в пути по однообразной пустыне, где потеря направления может стоить жизни. К тому же Теодор, измученный нашим долгим путешествием через пески, хочет теперь, чтобы ему прислуживали: разбивали лагерь, готовили пищу, стирали одежду и несли поклажу. И он может себе это позволить — доходы кабака оказались настолько внушительными, что по приказу молодого хозяина управляющий приносит увесистый мешок с золотом, которого хватит нанять не одного слугу. К моему сожалению, проводников из шамбри так просто не найти на улицах Альбраса, и Теодор намерен купить их на невольничьем рынке. С тех пор как народ пустынников обмельчал и потерял мощь, их стали отлавливать и продавать в рабство. — Шамбри славятся выносливостью и прекрасно подходят для работы на плантациях под палящим солнцем, — рассказывает Теодор по пути до рынка. Как я и обещал, Калем всюду сопровождает меня. Он в смятении прижимается к моей ноге, когда мы входим на рыночную площадь, — вид ободранных, покрытых кровоточащими следами от плети и синяками, грязных пленников в кандалах или клетках приводит его в ужас. Я и сам еле сдерживаю чувства, разрывающие изнутри, моля богов, чтобы не пришлось увидеть соплеменников. Кулаки непроизвольно сжимаются, но я бессилен здесь. Многочисленная стража не оставила бы шанса и целому отряду убийц, один же я справлюсь едва ли с двумя-тремя охранниками. Теодор ведет себя так, словно не первый раз в этом месте. Он уверенно направляется в глубину рынка, удостаивая застывших, как истуканы, полумертвых рабов лишь беглым оценивающим взглядом, и останавливается возле многочисленной группы шамбри, которых можно узнать по смуглому оттенку кожи. Отдохнув и сменив одежду на спешно купленную новую, Теодор вновь похож на себя прежнего: напыщенного молодого аристократа с холодными глазами и сердцем. Скрестив руки на груди, он осматривает живой товар под заискивающим взглядом торговца. Выбор его падает на трех молодых мужчин, не слишком истощенных, — должно быть, они недавно здесь, да и путь из родных земель шамбри не так долог и изнурителен, как тот, который пришлось преодолеть мне из Великого леса до Альбраса с вереницей таких же несчастных. Довольный крупной сделкой, торговец дергает поочередно выбранных людей за цепи, прикованные к ошейникам на их шеях, заставляя выходить из толпы. Теодор еще раз окидывает рабов взглядом, удовлетворенно кивая, а я замечаю, как не отрываясь смотрит один из них на девушку, оставшуюся позади. Она мечется, в отчаянии заламывая тонкие руки. Молодая шамбри красива: ровный профиль, тонкие черты гладкого лица, длинные спутанные волосы были бы роскошны, если привести их в порядок. Она невысокая, хрупкого телосложения, с изящными лодыжками и упругой небольшой грудью, заметной через разодранную грязную сорочку рабыни. Она не будет работать на плантации — я знаю, какая участь ждет ее в хозяйском доме. — Давай купим еще ту девчонку, — тихо говорю Теодору, наклонившись к уху, и указываю пальцем на нее, замершую под моим взглядом. — Зачем? — изумленно восклицает Теодор. — Какой от нее прок? — Будет готовить и… следить за Калемом. Последний довод действует на Теодора волшебным образом. Он выторговывает скидку за крупную покупку, и вскоре четыре раба, скованные кандалами по рукам и ногам и между собой, бредут за нами по раскаленным улицам Альбраса под улюлюканье местной ребятни — рабов презирают все, даже нищие, ведь у любого бродяги есть свобода. — Не понимаю, как мы будем вести их через пустыню, — признается Теодор, поигрывая ключами от кандалов и ошейников. — Постоянно держать на цепи хлопотно, нужно присматривать за ними. Невольно усмехаюсь. Он совершенно не представляет, во что ввязался. Чтобы подчинить себе раба, нужно иметь либо армию надсмотрщиков с плетьми, либо сломать его волю так, чтобы у того не возникало и мысли сопротивляться, но на это требуются месяцы и годы издевательств. Господин Бриатос был опытным рабовладельцем, а вот Фаракозы в этой науке не сильны. — Как только ты снимешь с них кандалы, — объясняю, — а ты снимешь, иначе они не смогут ничего выполнять, кроме того, чтобы брести за тобой, как ослы, рабы убьют нас. Теодор застывает на месте, ошеломленно приоткрывая рот. — Позволь мне поговорить с ними, — прошу. Оказывается, никто, кроме девушки, не владеет дамритийским языком. Теодор немного знает язык шамбри, но мне он не знаком. Илли, как зовут рабыню, выполняет роль переводчицы, когда я говорю ее соплеменникам, что Теодор хочет воссоединиться с родственниками в пустыне, — увы, мне приходится лгать, ведь упоминание о том, что мы отправляемся на поиски Пещеры алчности, недопустимо, но как-то объяснить цель нашего похода в сердце пустыни следует. Илли понимающе кивает, оглядывая Теодора, — несомненно, она признала в нем шамбри. Дальнейший план созревает в голове на ходу. Я собирался купить пастилок от боли в дорогу — решаю купить их с запасом. Мы дойдем с проводниками почти до искомого места, затем усыпим шамбри при помощи пастилок, чтобы скрыться от них. Идти в их сопровождении до заповедных земель — безумие. Я заверяю рабов, что мы доведем их скованными до границ земель, подчиненных Альбрасу, чтобы не вызывать подозрений, но позже освободим. В дальнейшем наш путь лежит в пустыню, как и их, — ведь они хотят вернуться в родные деревни. Если они помогут нам, мы заплатим им за труд как наемникам, а не как рабам. Мужчины переглядываются и обсуждают что-то тихо между собой, а девушка не сводит с меня благодарных глаз. Надеюсь, мне удастся уговорить Теодора оставить им немного золота, когда мы сбежим, иначе мне придется впервые в жизни нарушить эльфийское слово. После недолгого обсуждения шамбри соглашаются. Будто у них есть выбор. Вереницу рабов подводим к кабаку и оставляем их на заднем дворе среди запасов капусты под крепким навесом. Теодор решается расковать им руки, разрешает есть капусту и приказывает официантам принести воды. После чего мы начинаем подготовку к походу: многое нужно купить и обдумать. Илли, которую мы провели в кабак, помогает, советуя, какую одежду надеть, сколько приготовить бурдюков и провизии. Мне удается окончательно завоевать ее доверие, и я узнаю, что мужчина, продажей которого она была так сильно обеспокоена, — ее брат. Все они принадлежат к клану Осоки — мелкому слабому клану, живущему на западе пустыни, на границе с землями Альбраса. Она сразу поняла по каким-то неведомым признакам, что Теодор из клана Акации, а может, увидела татуировку, но не призналась. Потому Илли верит в легенду, что Теодор идет в землю Тысячи пещер, лежащую во владении клана Акации, на встречу с родственниками. Удивляет, насколько слабо кланы осведомлены о жизни друг друга, — в Осоке понятия не имеют, что шамбри Акации давно покинули земли Тысячи пещер, уйдя к югу. Слишком поглощенные собственным выживанием и разделенные многими днями пути через раскаленные пески, кланы физически не могут встретиться и обсудить положение шамбри. А уж об объединении на борьбу хотя бы с работорговцами и речи быть не может. И юная Илли, рожденная уже после разрушения плотины, приведшего к катастрофическим последствиям, считает существующий порядок вещей единственно возможным. Вижу воочию, как выглядит внушенная извне беспомощность и покорность судьбе, и мне становится больно — я сам был таким, не верил в свои силы, опустил руки. Но теперь я свободен и волен выбирать любой путь. Порой мне кажется, что это судьба отдаляет мое возвращение в Великий лес раз за разом, но разве не я сам делаю этот выбор?