Покинуть Альбрас

Спустя некоторое время День почти погас. Я сижу на высоком берегу, спустив ноги с обрыва. За спиной горячее солнце неуклонно катится за горизонт, расцвечивая рыжими бликами бескрайнюю гладь моря перед глазами. Внизу на легких волнах покачивается лодка, зацепленная за маленький понтонный пирс из связанных между собой стволов акаций, — все, на что хватило нам сообразительности, ведь ни я, ни Теодор не сведущи в строительстве. Да и шамбри — народ пустынников, никогда не имевших дел с морской стихией, и устройство портов не в их традициях. Здесь, на восточном побережье, без пирса в лодку не сесть — дно сразу резко уходит в глубину. Такие места удобны для причаливания крупных кораблей с большой осадкой, но у шамбри их нет. Даже эта лодка была угнана в рыбацкой деревушке близ Раздвоения Бармы по приказу Теодора. Мы не рискнули появляться в Альбрасе с тайленами за пазухой — слишком велика опасность быть раскрытыми, а решили плыть в Вольные гавани на рыбацкой лодке и отправились в море с этого пляжа близ места впадения старого русла Амбры. С тех пор, как я впервые побывал в Вольных гаванях, мысль о флоте для шамбри надежно заняла мой разум. Ступив в порт Ходжи — самый северный из Вольных, — я понял, почему нахальная и воинственная Дамрития с имперскими замашками терпит под своим носом целое государство или же десятки отдельных городов-государств, которые пренебрегают любыми ее законами и действуют вопреки ее выгоде. Причина тому — Вольный флот. Полчища военных фрегатов и драккаров, пузатые купеческие корабли и баржи с лесом и солью теснятся в гавани Ходжи. Суда строят здесь же, из местного дуба. Дамрития же не имеет собственных лесов, а продавать древесину или суда враждебному соседу Вольные гавани отказываются. Как когда-то отказывался и я. Но южане зашли в Великий лес без моего разрешения и теперь строят собственную флотилию на верфи под Миртой, поставив устоявшееся равновесие в этих краях под угрозу. Усиление положения Дамритии никому вокруг не пойдет на пользу, и нам тоже. Сейчас о шамбри мало кто помнит, их знают как разобщенный вымирающий народ и скудный источник рабов. Никто в Альбрасе и Мирте не подозревает о том, что пустынники воспряли и объединились вокруг клана Акации, чтобы восстановить если не былое величие, то хотя бы достоинство и приемлемые условия существования. Но рано или поздно весть доберется до бургомистра Альбраса, Совета землевладельцев, а потом и до короля. Как и сведения о том, что новый вождь шамбри распоряжается тайленами в обход Дамритии, сбывая их в Вольных гаванях. Мы должны создать нечто, что можно будет противопоставить ярости Дамритии, противовес ее напору в случае грядущей войны. У шамбри нет большой армии, лишь несколько сотен мужчин, способных держать оружие, но природа на их стороне — жар и жажда пустыни остановит любое войско, что решит вторгнуться в эти земли по суше. Доступные для захватчиков пути лежат вдоль рек: Малой Бармы на юге и Амбры на севере. Там нужно построить заставы и посадить гарнизоны. А нападение с моря можно сдержать, имея флот. С кораблями мы могли бы развивать торговлю с Вольными гаванями и другими государствами, минуя Альбрас. А может, даже создать собственный торговый порт и переманивать купцов сюда, зарабатывая на пошлинах. В земле Тысячи пещер есть месторождения соли. Конечно, соль — не тайлен, но ценность ее велика, ее можно обменивать на хлеб, овощи, ткани и оружие. А звездные камни оставить потомкам, не растрачивая на житейские нужды. Но соль не вывезти в кармане на утлой лодке, нужны грузовые суда. Делюсь размышлениями с Теодором, подкравшимся ко мне, когда теплая ночь всецело захватывает мир вокруг. Кажется, он совсем не слушает, обнимая со спины и щекоча легкими поцелуями шею, но это не так — когда сдаюсь под натиском его сладкого игривого бормотания и замолкаю, Тео, не меняя интонации, мурлычет мне в ухо: — Твои мечты слишком крупные: построить флот, чтобы воевать с Дамритией, порт, что мог бы соперничать с Альбрасом. Не преждевременно ли думать об этом сейчас, когда мы до сих пор не привели воду в каналы? — Это не мечты, Тео, а планы. Воспитанный бургомистром, Теодор силен в интригах для удовлетворения желаний одного человека, но ему не понятна стратегия, направленная на благо целого народа. — Нельзя создавать богатство, не задумавшись о том, как отвадить завистников и сберечь его. Это последнее, что я успеваю произнести до того, как мой разум растекается под его ласками. Разворачиваюсь и хватаю ртом его губы, горячие, чуть подрагивающие. В сгустившейся тьме почти не вижу лица, но могу представить выражение по шумному дыханию и частому стуку сердца. Тео берет мои щеки, поглаживает короткие волосы на висках, запускает в них пальцы. Мне достаточно этой нежности, чтобы возбудиться и потерять самообладание. Резко опускаю его на землю, склоняюсь и покрываю поцелуями. Теодор выскальзывает из-под моих рук, оттолкнув, и говорит сердито: — Идем в дом. Слежу за направлением его глаз, блестящих в свете восходящей луны, — Теодор, поджав губы, смотрит в сторону Волшебного ручья. Теперь и я замечаю там людей, что пришли за чистой водой и тихо переговариваются, стоя у серебрящегося канала. — Они будто следят за мной, — с досадой шепчет Теодор, направляясь к нашему новому дому. — Ты думаешь так из-за того разговора с Таром… — Появляются всюду, где я остаюсь с тобой наедине, — пропустив мой вопрос, продолжает Тео, покачивая головой. Что ж, мне знакомо неприятие однополых связей. Особенно остро оно проявляет себя в среде облеченных властью и богатством, ведь такие отношения не позволяют родить наследника, о чем прямо сказал Тар, передавая Теодору сомнения шамбри. С тех пор тревога поселяется в сердце — уж я-то знаю, до какой беды может довести подобное недовольство, и не хочу этого для Тео. Однажды, поддавшись страху за него, я предложил Теодору разорвать нашу связь, общаться лишь дружески. Но, конечно, он отверг мою жертву. Страсть Теодора не гаснет — напротив, растет день ото дня, и он не желает отказываться от меня ради удовлетворения людей, так и не ставших ему близкими и понятными. — Им нужен только наследник, — Теодор натянуто улыбается и указывает пальцем на татуировку, — не терпится набить символ рода. Я что-нибудь придумаю. Он смеется и целует в лоб, мягко обхватив мои щеки. В его любви столько нежности. Не знаю, что больше заставляет меня трепетать от счастья: обладание невыразимо прекрасным Теодором или его чувства ко мне. Стараюсь быть с ним столь же ласковым, но это не дано мне. Стоит сердцу ускорить ход и жаром наполнить пах, как теряю голову и становлюсь порывистым и несдержанно жадным. Прижимаю запястья Теодора к глиняной стене нашего дома, заключая в плен своих рук, хоть он и не пытается сбежать, и покрываю сотней поцелуев, требовательных, чуть кусачих. Против моей воли губы норовят оставить следы на самых чувствительных местах, засасывают нежную кожу шеи, проникают под воротник. Теодор издает хрипловатый стон. Надеюсь, я не сделал ему больно, отстраняюсь, стараюсь остудить пыл, но Тео сам притягивает меня ближе, крепко обнимая, и мне уже никуда не деться и не сдержать страсти. — Калем спит на улице? — шепчет он в ухо, а его рука скользит по моей груди, животу все ниже. Непростая задача: думать о Калеме и одновременно ощущать горячую ладонь на своем возбужденном члене. Калем сказал, что будет ночевать под открытым небом до холодов, чтобы смотреть на созвездия, правда, ни разу не дождался первых звезд — засыпал до того, как погаснет закат. Перевожу затуманенный взор в сторону, туда, где под луной покачивается светлый тканевый полог над гамаком, с которого безвольно свисает тонкая детская рука. Поправить бы ее, но не сейчас, когда Теодор гладит мою плоть через легкие штаны и трется о мою грудь, шумно дыша в шею. Вталкиваю его в дом, что полностью в нашем распоряжении. Теодор выскальзывает из моих рук светлой тенью, едва различимой в темноте, с торопливым шепотом: — Подожди… Он зажигает масляный фонарь, теплый свет выхватывает из мрака его взволнованное лицо. Теодор приседает и достает из-под кровати корзину с частью своих вещей, где находит миниатюрную бутылочку из темного стекла. Я узнаю ее — это оливковое масло, что он купил в Вольных гаванях. Тео вопросительно смотрит на меня. Теперь понимаю, для чего ему масло. Я так люблю его, так жгуче желаю, что кажется, могу кончить от одного вожделеющего взгляда, от жаркого дыхания на своей коже. Но мы оба достаточно опытны, чтобы знать — любовь между нами может быть глубже. Срастись не только душой, но и телом, стать единым целым, одним пылающем страстью существом, испить друг друга до дна, прочувствовать каждую частицу плоти… Отчего же при этой мысли мой член опадает, голова холодеет и покрывается болезненной испариной, а в душе сжимаются тиски страха? Мне хочется убежать, скрыться от Теодора во мраке, забиться в угол, закрыть глаза и спрятать свой израненный разорванный зад. Сколько времени прошло, но страх перед мужчиной позади меня не отпускает до сих пор. Неужели так будет до конца моих дней? Кто, как не Теодор с его нежностью и осторожностью, должен был излечить мою больную душу? — Я не причиню тебе боли, ты же знаешь, — словно прочитав мои мысли, шепчет Тео и успокаивающе кладет руки на плечи. От прикосновения я, погруженный в панические мысли, вздрагиваю всем телом и слишком резко отстраняюсь, смущая и расстраивая его. Я должен немедленно взять себя в руки, иначе варварски разрушу интимное доверие между нами и никогда не соберу осколки. Вдыхаю сипло, чувствую, как дрожь бежит по коже, словно муравьи. Ну же! Не могу выдавить и слова, страх пульсирует в висках, и сердце бухает в груди, подскакивает к горлу. Мое тело существует отдельно от разума — теплые спокойные слова давно созрели в голове, но трясущиеся губы отказываются произносить их. Я с отчаянием смотрю во встревоженное лицо любимого, набираю воздух вновь и вновь, вонзаю ногти в ладони до боли. И, наконец, говорю чужим севшим голосом: — Ты привык быть сверху. Это не вопрос — ответ известен, мы много раз говорили с Теодором о наших привычках и предпочтениях. — Да, я это умею… — убеждает он, приближаясь. Тео не понял, к чему я веду. — Что, если попробовать по-другому? — говорю осторожно, опасаясь, что я обижу его. Понимаю, что не обязан во всем потакать Теодору и поступать по его желаниям, хотя мне и очень хочется этого. Знаю, что он не против идти мне навстречу. Но неуверенность, навеки поселившаяся в сердце с тех пор, как жизнь поломала и изуродовала меня, не отпускает и не дает поверить до конца в его любовь. Кажется, стоит мне оступиться, и я спугну Тео и потеряю навек. Этот страх истощает внутри, не дает насладиться счастьем. Я излечился от многих душевных ран, но мой путь к здоровью еще не окончен. Надеюсь, Теодор все еще будет рядом со мной, когда я смогу дышать полной грудью. Он удивлен, в глазах сомнения, но, очевидно, мой вид настолько несчастный, что Теодор нерешительно говорит: — Что ж, это можно… Только я боюсь, немного. Он сжимается, приподнимая плечи, и смущается. Мой милый мальчик. Чудесный, любимый. Обнимаю его нежно, прижимая к груди, целую волосы, лицо. Он доверился мне, несдержанному грубияну, и теперь мне страшно разочаровать его, причинить вред. Я соткан из тревог, но таков уж я, привык к внутренней дрожи и холоду под ложечкой, привык справляться с собой, принимая страх за неизбежность. — Я буду осторожен. Мы не станем торопиться, — шепчу. Из глубины памяти всплывают слова, что когда-то говорил мне Теодор. Теплая благодарность заставляет меня улыбнуться. Любовь ускоряет ход сердца. Смотрю в его глаза, взгляд Теодора открытый, доверчивый, лишь немного встревоженный. Покрываю губы поцелуем, легким, а затем углубляю, языком приоткрываю его рот и вталкиваю внутрь. Надо быть мягче, не спешить, останавливаю себя, но пульс уже заходится. Я так хочу его, объять, насладиться. Нет никого слаще, желанней в этом мире. Теодор поддается поцелуям, и наши языки сплетаются, а руки скользят под рубашкой. Тело Тео влажное, гладкое, хочу слизывать его запах. Сдираю одежду и скидываю свою. С тех пор, как я впервые осмелился раздеться перед Теодором, я вкусил удовольствие касаться его голой кожи всем телом, не только руками, и ощущать близость полнее, ярче. И теперь всегда начинаю с крепких объятий, поглощающих, впитывающих, растекаюсь по нему и прячу от мира — он только мой. Эти руки — мои, целую мускулистые плечи, эти ключицы — мои, целую и языком ласкаю круглую родинку в яремной ямке, эта шея — провожу языком по твердой линии подбородка и влажно смачиваю косой шрам, что оставил мой стилет. Мне не нравится этот автограф, память о темных временах. Оставлю на Теодоре другой след: впиваюсь губами, втягивая кожу, посасываю, помечая свое. Тео отвечает мне, оглаживает спину, сжимает мышцы цепкими пальцами, постанывает и двигается подо мной. Соскальзываю языком на грудь, ласкаю возбужденную горошинку соска и устремляюсь вниз, обвожу пупок по кругу, двигаюсь по полоске редких волос в центре живота до паха, на миг замираю, завороженный его запахом и вожделенной близостью, привычно обхватываю губами головку, но не сосу долго — сегодня у меня для Тео припасена иная ласка. Отчего я не делал этого раньше? Боялся и подумать о его девственной дырочке, плотной, бархатисто-нежной. Резко развожу и приподнимаю его колени, Теодор охает от неожиданности и непроизвольно тянет руки прикрыть сокровенное. Перехватываю его кисти и сплетаю пальцы, а сам целую анус поначалу сухо, но постепенно ласки мои усиливаются, подключаю язык, щекочу кончиком кольцо, вылизываю складочки и пытаюсь проникнуть внутрь. Отпустив руки Тео, касаюсь его живота, тот напрягается, как от испуга, но стоит мне пробиться сквозь колечко внутрь самым кончиком языка, Теодор размягчается, будто течет под ладонями, чувствую его дыхание, частое, рваное. Ему хорошо, он постанывает, хочет руками коснуться члена, но я не позволяю, мягко отвожу руку, и тогда Тео запускает пальцы в мои волосы. Забываюсь на мгновение, погрузившись в эту ласку, но ненадолго. Рядом со мной под кроватью бутылочка с маслом. Наливаю на ладонь и размазываю по пальцам. Тео смотрит на меня с опаской, приподнявшись на локте, и молчит. Улыбаюсь ему с вопросом, и он улыбается в ответ. Разминаю кольцо, пока оно не становится горячим и набухшим. Кровь приливает к анусу Тео, заставляя его выгнуться и выдохнуть жарко. Осторожно ввожу палец, он дышит прерывисто больше от страха и расслабляется. Тянусь глубже, стараясь достать чувствительного места, но не выходит. Кольцо расширяется, пальцу свободно. Теодор смотрит на меня со смесью удовольствия и мольбы. Добавляю еще палец, затем еще. Он не сдерживает чувств, стонет и хрипит, обхватывает мою спину коленями и притягивает плотнее, словно желая втолкнуть мои пальцы глубже. Левой рукой ласкаю свой член и сам закусываю губу от удовольствия, а Теодор тянется руками к своему. Нестерпимо хочу войти в него: разгоряченного, стонущего в голос, извивающегося. Яркое наслаждение Теодора так впечатляет меня, что к моему анусу приливает кровь и из закоулков памяти всплывает ощущение острого удовольствия, что я когда-то испытывал до того, как господин убил во мне всю чувственность. Пока я оглаживаю свой член, мой зад гудит, требуя проникновения. Не думал, что когда-то пожелаю этого вновь. — Давай, давай, Эйне, — горячий шепот Теодора приводит меня в чувство. Он обхватывает руками мою шею и почти висит на мне, закинув ноги на спину. Минуту назад я раздумывал, стоит ли вводить в первый раз член. Но сейчас вижу его безумные от похоти глаза и чувствую призывную готовность ануса. Опомнившись, перестаю терзать собственный орган, доведенный уже до вздрагивания и сочащийся смазкой. — Тебе будет удобнее на четвереньках, — подсказываю Теодору. Пока он переворачивается в самую притягательную позу, раскрываясь передо мной и отдаваясь в мою власть, обильно поливаю член маслом, делаю пару движений по ребристому стволу и вталкиваю внутрь. Тео издает сдавленный стон, выгибается в пояснице, дрожит, на миг я теряюсь от опасений, но понимаю, что его трясет не от боли, — я достиг заветной точки, и волна неизведанных чувств накрывает его. Он неумело двигается в такт моим толчкам, я пробиваюсь осторожно, мне очень тесно, но с каждым разом нам обоим все легче. Обнимаю его за талию, глажу руками чувствительные бедра. Кажется, Теодор не замечает ласк — тугое наполнение внутри захватило все его чувства, он вздрагивает и раскачивается, как в трансе, пальцами вцепившись в простыню, чуть не сдирая ее с кровати. Жаль, я не вижу его лица, но ничего, у нас впереди много времени для других поз. Я слишком далеко завел себя, лаская член, оттого не могу долго вбиваться в Теодора, хоть мне и хочется этого сейчас больше всего. С досадой чувствую, как моя плоть напрягается и волна жаркого удовольствия накрывает, когда изливаюсь внутрь. Тео, освободившись, падает на живот, а я валюсь сбоку от него, обессиленный. Вяло тяну руку к его члену, чтобы помочь закончить, но Теодор сам делает несколько быстрых движений, и семя брызгает на наши руки. Он лежит ко мне спиной, чуть подтянув ноги, замерев и не роняя ни звука. Мне становится тревожно: что я сделал не так, причинил ему боль? Нерешительно кладу руку на плечо, целую лопатку. Теодор разворачивается и отвечает поцелуем. Его глаза припухли, как от плача, губы покусаны, на лбу блестят в свете лампы капельки пота. — Как ты, Тео? — спрашиваю едва слышно, в горле пересохло. Он прикрывает веки, набирает воздуха с шумом, но не находит сил ответить, только теснее прижимается ко мне, пряча лицо на моей груди. Мой любимый, мое сокровище. Обнимаю плечи, целую влажные вьющиеся волосы. После поговорим.

***

Утром просыпаюсь раньше Тео и лежу неподвижно, не решаясь прервать его сон. Смотрю в потолок, перекрытый связанным в пучки тростником, оглядываю знакомые неровные стены цвета песка. Свет играет на них, прыгая по выступам и бороздкам, что застыли на жидкой когда-то глине для обмазки, ложится полосами на мебель из оструганной акации и изящную конторку из красного дерева, которую Теодор не поленился привезти из Ходжи, — единственный предмет роскоши в этом скромном жилище. Я жил в разных местах: и в королевском дворце в Лииннэйне, и в развалинах на берегу ручья в Альбрасе, но самым уютным местом, несомненно, стал для меня этот глиняный домик рядом с деревней шамбри, который мы с Теодором построили вдвоем. Он просыпается следом, потягивается, расправляя обнаженную грудь, щурится от солнца, как кот. Улыбаюсь невольно и касаюсь губами щеки, соленой от вчерашнего пота. Теодор приоткрывает глаза, неуклюже вытягивает из-под себя скомканный конец простыни. Постель сбита, всюду пятна спермы, семя засохло на наших бедрах, руках. Раньше мысль уснуть в таком привела бы меня в ужас. Теперь же мне не хочется бежать прочь от любовника, вылезая из-под нагретого одеяла, чтобы скорее смыть с себя следы страсти и его запах, — напротив. Но я не хочу, чтобы Калем был свидетелем такого беспорядка и нашей наготы, потому бодро подталкиваю Тео в бок, отчего он с хохотом сгибается, но тут же зажимает себе рот, забыв, что Листочка нет в доме и голосом его не разбудить. Надеваю на голое тело холщовый халат пустынника и выхожу на улицу. Теодор с заговорщическим видом крадется за мной, его глаза смеются, когда он смотрит в сторону Калема, чья фигурка мелькает на уличной кухне. — Он нас не видит, — шепчет мне в ухо, прижавшись к спине. Теодор в чем-то еще ребенок и любит поиграть. Подыгрываю ему, беззвучно огибаю дом так, чтобы Калем не заметил, а сам смотрю на сына с улыбкой. Забавно видеть его деловитую возню на кухне. Калему нравится готовить: чистить овощи, мыть рыбу, разводить костер, лепить лепешки из муки, которую покупаем в Альбрасе. Мы построили дом у самого Волшебного ручья, Теодор наотрез отказался селиться в деревне, не желая постоянно находиться под наблюдением. Это хорошее место: рядом чистая вода, совсем недалеко море, с которого утром веет свежестью. И никого вокруг. Сбрасываю халат, замечаю, как вскидывает брови Теодор, оглядывая мое тело, и смущаюсь. Ступаю в неглубокий канал и опускаюсь в прохладную воду с головой, садясь на дно. Мне нравится ощущать, как ручей, стремительно несущий воду к Малой Барме, сам омывает тело. Пока хватает воздуха в легких, сижу под водой неподвижно, затем выныриваю с брызгами под смех Тео, купающегося рядом. Не могу устоять перед его стройностью, смуглой гладкой кожей, притягиваю к себе за талию и целую в холодные губы, еще воспаленные после вчерашней ночи. — Мне было очень хорошо, — шепчет Тео. — Не мог сказать сразу. Не думал, что мне понравится… настолько. Он скромно опускает лицо, очаровательно улыбаясь. Знал бы он, как я счастлив это слышать. Любое подтверждение, что мое участие в его жизни не приносит ему печали, заставляет мое сердце биться чаще, а дыхание замирать. После купания сидим на берегу канала, опустив ноги в быстрый поток. Рядом с Волшебным ручьем уже выросла трава, которой не было в этих краях двадцать лет. Трудно поверить, что когда-то бескрайние пески вокруг покроются зелеными пятнами искусственных оазисов. Увы, с восстановлением плотины все непросто. Шамбри взялись за дело с рвением, но им не хватает знаний, организации и просто рабочих рук. Хоть лето и катится к концу, жара в этих краях долго не сдает своих позиций, работать на солнце утомительно, людям нужно чаще меняться. Из-за недостатка рабочих стройка нередко простаивает, за это время вода частично разрушает уже построенное. — Нам нужны еще рабочие, — задумчиво говорю, глядя вдаль, туда, где за песчаными холмами видна узкая бирюзовая полоса моря. — Да, — Теодор пожимает плечами, — и инженеры. Ты согласен? Он всегда ждет моего одобрения, будто я сведущ во всех делах. Киваю, потому что согласен. Шамбри строят наобум, подчиняясь Теодору, но судя по никчемным результатам, его понимания конструкции плотины, вынесенного из старых гравюр, недостаточно. — Где их взять? — продолжает Теодор. Уверен, он давно ответил себе на этот вопрос, но вновь ждет подтверждения от меня. Работников можно искать в разных местах и разными способами, но тот, кто прожил в Альбрасе хоть немного, первым делом ответит: — На невольничьем рынке, — говорю именно то, что он хотел услышать, — это видно по тому, как вспыхивают глаза Тео и расцветает улыбка облегчения на его лице.

***

В тот же день, после обеда, отправляемся в Альбрас, чтобы идти по вечерней прохладе. Дорога вдоль Вонючки выучена нами наизусть, потому без опасений беру с собой Калема, который не забывает напомнить мне о данном слове никогда не оставлять его. Также нас сопровождают трое вооруженных мужчин-шамбри. Теодор везет слишком много золота, чтобы надеяться только на меня и свой меч. Вспоминаю нашу первую совместную поездку в Мирту, когда бургомистр нанял меня телохранителем Теодора, перевозившего тайлены, — тогда его охраняли десять мечников. К ночи следующего дня достигаем границ Альбраса и решаем заночевать на постоялом дворе, а поутру отправляемся в город. Это удивительно хмурое для южного лета утро. Вдали на западе сверкают вспышки молний и грохочет гром, небо затянуто низкими серыми тучами, изредка выпускающими из своих пухлых душных тел крупные капли дождя. Вода падает на желтоватый грунтовый тракт мокрыми кляксами, все чаще и чаще, наполняя воздух кружащим голову запахом прибитой дорожной пыли. Крепчает ветер, как перед бурей, шумит листвой тополей. Калем крутится на месте, задирает голову и подставляет лицо прохладным струйкам, Теодор с улыбкой ловит их открытыми ладонями. Шамбри тоже остановились, замерев с восторгом. Удивительно наблюдать, как смотрят уроженцы этих краев на дождь, словно видят истинное чудо, ниспосланное богами. Лишь одного меня беспокоит, не зальет ли наше уютное жилище с дырявой тростниковой крышей. Но тоже перенимаю их настроение и невольно смеюсь, когда на голову приземляются тяжелые капли и стекают по щекам. Когда дождь усиливается настолько, что угрожает промочить нас насквозь и испортить провизию в мешках, прячемся под кронами небольшого перелеска у дороги. Но Калем все равно выбегает из-под деревьев и носится по размокающей дороге туда-сюда с визгом. Я сижу бок о бок с Теодором, вытянув ноги, и смотрю на сына, не смея прерывать его ликование. Тео опускает голову мне на плечо, его волосы щекочут мое лицо. Сердце замедляется и тонет в неге. Пусть бы это счастье никогда не заканчивалось, пусть бы оно длилось вечно.

***

Лишь к раннему вечеру мы добираемся до невольничьего рынка. Из нескольких торжищ такого толка выбираем крупнейшее, что раскинуло свои провонявшие кровью и болью площади у порта. Сюда приводят рабов с кораблей, иноземцев, и чернь, и богатых, здесь, по слухам, можно купить грамотных и владеющих ремеслами невольников. Теодор настроен купить инженеров гномьей расы — он уверен, они подойдут нам лучше всего. Я сомневаюсь, возможно ли договориться с гномами по-настоящему помогать рабовладельцам, даже если отпустить их и обещать заплатить. Можно ли вообще доверять ответственное дело тому, кого купил за золото, как скотину или вещь? Есть еще одна причина, почему я предложил Теодору отправиться на этот рынок, но о которой умолчал. Здесь продают только тех, кого привезли морем, и не встретить невольников из соседних с Альбрасом земель. Наши сопровождающие не увидят здесь шамбри, скованных цепями и избитых плетью. Как бы я ни хотел противостоять чудовищной традиции рабства в Альбрасе, этого не решить единичной дракой, которую могут затеять наши спутники, а погибнуть из-за них мы можем. Как всегда перед входом на рынок, улыбки покидают наши лица. Калем мрачнеет больше других, опускает лицо. Решаю освободить его от разглядывания несчастных пленников и оставляю с одним из шамбри за воротами. Понуро бреду за Теодором, который, надев старую маску заносчивого богача, прохаживается по зловонным рядам, заполненным стонами, всхлипами и молящим бормотанием, в поисках гномов. Вдруг мое внимание привлекает большая вереница рабов, которых ведут со стороны порта. Что-то в фигурах новоприбывших невольников кажется мне смутно знакомым. За руку останавливаю Теодора, а сам силюсь разглядеть рабов, но ослабшее из-за травмы зрение не позволяет мне. — Эльфы, — изумленно роняет Теодор. Сердце сжимается. Эльфы. Рабов подводят ближе, я узнаю в лохмотьях на их плечах узоры Лесного королевства. Длинные волосы, сбитые в колтуны, заостренные уши. Мои сородичи в бедственном положении, а я бессилен им помочь. Или нет? От стыда за собственную свободу мне хочется провалиться сквозь землю, но разве я не заслужил ее всем пережитым? Прячу ужас за безразличием, провожая глазами одного эльфа за другим, бредущих в паре десятков шагов от нас, стараюсь не смотреть в их лица, не встречаться взглядом. Пока не слышу до боли знакомый голос: — Эйнеэрин? Это ты?! Сердце замирает, я поднимаю взгляд и вижу его, остановившегося в веренице, несмотря на окрик надсмотрщика. Сознание сужается, для меня исчезают все звуки, сменяясь тихим звоном тишины, мир вокруг тает. Вижу только его, столь же ошеломленного нашей встречей. Смотрю, словно сквозь пелену, как неестественно медленно опускается на его спину плеть и кровь красным пятном растекается вокруг прорехи в когда-то роскошном голубом наряде, пачкает длинные пряди светлых волос. Лендиэль, мой племянник, король Великого леса в толпе невольников.