Покинуть Альбрас

Не знаю, сколько миновало времени: может, день, а может, месяц, когда пищей для дремлющего сознания были лишь редкие вспышки света, выхватывающие из сумрака чьи-то фигуры, глухой звук отдаленных голосов, прикосновения и вкус воды на губах. Но однажды открываю глаза резко, с шумным вдохом, словно выныривая из темноты глубокого моря на поверхность, и все вокруг предстает передо мной четко. Вижу соломенный потолок, сквозь тонкие щели которого в душное от жары помещение проникает солнечный свет. Горячий ветер, наполненный запахом стоячей воды и вяленой рыбы, гуляет вокруг и ласкает кожу. Я лежу на спине, тело сковано и затекло от неподвижности, хочется размяться, но нет сил. Приподнимаю правую руку, невольно закрывая свет, бьющий из потолка в глаза, но она сразу же безвольно падает на грудь. Только сейчас вспоминаю, что произошло со мной: темная сырая пещера, свет тайленов в обсыпавшейся стене, удар по голове — и все померкло. Что же было потом? Что это за место? Поворачиваю лицо в сторону — размытые очертания желтоватых глиняных стен, полосатая ткань, завешивающая вход, сквозняк треплет ее край, приоткрывая следующую комнату. Узнаю дом, но не могу вспомнить, мысли вязко перетекают в голове, не давая ответа. Почувствовав силы, приподнимаюсь на локте, стараюсь сесть, спускаю ноги с лежанки, соскальзываю и оседаю на пол с грохотом. На шум в комнату вбегает человек, резко откинув в сторону полосатую штору. — Тео, — само слетает с губ. Затем тону в его объятиях, невесомых поцелуях, шепоте, который не могу разобрать, и слова сливаются в один шелестящий поток. Я стараюсь выбраться из этого плена нежности, силюсь оттолкнуть его слабой рукой, чтобы задать вопрос, с которым мое сознание погасло тогда, в пещере, и с которым на устах я проснулся: — Где Калем? Что с ним? Смотрю Теодору в глаза, пытаясь отыскать ответ раньше, чем он произнесет его, и в то же время боюсь разглядеть нечто, чего не смогу перенести, и невольно отвожу взгляд, сминая в кулаке шершавую ткань штанов. — Он здесь, с ним все хорошо! Ну, почти… Он сломал лодыжку — запнулся в пещере, когда бежал с испугу. Тар сказал, заживет без следов. Я нашел его тогда, вытащил, мы почти вышли наружу, когда случился камнепад. — Кто это — Тар? — тревога отпускает сердце, откидываюсь спиной на борт кровати, продолжая сидеть на полу, правой рукой вяло обнимаю плечо Теодора — на большее пока не способен. — Мой дядя, из шамбри, — поясняет он. Так вот где я — дом целителя на берегу Вонючки. Как я здесь оказался? От Пещеры алчности до пристанища клана Акации не один день пути через пустыню. Не Теодор же нес меня без сознания и раненого ребенка одновременно. Надо будет расспросить его. Когда-нибудь потом, когда мысли будут подчиняться мне лучше. Пока, с трудом ворочая языком, говорю то, что кажется мне самым важным: — Ты вытащил меня и Калема, Тео, спасибо. — Все произошло по моей вине, — Теодор качает головой, хмуря лицо. — Я во всем виноват. Я так сожалею, — он трет лоб ладонью, приподнимая влажные кудри. — Хорошо, что ты оставил веревку на своем пути, иначе я никогда не нашел бы тебя! После землетрясения в пещере начала прибывать вода, она была по колено, когда я пришел к тебе. Ты сидел, опершись плечом о стену, — это спасло. Был весь в крови, я думал, что ты мертв! Теодор проводит по моему темени, мне неприятно — наверное, он прикасается к месту удара. Невольно тру его и чувствую под пальцами короткую щетину. Только сейчас замечаю, что на плечах нет привычного веса волос — должно быть, целитель выбрил мне голову. Но сколько же времени миновало, если волосы уже так отросли? — Ты видел там тайлены, Тео? В той пещере? Теодор округляет глаза, прижимает ладонь к моим губам и подносит палец к своему рту в жесте, призывающем молчать. — Да, — он переходит на напряженный шепот, — их там… — Теодор прерывается и закатывает глаза восхищенно. — Очень много! Нам повезло, что пещеру заполнила вода, — я ходил туда позже, якобы забрать брошенные вещи, и видел, что в том коридоре и камере уровень ее доходит примерно до шеи. Вода скрывает большую часть тайленов и отпугивает посетителей, а теперь их там очень много. Шамбри устроили паломничество к Пещере, — он усмехается. — Но нужную камеру случайно не найти, уж больно далеко она от входа, и путь туда извилистый. Но веревка все еще лежит на дне, и только мы с тобой знаем о ней! В глазах его горит торжество почти исполненной мечты, и я невольно улыбаюсь в ответ. — Зачем паломничество? — не понимаю. — Почему? — Дело в том, что землетрясение освободило реку, которая текла где-то в толще скал. Она затопила пещеры и вырвалась из одной из расщелин, что мы видели. Река потекла через пустыню и случайно наполнила один из старых каналов. Теперь в том погибшем саду, где мы нашли скелет, течет вода. И по каналу она достигла самой Вонючки, то есть Малой Бармы, тут, — Тео указывает в сторону, — к востоку от деревни. Шамбри увидели это, и что тут началось! Он поднимается на ноги и начинает взволнованно жестикулировать, изображая воодушевление шамбри, затем отмахивается и отходит к окну. — Оказывается, у них есть пророчество, что-то там про сына вождя, который вернет воду… В общем, я теперь знаменитость, — Теодор оборачивается с хохотом. — Я не сын вождя, но разве это важно? У меня есть родовой знак, и этого достаточно. Тар рассказал всем, что я спаситель народа! Теперь я на улицу боюсь выходить. Они думают, что мы пошли в пещеру для того, чтобы найти воду. Забавно, правда? Улыбка спадает с его лица, сменяясь усталостью. — Еще и Илли со своим братом… Мне пришлось обратиться к ним за помощью, когда я вытащил тебя. Иначе я не знаю, что мне оставалось делать с тобой и с Калемом. Я пошел туда, где мы их оставили, все рассказал — ну, не про истинную цель, конечно, — сказал, что мы случайно влезли в ту пещеру, тогда произошла катастрофа и мы пострадали. А они уже увидели воду в канале до того, как я пришел, и связали одно с другим — наши поиски и появление воды… Одним словом, они рассказали обо всем в своем клане, так что теперь и другие шамбри явились сюда и празднуют это событие. Он разводит руками с растерянной улыбкой. — Наверное, нужно выждать время, когда шумиха утихнет, лишь потом идти за тайленами. Может, ты как раз окрепнешь к этому времени. В ответ на его сочувствующий взгляд пытаюсь затянуть себя обратно на кровать, но не удается. Теодор подхватывает меня под руку и усаживает. В этот момент в комнате появляется целитель и сразу поясняет: — Твоя немощь не связана с ударом, ильф. Ты пролежал три недели неподвижно и почти без пищи — твое тело ослабело, но это ненадолго. Ты молод и быстро вернешь силу. Он подходит ближе и кладет ладони мне на голову, обхватывая затылок. — Ильф выглядит забавно без волос, — Тар усмехается, оборачиваясь к Теодору, стоящему поодаль. Только сейчас отмечаю их сходство: у них похожие глаза, форма бровей и лба. — Уши выделяются. Но волосы отрастут, все придет в порядок со временем. Целитель говорит тихо, успокаивающе и скользит ладонями по моей голове, словно ощупывая. Когда он касается места удара, невольно морщусь — мне не больно, но неприятное чувство жжет и покалывает кожу. Увидев это, Тар говорит: — Я залечил рану и выровнял кость в этом месте. Также выправил вмятину на черепе справа, — он переносит руку туда, где остался рубец от удара, полученного во время рабства. — Она мешала току жидкости в голове, отчего, должно быть, тебя мучили головные боли. Этого больше не будет. Поднимаю глаза, пытаясь отыскать в еще туманном сознании слова благодарности, пока целитель продолжает: — Еще я пытался как-то помочь твоей руке, — он потирает подбородок с видом человека, с азартом решающего занимательную задачу, — и нашел способ, но он не быстрый, эти действия необходимо повторять ежедневно долгое время. Я научил Калема, и он обещал, что займется. Он оказался способным учеником. Тар удовлетворенно кивает. Я не отдавал Калема ему в ученики, но сейчас не до споров. — Благодарю тебя, — отвечаю тихо и, положив руку на грудь, чуть кланяюсь. — Это я благодарю вас, — голос целителя меняет тон, когда он переводит взгляд с меня на Теодора. — Вы вернули воду и надежду в эти края. Что бы вы ни делали в Пещере алчности, — он делает паузу, давая понять, что ему известно, в какую именно пещеру мы вторглись, — вызвав на себя гнев богов и пострадав, вы принесли благо шамбри. С этими словами Тар повторяет мой жест и кланяется, а затем выходит. — Вот видишь! — Теодор разводит руками. — Они все вторят этому — про воду. Но она наполнила один канал. Всего один! Амбра наполняла тысячи каналов до разрушения плотины. Как изменит жизнь народа этот ручеек? Да, возможно, вдоль него вырастет трава, которой хватит, чтобы выпасти пару коз, — Теодор усмехается и качает головой. — Я хочу уйти отсюда как можно скорее. Так что ты поправляйся. Ешь, набирайся сил! Он с улыбкой кивает на тарелку с похлебкой, которую я не заметил рядом и чудом не опрокинул. Аккуратно поднимаю ложку, но рука так дрожит, что часть расплескивается. — Я помогу тебе, — сразу отзывается Теодор и присаживается на кровать рядом, не преминув поцеловать мимоходом мою стриженую голову. Он подает мне ложку за ложкой, и только через несколько глотков не слишком приятной пищи я осознаю, насколько голоден. Торопливо разжевывая кусок вареной рыбы, спрашиваю: — А чем занимается Калем? Он учится целительству? — Понемногу, — отмахивается Теодор. — Тар научил его нескольким магическим штукам — Калем быстро схватывает, у него все получается почти сразу. Но в основном он где-то носится целыми днями с другими детьми. Несмотря на то, что к его лодыжке привязана доска, он скачет на одной ноге, и за ним не угнаться! Я зову его только к обеду или спать. Сначала я боялся, что он получит ожоги под солнцем, проводя на улице много времени, ведь тут совсем нет тени. Но он так сильно загорел, стал почти как шамбри, если б не волосы. Когда увидишь его — удивишься! — Теодор смеется. — Я разыщу его к ужину, пока пусть играет и не тревожит тебя. Шамбри работают по утрам и вечерам, а днем, на полном солнце, отдыхают, но не дети — они, как только родители освобождают их от работы, бегут играть, и наш Калем тоже устремляется на их шум. — Ты заботишься о нем? — изумленно проговариваю, не веря ушам. — Стараюсь, — Теодор пожимает плечами, — пока ты болен. — Но ты ведь не любил его, — поясняю свое удивление. — Вам удалось подружиться? Теодор опускает глаза, вздыхает виновато. — Я вел себя как ребенок, капризный ревнивый ребенок, боролся за твое внимание. И вот к чему это привело. Я чуть не погубил вас обоих. Но я этого не хотел! — он с жаром смотрит в глаза. — Не желал зла Калему тогда, возле Пещеры, просто не думал о нем, а сказал, что в голову взбрело! Надеюсь, ты простишь меня. Калем простил. Невольно усмехаюсь. Еще бы Калем не простил — он всегда заглядывал Теодору в рот и ловил каждый взгляд, надеясь увидеть в нем малейшую приязнь. Представляю его радость, когда заносчивый барон смягчился и проявил о нем заботу. Мне не приходится ждать встречи с сыном до вечера. Очевидно, Тар рассказал Калему о моем пробуждении, и тот с шумом врывается в комнату, откидывая простыню на двери. — Отец! Несмотря на плоскую доску, привязанную лоскутами цветастой ткани к его ноге, Калем бросается ко мне с объятиями так быстро, что я едва успеваю разглядеть его загорелое лицо, на котором сияют яркой зеленью влажные глаза. Он стискивает меня до боли, шумно дыша в плечо, чувствую, как колотится его сердце, да и мое трепещет не меньше. — Ты выздоровел? — спрашивает он наивно, наконец, отрываясь от меня. — Почти, — отвечаю устало. После долгого разговора и еды меня клонит в сон, но не могу отказаться от удовольствия поговорить с Листочком, которого, как оказалось, не видел почти месяц. — Теперь мы уйдем отсюда? — радость в его лице сменяется тревогой, он бегло переводит взгляд на Теодора, который кивает ему в ответ, и Калем обреченно опускает лицо. — Я стал учиться магии, и у меня получается. Он вновь улыбается, подняв руки, соединяет запястья, и между ладонями появляется облачко белого тумана, которое чуть светится изнутри и вращается. — Это просто игра, — поясняет он, — заклятье без смысла, но потом Тар научит меня другим заклятьям, полезным, если… — Ты опять гулял без платка? — вдруг прерывает его Теодор недовольно, очевидно, желая сменить тему. — У тебя будет болеть голова и стошнит, как в тот раз. Калем отводит неспокойный взгляд, мигом забывает про магию, и облачко пропадает. — Я снял платок перед входом, а так всегда носил его. Усмехаюсь про себя — он совсем не умеет лгать. — Врет, — Теодор небрежно показывает на Калема пальцем. — Сразу заметно, верно? — Платок мешает мне, когда я плаваю в реке, — он виновато переводит взгляд с Тео на меня. — В Вонючке, ты хотел сказать. Как тебе не мерзко купаться там, в грязи? — Теодор нарочито передергивает плечами и морщится. — Там, где впадает Волшебный ручей, вода чистая, — пытается защищаться Калем. — Волшебным ручьем они называют канал, по которому пришла вода из пещеры. Они помешались на этом ручье, — Теодор устало качает головой. — Ладно, иди. Эйне нужно отдохнуть. Не забудь про платок. Калем обращает внимание на мое лицо и поспешно кивает — должно быть, выгляжу я нездорово. После их ухода лежу, глядя в дырявый соломенный потолок, — дожди так редки в пустыне, что крыши нужны шамбри лишь для тени. Я размышляю обо всем услышанном: долго, неторопливо ворочая почти неподъемные для ослабленного разума глыбы тревожных мыслей и судьбоносных решений, не боясь, что придет приступ, — он не придет. Я чувствую легкость в голове, отсутствие всякой муторности и боли, лишь еле ощутимый туман, как после долгого сна. Но и он развеивается постепенно, а тело наливается силой день за днем. Первое время лишь лежу в постели, отвлекаясь от снов и мыслей на еду или Теодора. Калем приходит по вечерам и что-то делает с моим левым плечом, от чего руку пробивают искры и она на время обретает силу, но затем вновь слабеет, с каждым разом все меньше. Я уже могу удерживать ею ложку так, чтобы не облиться супом, чего не мог никогда с тех пор, как вражеский меч едва не отсек руку от ключицы. А потом он рассказывает мне о друзьях, о том, чему научил его Тар, и обучает меня словам шамбри, которых успел нахвататься немало. Наконец однажды вечером я решаюсь выйти из хижины, опираясь на Тео. Стоит нам зайти за порог, как навстречу Теодору выходят люди из всех закоулков, женщины, занимающиеся разделкой рыбы у порогов своих домов, поднимают головы и с белозубыми улыбками встают и выпрямляют спины. Теодор милостиво кивает головой, не произнося ни слова, но когда к его ногам подбегает девочка лет семи и протягивает букет из невзрачных цветов, растущих вдоль берегов Малой Бармы, он не выдерживает и шепчет мне в ухо: — Видишь, что тут происходит? Я для них как божество какое-то или король! — он сдавленно ругается под нос. — И это все из-за ручья! Чего им надо от меня?! — он в сердцах пинает песок улицы, размахивая букетом, и торопливо увлекает меня дальше. Оглядываюсь по сторонам: деревня неуловимо изменилась. Вокруг царит оживление, но не та суета, когда люди сталкивались друг с другом на узких улицах, погруженные в свои дела. Сейчас шамбри собираются в стайки, разговаривают, и на лицах их мелькают улыбки — то, чего я не видел ни разу во время первого появления в деревне. В воздухе витает радостное предвкушение, как перед большим праздником или чем-то чудесным. На них надеты те же застиранные одежды, на ветхих веревках между глиняными хижинами по-прежнему висит сушеная рыба — единственная пища, не считая редких тушканчиков, но шамбри выглядят иначе, как будто их жизнь уже изменилась. И за это они провожают нас благодарными взглядами. — Разве тебе не нравится поклонение твоего народа? — спрашиваю Теодора, когда, выйдя за окраину деревни, тяжело опускаюсь на изогнутый ствол засохшего дерева у берега Вонючки. — Ведь ты и правда наследник их вождя… — Это не мой народ! — Теодор вспыхивает и поднимается на ноги. — Это не мой народ, и я не хочу иметь с ними ничего общего! Они отвратительны: грязные, оборванные, голодные — они выглядят хуже рабов на невольничьем рынке! Бестолковая чернь, озабоченная только заготовкой рыбы. Они ничего не знают о мире, уповают на магию этого своего Тара! С ними невозможно разговаривать, они и языка-то не знают. Дамритийского языка, я имею в виду. И это место… Жду не дождусь, когда покину его. Он с силой хлопает себя по плечу, убивая комара, и распаляется до дрожи в голосе, уже не глядя на меня: — Невыносимое солнце, вездесущий песок, кривые хибары и тесные улицы, провонявшие тиной и тухлыми рыбьими потрохами! Мой дом в Альбрасе. И я верну его, как только привезу тайлены к королю и расскажу, что нашел несметное их количество. Он не откажет мне в покровительстве, — Теодор вскидывает голову, задирая подбородок, сразу напоминая себя прежнего и бургомистра. Я молча окидываю взглядом пустыню вокруг. В этом месте есть своя красота, если присмотреться. Огромное красное солнце стремительно падает за горизонт, освещая последними лучами совершенно ясное небо, где уже загораются первые звезды. Нигде я не видел таких умопомрачительных звездных ночей, как здесь, где черный купол небосвода окружает тебя со всех сторон, не закрытый ни единым деревом, зданием или холмом. Воздух быстро свежеет, как всегда в пустыне, легкий ветерок остужает разогретую кожу и прогоняет прочь редкий гнус, прилетевший от воды. У меня было много времени для раздумий, пока я пользовался гостеприимством новообретенного дядюшки Теодора и лежал на твердой лежанке под соломенной крышей. И теперь осторожно делюсь мыслями: — Это твой народ, Тео, нравятся они тебе или нет, но это данность: наполовину ты шамбри и внук последнего вождя, единственный, кто может претендовать на… престол. Запинаюсь на последнем слове — уж больно иронично оно звучит в отношении доведенного до крайней нищеты и вымирания народа. Теодор напрягается и вглядывается в мое лицо в сумерках, не произнося ни слова и давая возможность высказаться. — Ты хочешь украсть у них тайлены, но украдешь у самого себя — лишь вожди Акации владели тайной их расположения, и она открылась тебе, как наследнику. Это твое сокровище, и только ты имеешь право и ответственность им распорядиться. И что же ты задумал? — скрещиваю руки на груди, выжидательно глядя в растревоженные глаза Теодора. — Отдать великое богатство своего народа королю Дамритии. Чем же он это заслужил? Стараюсь обуздать собственную ненависть и презрение к вероломному захватчику моей страны и косвенному убийце матери, но они прорываются в издевательском смешке. Поднимаюсь на ноги от волнения, забыв о слабости. — И что хочешь взамен? Позволения продолжать семейное дело под покровительством Его Величества: убивать людей, стравливать родственников, как это было с Бриатосами, разорять поместья и разрушать чьи-то жизни и мечты ради новых сокровищ. Вспомни, к чему привела стратегия Фаракозов в истории твоей матери, твоей семьи. Теодор набирает воздуха, но ничего не отвечает, однако даже в сумерках вижу, как мечется мысль в его смятенных глазах — он спорит сам с собой. Не давая опомниться, продолжаю: — Да, шамбри выглядят как дикари. Они доведены до отчаяния. Ежедневно думая о выживании, люди забывают о высоких устремлениях. Но не навсегда. Им нужно лишь дать шанс вспомнить, а тем, кто родился в грязи, — возможность узнать, что жизнь может быть другой. Я знаю, о чем говорю, истории Калема и моя тому подтверждение. Сейчас здесь отвратительно и глаз некуда положить, разве что отдохнуть на красоте неба. Но с тайленами все можно изменить: восстановить плотину, посадить сады, построить дороги, порты, города! — мой голос дрожит, как струна. — Этих сокровищ хватит на безбедную жизнь не одному поколению шамбри, но многого не надо — нужно лишь дать толчок, и народ сам изменит свое существование. Им нужна только вода и человек, который вдохновит и направит. Который обладает достаточными знаниями, волей, честью и правом быть вождем. Теодор замирает передо мной совершенно неподвижно, опустив голову. Даже рука, до того трепавшая полу рубашки, останавливается. Мне кажется, он перестает дышать, а тишину ночи разрывает только стрекот кузнечиков в кронах акаций, но не стук его сердца. Проходит минута или две, когда он, наконец, поднимает лицо и произносит изменившимся голосом, с паузами: — Ты прав. Как всегда. Я хотел бы сделать так, поступить правильно. Но боюсь, что одному мне это не под силу. Мне нужны твои советы, всегда добрые. Сам я в совершенстве знаю только путь моего отца и дядюшки и могу следовать тому, чему меня учили с детства. Стыдно признаться, мне страшно и одиноко здесь, среди шамбри. Я едва выдержал месяц без тебя. Но ведь ты стремишься вернуть корону. Я понимаю… — голос его тухнет, становится тихим. — Я ведь тоже хотел вернуть себе богатство и положение более всего — до этого разговора. Ты покинешь меня. И все потеряет смысл и всякую радость… Теодор начинает дышать часто и шумно, словно отыгрываясь за мгновения, когда грудь его замирала от волнения. Что ж, об этом я тоже думал днями напролет, отдыхая в одиночестве в хижине целителя. Я провел в деревне шамбри месяц — еще один месяц Лесное королевство прожило без меня. Изменилось ли что-то для моего народа? Заметил ли кто-нибудь, что ко многим месяцам моего отсутствия добавился еще один? Нужен ли я там? Я задумал явиться в Великий лес, чтобы отнять трон у племянника, который четыре года управляет страной и защищает ее. Который собрал силы и дал отпор врагу у Белых гор. Который привел в этот мир сына и строит будущее для него и для всех эльфов. Я никогда не оставлю наследника, Калем не эльф и не мой ребенок, ему не занять эльфийского престола. Одряхлев, я буду вынужден вновь передать трон Лендиэлю или его сыну, которых прежде выгнал из дворца на время, чтобы процарствовать в одиночестве и тоске по настоящей любви, навеки оставленной в Альбрасе. Как это бессмысленно, жестоко и до щемления в сердце горько. Является ли месть достойным поводом потратить на нее пусть долгую, но не бесконечную жизнь, при этом делая несчастными и обделяя тех, кого по-настоящему люблю? Тех, кто мучительно отсчитывал каждый день моего беспамятства, кому я действительно дорог. — Я не покину тебя, — мой тихий голос заставляет Теодора вздрогнуть и вырывает его из раздумий. Он поднимает изумленно расширенные глаза и спрашивает, едва переводя дыхание: — Останешься до выздоровления? — Навсегда.

***

Я уже решил, что потрачу обещанный мне тайлен на дорогу до Карнауза, — южный остров славится не только шелком, но и прекрасными хвойными рощами. Карнаузские сосны и туи хорошо приживутся под раскаленным солнцем здешних мест при наличии воды. Я посажу их вдоль канала, где буду отдыхать под густыми кронами, вдыхая смолистый запах, и вспоминать Великий лес. Ярость и злая тоска по отобранной родине сменяется легкой ностальгией, когда ты знаешь, что отказался от дома сам, и знаешь, во имя чего сделал такой выбор. И в душе наступает мир.