Покинуть Альбрас

Спустя несколько дней мы готовы отправляться в путь. Все это время Теодор ожидает, что дядя пришлет к нему еще кого-то или сам явится в кабак и станет выяснять, что задумал племянник. Но этого не происходит. Кажется, бургомистр по-настоящему вычеркнул Теодора из жизни и его не интересует даже, где тот провел столько времени после бегства. Это ранит Теодора, хоть он и старается не подавать виду, мельком бросая взгляды за окно, но от меня не скрыть горестную складку между бровями и разочарованно опущенные уголки губ. Теодор находит утешение в страстном желании унизить дядюшку, перепрыгнув через его голову и снискав расположение короля, которое до сего дня всецело принадлежит бургомистру. Идея отыскать месторождение, которое оказалось не под силу найти старшим Фаракозам, захватывает Теодора, и он не жалеет золота, готовясь осуществить задуманное. Я стал прижимистым за время, проведенное в Дамритии, и его расточительность начинает казаться мне избыточной, ведь жизнь Теодора, я верю, не завершится в пустыне, и ему понадобится немало средств обустроиться в Альбрасе самостоятельно, учитывая бытовые привычки и запросы юного барона. — Когда я найду тайлены шамбри, сожаление о потраченном золоте будет казаться смешным, — ухмыляется Теодор в ответ на мое предостережение и пересыпает монеты из ладони в ладонь. Его одержимая вера в успех пугает меня. Что, если я не прав насчет карты? Это разрушит его мечту и сгубит надежды. Привожу последний довод, чтобы образумить: — Но ты ведь не сможешь воспользоваться тайленами для себя. Закон запрещает продажу и вывоз звездных камней. Они бесполезны для тебя… — Я знаю, как продать, — Теодор склоняется ко мне, сверкая глазами и приглушая голос. — В Вольных гаванях скупают тайлены, надо лишь найти нужного человека. Тебе ведь тоже нужно обменять свой камень, — он говорит так, будто тайлен уже лежит у меня в мошне, — на золото для поездки. Голос Тео вдруг становится глухим, он отводит взгляд, полный печали. Горечь холодом сжимает сердце всякий раз, когда я вспоминаю о том, что должен уплыть. Как я оставлю его сейчас? Сбитый жизнью с толка, ищущий свой путь юный Теодор кажется особенно уязвимым и нуждающимся в поддержке. Но не могу терять время. Если Лендиэль одержит очередную победу самостоятельно, без меня — короля, который пережил одну битву и ту проиграл, будучи обманутым глупцом, мне уже не соперничать с ним. Лучше и вовсе не воскресать, чем явиться ко двору поверженным неудачником и требовать корону лишь по праву крови, но не чести.

***

Две собранные телеги ждут нас на небольшой площади перед кабаком. Мне не пришлось отговаривать Теодора от покупки кареты — он сам отказался от этой затеи, понимая, что повозки придется бросить там, где закончится тракт, так пусть это будут подержанные телеги, на которых в кабак доставляли продукты. А вот коней, напротив, было решено купить свежих, не истомленных трудом. Лоснясь шелковистыми спинами под утренними лучами вступившего в права южного лета, четыре лошади впряжены парами и бьют копытами, торопясь отправиться в путь. Лишь бы мои предположения о том, что на карте обозначены подземные реки, оказались верны, иначе в пустыне нас ждет лишь смерть: людей, коней и меня. Я молю об этом эльфийских богов, не зная иных, хоть и понимаю — в этих краях они меня не слышат. Легкая улыбка растягивает губы, когда вижу деловито суетящегося возле повозок Теодора и рядом Калема, который осматривает содержимое своей котомки с точно таким же видом. Они чем-то похожи, неуловимо, но отчетливо: дитя и юноша, восторженные и верящие в будущее. С колотящимся сердцем кладу ладонь на грудь в молитвенном жесте — если есть хоть один шанс достучаться до богов, я сделаю это, потому что в одиночку нести ответственность за жизнь тех, кто мне дороже себя самого, слишком страшно. Через Илли я предупреждаю рабов, что до городских границ они пойдут пешком, а дальше мы позволим им сесть в телеги, чтобы ехать быстрее. Так нам удается достичь раздвоения Бармы после полудня, когда солнце начинает печь совсем нестерпимо, а перелески поймы сменяются еще не отцветшей, но уже пожухлой сухой степью без единого пятнышка тени. Дальше телега не проедет, и мы перегружаем поклажу на коней и отправляемся пешком по холмам земель шамбри. Теодор с тревогой то и дело разворачивает бумажную карту этой местности и украдкой поглядывает на медальон так, чтобы рабы не видели его. Если я прав и на медальоне обозначены подземные реки, одна из них должна вытекать из Малой Бармы чуть ниже раздвоения. Почти до ночи мы обследуем левый берег Вонючки, прочесывая заросли тростника и обходя дюны, поросшие чахлой травой. И, наконец, слышим победный крик одного из шамбри, бегущего и размахивающего руками, — он нашел вход в пещеру недалеко от реки. Следуя за ним, натыкаемся на небольшую гряду сероватых известняковых скал высотой не более человеческого роста, расположение которой точно соответствует одному из шипов на узоре медальона, а под ней виднеется пролом, чернотой уходящий вниз, под землю, откуда слышен гулкий шум беспрерывно бегущей воды. Я и Теодор невольно переглядываемся. Все наши догадки подтвердились: и про подземную реку, которая приведет нас в самое сердце пустыни по прохладе пещеры, а не под испепеляющим солнцем, и про то, что шипы на рисунке отмечают скалы, под которыми могут быть выходы из лабиринтов земли Тысячи пещер. Источники воды, укрытие и ориентиры — это то, чего недоставало Фаракозам, чтобы завершить поиски Пещеры алчности, и то, что есть теперь у нас. Однако радость омрачается. Очевидно, что пролом слишком мал, а спуск — слишком отвесный, чтобы загнать коней в пещеру. А значит, придется оставить их здесь в надежде встретить на обратном пути. Это расстраивает Теодора, он отходит в сторону, отворачиваясь, чтобы скрыть досаду, и треплет край рубашки, как всегда при волнении. Но потеря дорогих животных — не последнее потрясение, что его ждет. Я с грустью смотрю Теодору в спину, решая, стоит ли подойти и приободрить его или лучше не трогать, — в минуты неудач Теодор становится несдержанным и грубым, ему требуется время погасить огонь в душе, — и лишь потом замечаю замешательство среди шамбри. Как видно, они не сразу поняли, для чего мы искали пещеру, но теперь Илли объяснила им. Меня тревожит, как вскидывают они руки в возмущении, и голоса их становятся все напряженнее и громче. Наконец, брат почти выталкивает Илли в мою сторону, и она, широко распахнув серо-зеленые глаза, говорит: — Идти в пещеру — проклятье! Никто не выходить живой, это лабиринт. Никто не найти выход! — в лице Илли искреннее желание предостеречь, но не в вызывающих взглядах ее соплеменников. — Что случилось? — настороженно спрашивает Теодор, который вернулся, почувствовав неладное. — Они отказаться идти вниз, — объясняет Илли, указывая на шамбри, сгрудившихся поодаль. — Что значит «отказаться»?! — вспыхивает Теодор, и без того раздраженный. — Я купил их. Они не могут отказаться! — он делает шаг в сторону мужчин, отталкивая Илли с пути, и кричит властно, указывая пальцем: — А ну полезайте и проверьте, какой там спуск! Вниз! Naait! — говорит на языке шамбри. Я не успеваю остановить Теодора и объяснить, что с тех пор, как мы сняли с них кандалы, отношения с шамбри больше не подчиняются принципам «господин-раб» и должны строиться на договоренности. Вот только имеет ли уговор значение для шамбри? В подтверждение моих сомнений мужчины переглядываются со скрытой насмешкой и, ни слова не произнося, уходят прочь в сторону Малой Бармы. Илли в смятении останавливается, переводя взгляд то на меня, то на Теодора, то на брата, грозно мотнувшего ей головой с окриком, говорит нам с мольбой: — Не ходить туда! Это проклятье! — и бросается следом за удаляющимися шамбри. Теодор стоит, не сдвигаясь с места, словно изваяние, и не поворачивается к нам, но я вижу, как опускаются его плечи поверженно. Калем вцепляется в мою руку и треплет с шепотом: — Я боюсь идти в пещеру! Там проклятье! И темно, — он едва не плачет, голос дрожит. Я переключаю внимание на сына. — Ну что ты, не бойся, Калем! Со мной тебе нечего бояться, — приседаю на песок рядом с ним и заглядываю во встревоженные глаза. В них плещется естественный страх человека перед неведомым. — Там лабиринт! — почти беззвучно шевелит губами Калем. — Она сказала: «Никто не нашел выхода»! — Мы найдем, — говорю уверенно. — У нас есть карта. Мы зажжем огонь внизу. С нами все будет хорошо! Я обнимаю его худые плечи, обросшие тонкими мышцами благодаря моим тренировкам, прижимаю крепко, так, что чувствую частый стук сердца. — Обещаешь? — шепчет мне в ухо Листочек. Я благодарен Теодору, который резко трясет меня за плечо и отвлекает Калема, за то, что мне не приходится давать обещание, в исполнение которого не верю до конца. — Пойдем туда? — спрашивает он неуверенно севшим голосом. — Конечно! Я спущусь первым, а вы сбросите мне поклажу, — поспешно поднимаюсь на ноги и направляюсь к зияющей в земле дыре. Упираюсь в скалу и склоняюсь над проходом, силясь рассмотреть что-то в кромешной темноте пещеры. Необычно чувствовать твердую прохладу камня среди вязких сыпучих песков пустыни. Из проема несет сыростью и холодом. Солнце неуклонно катится к закату, скоро и на поверхности станет темно. Пора решаться. Сажусь на край и спускаю ноги в проем, соскальзываю вниз, повиснув на здоровой руке. Опоры нет, и я не знаю, какая высота еще до пола, но делать нечего — расцепляю пальцы, стараясь приземлиться, спружинив. Дно пещеры оказывается в паре локтей под ногами, оно неровное, я теряю равновесие, падаю на колени, обдирая до боли, и валюсь ниже по невидимому в темноте склону, отбивая тело, пока не впечатываюсь затылком в стенку. Что ж, могло быть и хуже. Охнув, поднимаюсь на ноги и озираюсь. С потолка из проема льет ровный красноватый свет заката. Он позволяет разглядеть пещеру: от места моего приземления в сторону уходит неширокий коридор, за которым слышен шум реки, эхом отдающийся от сводов большого помещения. — Ну что там, Эйне? — кричит Теодор с поверхности. — Все в порядке, — отвечаю бодро, потирая содранное колено. — Спускай Калема. После звуков возни, торопливого бормотания Теодора и растерянного ойканья Листочка из проема появляются его ноги, а затем по моему сигналу Тео отпускает Калема, и тот с воплем падает в расставленные руки. — Теперь тюки! — командую. После того, как Теодор сам спускается в проем и я подхватываю его за ноги, чтобы он не расшибся, как я, зажигаем масляные фонари и движемся по уходящему вниз коридору в основную пещеру. Я много повидал в своей жизни красот и потрясающих величием мест, но даже у меня захватывает дух. — Ого! — выдыхает Калем. — Как дворец! Его вздох многократным эхом разносится по огромной каменной зале с десятками колонн причудливой формы, натекших с потолка за много веков. Свет масляного фонаря вырывает из темноты далекие стены, сверкающие мелкими искрами слюды, в центре залы змеей петляет меж колонн и балюстрад из сталагмитов бурный ручей, он сбивает воду в пену на изломах русла и разбрасывает тучи брызг. — Каменный дворец! — вторит Калему Теодор с восхищением. Листочку не приходилось бывать во дворцах, а вот Тео знает, о чем говорит. Это место впечатляет его настолько, что, забыв об обиде, исказившей лицо с тех пор, как шамбри бросили нас, Теодор с просветлевшим взглядом спускается вниз, к реке, и, опустив фонарь на скользкий пол, садится на колени, зачерпывает воду и поливает голову с наслаждением. — Холодная? — спрашивает с любопытством Калем, осмелевший вступить с Теодором в разговор. И, не дожидаясь ответа, сползает на четвереньках, цепко хватаясь за выступы, к реке. Мне нравится видеть их рядом, я многое отдал бы за их дружбу. Не желая мешать краткому мигу единения, осторожно ухожу вверх по коридору за брошенными вещами. — Смотри, чтобы тебя не унесло, — река очень бурная! — слышу издалека предупредительный голос Теодора. — Даже ногам больно от холода! — отвечает Калем, взвизгивая и смеясь. Улыбаюсь невольно, набрасывая на плечи очередной тюк. Я готов перетаскать всю поклажу один, лишь бы не прерывать их разговор. От ледяной реки веет холодом, и ночью становится совсем зябко. У нас есть запас масла для фонарей и огниво, но, конечно, нет дров. Хорошо, что, следуя совету шамбри, мы захватили достаточно одеял, в которые кутаемся, укладываясь спать. Вздрагивая, ловлю запоздалую мысль, что ночевать можно было на поверхности, где сейчас раскаленный за день песок щедро отдает свое тепло. Теодор, как видно, тоже не может уснуть от холода или от тревог. — Как мы понесем все наши вещи вдвоем? — шепчет он, стараясь не будить Калема. Теодор пододвинулся ко мне и прижался щекой к плечу. — Залезай ко мне, — приглашаю его под свое одеяло. Не хочу сейчас говорить о неприятном. Что-нибудь придумаем. Может, будем нести частями и возвращаться, может, бросим что-то не самое необходимое. Теодор с готовностью ныряет под одеяло и прижимается всем телом. От него веет теплом, от волос — родным запахом, я вдыхаю его с наслаждением, касаюсь губами лба. Теодор откликается охотно, льнет, тянется за поцелуем, руками обхватывает мою спину. Чувствую, как ускоряется стук его сердца, а дыхание становится шумным. Я тоже готов к любви, но Калем спит совсем рядом. Понимаю, хоть и не могу простить, почему Теодор часто раздражается на Листочка, — тот мешает ему самим своим присутствием. Но сейчас вокруг огромная пещера с переходами, мы могли бы скрыться и тогда… Выбирая место для уединения, я отвлекаюсь, кручу головой, отчего объятия Теодора становятся крепче, а поцелуи — настойчивее. Но не Калем прерывает нас в этот раз. Неожиданно со стороны входа в пещеру раздается шум и приглушенные голоса. Не сговариваясь, мы отскакиваем друг от друга, Теодор ищет рукой меч, а я хватаю осколок породы с пола и бесшумно поднимаюсь на ноги. Тревога расцепляет тиски, когда понимаю, что один из голосов женский, и узнаю голос Илли. Спустя время она и брат входят в пещеру. — Зачем вы пришли? — бросает Теодор, не опуская обнаженного меча. Шамбри переглядываются, после чего Илли отвечает: — Дэир обещать проводить, — она кивает на брата, напряженно смотрящего на нас исподлобья, — Дэир — сын вождя, — неожиданно она отбрасывает ему за спину длинные волосы, обнажая татуировку за ухом, — и он выполнять обещание. Дэир кивает молча в подтверждение слов сестры. Теодор опускает меч задумчиво и невольно поправляет волосы слева привычным жестом, затем говорит тихо: — Хорошо. В его голосе нет ни властности, ни напора, ни благодарности — ничего. Словно Теодор не понимает, как вести себя и как чувствовать в такой ситуации. Он приседает на пол, вновь укутываясь одеялом, и молчит. — Благодарю, — отвечаю за двоих, слегка кланяясь, и не свожу глаз с шамбри. Надо же, дети вождя на невольничьем рынке. Случайность или чей-то злой умысел привел их туда? Мысли неизбежно возвращаются к собственной судьбе. Я стараюсь не думать о прошлом, когда лежу в темноте, не искать признаков предательства в воспоминаниях о днях, предшествовавших войне, но это невозможно — мысли не подчиняются мне. Запрещая себе думать, я словно пытаюсь руками заткнуть брешь в плотине, но вода течет сквозь пальцы, находит щели и, наконец, прорывает мою слабую защиту, заливая с головой. Я боюсь таких размышлений, потому что за ними может прийти приступ. Болезнь беспокоит меня нечасто, я привык к ней и знаю, как предсказать и ослабить боль, но все равно боюсь. Особенно когда рядом Теодор и Калем. Приступы пугают их больше, чем меня, а мне тягостно быть слабым в их глазах. Рывком поднимаюсь с одеяла, чувствуя, как наливается правая половина головы, ищу пастилки в мешке и быстро ухожу прочь от спящих спутников. У выхода из залы в коридор приступ накрывает меня, оседаю вдоль стены, сглатывая горькую пастилку, и кусаю руку, чтобы не кричать. Кажется, что сознание гаснет всего на миг, но когда вновь открываю глаза, голова покоится на коленях Калема, а его рука накрывает мой лоб. Я не вижу в темноте его лица, но узнаю по дыханию, по ощущению мягкой ладони и чувству облегчения, которое дарит его прикосновение. В руках Калема есть что-то особенное, слабая магия или тот дар, о котором говорил старый шамбри в клане Акации. Я не могу распознать его природы, прочувствовать вибрации, лишь наблюдаю со стороны. Старик был прав — мы с Калемом слишком разные, наши тела отличаются, как отличается кошка от собаки. Мы оба имеем руки, ноги, глаза и сердце, но силы, заключенные внутри нас, говорят на разных языках. Я могу научить Калема словам заклятий и рунам, но он не сможет наполнить их энергией, не сможет почувствовать и почерпнуть силу там, где черпают эльфы. Как и я не могу понять, какие силы Калем вкладывает в целительное тепло рук и каким образом. Я спрашивал его не раз, но Листочек лишь беспомощно пожимал плечами. Не обученный, он сам не осознает, что творит, и не может изложить ощущения в словах. Без наставника врожденный дар затухнет, оставив в душе лишь сосущую тоску по утраченному. Я понимаю, и от этого становится горько.

***

Два дня следуем по руслу подземного ручья до тех пор, пока он не скрывается в расщелине, а мы упираемся в тупик. Поднявшись на поверхность, при помощи шамбри удается сориентироваться и определить, что до брошенного города клана Акации, до которого, как мы сказали Илли, идет наша дорога, еще далеко. Мы примерно в одном дне пути до города — и еще дальше от истинной цели. Затем идем по пустыне над руслом подземной реки, совершая переходы от одной пещеры до другой, обозначенные на амулете концами шипов. Зашифрованная карта шамбри не обманывает — в каждой пещере на линии, обозначающей реку, встречаем воду, отчего путь по пескам становится простым и необременительным. Полуденный зной стараемся пережидать в тени скал, устраивая привалы на обед. Питаемся сушеным мясом и абрикосами — тем провиантом, что нам посоветовала Илли. Один раз ее брату удается поймать странного грызуна, похожего на крупного тушканчика, но с короткими лапами и ушами. Дэир неумело освежевывает тушку, измазавшись в крови и изваляв мясо в песке, — надо признать, что из принцев выходят не лучшие рабы. Об этом я говорю Теодору, который втихаря посмеивается над неуклюжими мучениями шамбри, и предлагаю задуматься о собственных навыках, на что ему нечего ответить, кроме как смущенно опустить глаза. На удивление, кругом лежит множество сухих ветвей, местами из земли торчат пни или целые остовы деревьев. Судьба словно нарочно подбросила нам мясо в том месте, где есть дрова. Думаю об этом, отряхивая от песка высушенный солнцем и ветром до хрупкости хворост, когда замечаю, что пни располагаются в неслучайном порядке — деревья росли здесь рядами. Окидываю взглядом ровные полосы погибших садов, что тянутся через пески до горизонта. По коже бежит дрожь: я стою на кладбище — не деревьев — здесь похоронены человеческие труды и надежды, будущее целого народа. Рассказываю об этом Теодору, когда возвращаюсь с хворостом. И пока шамбри возятся с костром, а Калем дремлет в тени, мы бродим по округе и находим осыпавшийся канал глубиной по пояс, потом еще один, и еще — каналы пересекаются, образуя сеть. Поодаль замечаем остатки строения. Разрушенный ветром крохотный дом из глины, скорее всего, не был жилым, а служил укрытием для сторожа, охранявшего сад. Внутри строения ждет неприятный сюрприз — человеческий скелет в обрывках ткани. Теодор вздрагивает и отстраняется. И до того удрученный, совсем сникает и больше не говорит ни слова. Заглянуть бы в его мысли и узнать, не осознание ли вины своей семьи заставляет его повесить голову и нервно трепать полу рубашки. У самого места привала Теодор поднимает на меня взгляд и говорит: — Шамбри закапывают покойников в песок, чтобы души не скитались между жизнью и смертью. Я прикажу им похоронить тот скелет. Когда мы подходим к спутникам, Илли, которая до того, смеясь, разговаривала с Калемом, от неожиданности вздрагивает и торопливо убирает руки, но я успеваю увидеть, как из-под ее ладоней вьются струйки песка, сплетаясь в незатейливый движущийся узор. Но стоит ей отвлечься на нас, как удивительное волшебство пропадает и песок безвольно осыпается вниз. — Отец, посмотри! — вскакивает Калем с горящими глазами и поводит рукой перед собой. Повинуясь его жесту, небольшое облако песка отрывается от поверхности земли и подлетает на воздух до уровня колен, но затем падает, несмотря на все старания Листочка. — Ух ты! — пораженно выдыхаю. А Теодор, до того потерянный и расстроенный, улыбается: — Забавно, — медленно произносит он, переводя взгляд с Калема на Илли. А затем подзывает безразлично жующего тушканчика Дэира и говорит тому тихо, на шамбрийском языке, после чего они оба уходят, захватив лопату с коротким черенком, что есть в нашем снаряжении. Мне нравится, что Теодор обошелся без приказов и властных жестов и сам решился совершить неприятный обряд, не перекладывая на других. Ему трудно общаться с шамбри, я наблюдаю за этим всю дорогу: Теодора бросает то в наигранную спесь, то в неожиданную искренность и добродушие, которое пугает его самого. Он привык делить людей на слуг, вынужденных друзей, с которыми его заставляет общаться дядя, и сильных мира сего, от которых он зависит. Но ни я, ни Калем, ни сопровождающие нас шамбри не относятся к ним. И Теодор, как дитя, учится и нащупывает правильный путь. Перекусив тушканчиком, во вкусе которого я узнал тех мелких вяленых зверьков, которыми нас угостили в деревне клана Акации, отправляемся в последний переход — на следующий день мы планируем сбежать от наших проводников, чтобы отправиться к святыне всего народа шамбри — Пещере алчности. Утром я подсыпаю раскрошенные пастилки спутникам в горький тонизирующий отвар, который шамбри пьют после сна и к которому успели приучить Теодора. Не обеспокоившись, что от чая их клонит в сон, брат с сестрой засыпают в тени небольшого грота. Оставив рядом с ними обещанное золото, мы отклоняемся от первоначально озвученного проводникам пути и следуем в направлении, куда указывает шип на татуировке Теодора.

***

В сердце земли Тысячи пещер оказываемся лишь на следующий день. Наученные Дэиром ориентироваться в пустыне по малозаметным приметам вроде наветренной стороны дюны или волн на песке, двигаемся почти без остановок и петляний. Но из-за того, что теперь большую часть груза, к которому добавились еще и бурдюки с водой, несем мы с Теодором вдвоем, дорога выматывает. Достигнув искомого места, понимаю — теперь начнется основная часть наших поисков. Карта привела нас к серому скальнику, вытянувшемуся через желтый песок подобно гребню мифического дракона на несколько миль. Пещера алчности где-то здесь, но точнее определить ее расположение по карте нельзя. Придется искать самим, обходя скалы, заглядывая во все расщелины, проверяя каждую впадину. Не думаю, что тайлены ждут нас в пещере у самого входа, — их тоже нужно будет поискать. Обсудив это с Теодором, берем передышку до следующего утра. — Где же эта пещера? — в сердцах роняет Теодор, устало перемахивая через очередную острую глыбу у подножия скальника, и, запнувшись, ударяется лодыжкой. Зашипев сквозь стиснутые зубы, он садится на землю и упирается локтями в колени. Мы обходили скалы почти целый день, но так и не нашли входа. Калем валится рядом, но тут же вскакивает, пораженный, — в момент его неуклюжего присаживания на песок земля вздрагивает. — Что это? — Теодор подскакивает следом, оглядываясь. — Земля качнулась, — отвечаю ошеломленно, невольно упершись ладонью в скалу рядом. Слух улавливает отдаленный грохот внизу, под скалой, словно там обрушилось что-то, и появляется отчетливый шум воды. — Как будто вода шумит, — задумчиво говорит Теодор и направляется вдоль скальника, прислушиваясь. — Слышишь? Киваю и иду за ним, Калем, мигом сбросивший усталость, бежит следом. Проходим не меньше пары сотен шагов навстречу нарастающему шуму, когда встречаем каменную осыпь, открывшую небольшой проем в скале на уровне лица человека. Подхожу и заглядываю внутрь: звук воды где-то там, далеко внизу, но как же попасть в эту пещеру? Ответ ждет нас за поворотом. От увиденного теряем дар речи: в скале зияет огромный, высотой в два человеческих роста арочный проем, за которым следует резкий обрыв, по обеим сторонам и сверху скалу пронизывает еще десяток проходов поменьше, но не это самое поразительное. С потолка первой большой пещеры капает вода, она образует перед входом завесу из струй и накапливается в озерце. А вокруг из самого камня: из пола пещеры, из стен скальника, из мелких щелей — пробиваются стволы пышного растения, похожего на плющ. После серо-желтого однообразия пустыни на протяжении нескольких дней глаза слепнут на миг от сочной яркости его зелени, а дыхание замирает от запаха свежего сырого леса, который источают заросли. Я вхожу в большой проем и пытаюсь спуститься вниз, цепляясь за ветви плюща, туда, где оглушительно шумит вода. Одна ветвь обрывается в моей руке, и я осознаю, какую опасную затею придумал, но отступать некуда. Оказавшись внизу, осматриваюсь, для этого достаточно света, льющегося сверху, через проход. Из небольшой каменной залы выходят множество коридоров, иду по одному и понимаю, что он продолжается далеко вглубь хребта, то сужаясь до ширины плеч, то расширяясь в небольшие камеры, разветвляясь и сливаясь с другими подобными коридорами. Спустя несколько минут я уже с трудом ориентируюсь, и мне становится страшно, несмотря на то, что коридоры хорошо освещены из множества щелей, уходящих наверх. Немедленно развернувшись, уповая на эльфийское чутье, выхожу из запутанного коридора опять в переднюю залу. — Сбрось веревку, Тео! — кричу наверх, опасаясь вновь цепляться за растение. Поднявшись, рассказываю об увиденном: — Сдается мне, это тот самый лабиринт, который боги создали, чтобы сохранить тайну месторождения. Думаю, мы пришли в Пещеру алчности. Она огромна, обходить ее мы будем не один день, а может, и недели. Не успеваю договорить, когда земля трясется вновь, и нам на головы летят мелкие камни с потолка. — Это проклятье? — глаза Теодора в ужасе расширяются, он хватает меня за руку и тянет прочь из пещеры. В смятении оборачиваюсь на вход. Неужели боги шамбри не пропустят нас? Идти внутрь во время землетрясения — безумие. — Переждем до утра. Давай разбивать лагерь, — командую перепуганному Теодору, замершему возле сложенных кучей мешков со снаряжением и провизией. — Отнесем вещи подальше от скал. Исподволь меня настораживает остекленевший взгляд Тео, который он не сводит с меня. Я оглядываюсь и спрашиваю: — А где Калем? Теодор шумно набирает воздух, словно долго задерживал дыхание, а теперь вновь начал дышать, и отвечает дрожащим голосом торопливо: — Он убежал! Куда-то туда, — и указывает рукой вверх по скале. — В маленькую пещерку. Убежал? Это не похоже на Калема, к тому же он боится пещер. Не успеваю ничего подумать, как Теодор хватает меня за плечи и заглядывает в глаза взволнованно. — Я сказал ему кое-что и обидел, наверное… Я найду его! Приведу! С этими словами он бросается к скале и молниеносно взбирается к указанному проходу. До меня доходит ужас произошедшего, когда очередной толчок потрясает землю под ногами. — Тео, нужна веревка обозначать обратный путь! Это лабиринт! — кричу изо всех сил, но Теодора уже нет снаружи. Объятый страхом, бросаюсь за ним, почти забыв про веревку, и с трудом протискиваюсь в проход. Как бы Калем и Теодор не застряли там впереди, но тут же узкий лаз обрывается, и я падаю вниз головой, едва успевая выставить руку для опоры. Оглянувшись, обнаруживаю себя в тесной каморке с двумя выходами. В одном из них слышу приглушенный голос Теодора: — Калем, где ты? Должно быть, впервые Теодор называет Листочка по имени, а не «мальчик» или «твой сын». Я бросаюсь на голос, но спустя несколько шагов понимаю, что пошел не в тот проход: шум шагов Теодора слышен за каменной стенкой, а впереди лишь плеск воды. Бегу дальше, разматывая веревку, когда слышу далеко впереди голос Калема. Мечусь, направляясь, как мне кажется, навстречу сыну, когда понимаю по звуку, что оставил его где-то позади. Стараюсь не поддаваться панике, но страх за ребенка оказывается сильнее здравого смысла, лишь когда моток веревки в моих руках заканчивается, осознаю, что зашел слишком далеко и Калем просто не успел бы уйти в такую глубину. Замираю в полумраке небольшой сырой камеры, делаю несколько глубоких вдохов, чтобы собраться с мыслями, и понимаю, что мне надо возвращаться. Следую по веревке к выходу из камеры, когда камень вокруг издает глубинный гул, и мощный толчок валит меня с ног, отбрасывая плечом в стену. Подскакиваю, переводя дыхание и унимая стук сердца, и спустя мгновение новый удар потрясает пещеру. Яркая вспышка бьет мне в глаза справа, резко оборачиваюсь и замираю на миг от увиденного: в паре шагов от меня со стены осыпалась каменная крошка, обнажив огромные залежи тайленов, которые горят нестерпимо ярко в лучах света, пробивающегося через потолок. Как завороженный, медленно приближаюсь к открывшемуся сокровищу и протягиваю руку. И в тот миг, когда мои пальцы касаются звездных камней, происходит самый мощный толчок. Со стены осыпается еще порода, показывая несметное количество тайленов, а с потолка срываются несколько отколовшихся камней, один из которых ударяет мне в голову. Я понимаю это по оглушительному грохоту и резкой боли, которые сменяются звенящей тишиной и чернотой.