Покинуть Альбрас

— Кто это? Он твой родственник? — слышу встревоженный голос Теодора. Не сразу перевожу на него взгляд. Эльфов уводят в глубину рынка под окрики надсмотрщиков и визг плети. — Почему ты так решил? — все еще не помня себя, медленно бормочу. — Вы похожи, словно братья. — Да, ты прав… Мы почти братья, он мой племянник, — отвечаю, а сам смотрю вслед давно скрывшейся веренице рабов. — Постой, — Теодор с сомнением качает головой, — тот племянник, что занял престол? — Да. Как видно, сейчас на престоле не он. Только теперь, когда первое потрясение от встречи с тем, кого не видел больше четырех лет, проходит, понимаю, что передо мной плененный король моей страны. Что же происходит в Лесном королевстве? Мне нужно поговорить с Лендиэлем. Нужно выкупить его и остальных эльфов, пока плеть не довела их до истощения, а работа на плантациях — до гибели. Не задумавшись, озвучиваю Теодору и по его растерянному лицу запоздало осознаю, о чем прошу. Он вздыхает, взгляд мечется. Теодор невольно прижимает мешочек с золотыми монетами к груди, будто не желает с ним расставаться. Золото нужно Теодору совсем для другого. Он не выкупал людей из собственного народа, а это эльфы — чужое племя. Будь они все моими братьями, смею ли я просить о том, чтобы променять постройку плотины на их свободу? Ущемлять себя во всем, отложить воплощение мечты тысяч шамбри, каждый день страдающих от недостатка воды и урожая, и отдать деньги рабовладельцу, чтобы тот жил в роскоши и оплачивал наемников и корабли для похищения новых рабов? Нет, это надо решать не так. Но как? В смятении обвожу рынок взглядом. Торговля живым товаром облагается крупной пошлиной, это один из основных источников дохода казны. И потому бургомистр не жалеет сил на поддержание этой отрасли. Порядок на площади охраняют солдаты городской стражи. Их десятки только здесь, в поле зрения: по два мечника у каждого торговца, стражники с алебардами по периметру рынка, целый отряд стоит у входа, еще группа — у ворот, выходящих в порт. Порт также охраняется: у крупных причалов дежурят солдаты, патрули обходят территорию несколько раз в сутки. Здесь целая армия, если присмотреться. Все, что приходит мне в голову: собрать шамбри, вооружить их, взять штурмом рынок, расположенный в центре большого города, кишащего патрулями, — самоубийственные идеи. Все погибнут: и рабы, и шамбри… Отчаяние вползает в сердце холодной скользкой змеей, сжимает его в удушающих кольцах. Безнадежность и бессилие всегда наполняют душу, стоит войти в Альбрас, словно этот город поражен проклятьем, темной магией тоски и страха. В пустыне я почувствовал себя хозяином — своей судьбы, семьи, глиняного домика на берегу ручья — и воспрял духом. Но вот я снова здесь, среди этих пыльных улиц, смрадных закоулков и каменных домов, и понимаю: я лишь одинокий лист, оторвавшийся от родного дерева, который треплет ветром и бросает в грязь под ноги чужакам на волю удачи, — растопчут или выметут на обочину. — Нам не хватит золота выкупить всех, — сквозь туман горестных раздумий слышу хрипловатый голос Теодора. — Эльфы стоят дорого. Изумленно поднимаю на него глаза, не зная, как отвечать. — Они выносливы и долго живут, — поясняет Тео, приняв мое удивление за вопрос. Слова будто застревают у него в горле, ему стыдно говорить о моих сородичах как о товаре. А я не нахожу места от смятения — Теодор решился потратить собственное золото, казну шамбри. — Тео, я не… — бормочу, но он не дает мне закончить. — Выйди за ворота, к Калему, чтобы торговец не видел тебя и не догадался о личных мотивах. Чтоб он не стал набивать цену, — Теодор печально усмехается. — Я попробую сторговаться. Он чуть молчит, раздумывая, и добавляет: — Надеюсь, среди этих эльфов есть инженеры. Досада Теодора так велика, что он не находит сил скрыть ее. Не знаю, что сказать, набираю воздух в легкие и выдыхаю. И, наконец, отвечаю тихо, уже ему в спину: — Вряд ли. Судя по лохмотьям одежд плененных эльфов, это офицеры. А отсутствие доспехов может свидетельствовать о том, что их похитили из лагеря, не с поля боя. Надеюсь, племянник расскажет, как это произошло, мне не терпится поговорить с ним. Сердце ускоряет ход. Что бы ни случилось тогда, когда меня предали и едва не убили во время нападения на дворец, Лендиэль — мой ближайший родственник. Я знал его с рождения, он вырос на моих глазах. До сих пор не верю, что он мог быть причастен к свержению.

***

Золота хватило выкупить только дюжину эльфов. Играя роль практичного покупателя, Теодор выбрал самых сильных мужчин, оставив истощенных, раненых и больных гнить на рыночной площади. Стараюсь не думать о справедливости этого чудовищного отбора, как и о справедливости самой ситуации, заставляющей его совершать. Смотрю на стройных крепких воинов, хоть и изрядно потрепанных и избитых, не без гордости. Все же эльфы — самое прекрасное племя. А краше всех Лендиэль. Замечаю, как с любопытством поглядывает на него Теодор, и сердце болезненно колет ревность. Не могу не думать о том, как похожи мы с племянником, вот только он моложе, здоровее, и лица его не касался вражеский меч. Понимаю, что, незаметно оттесняя Теодора дальше от эльфов, мне не скрыть от его глаз красоты Лендиэля, но все равно делаю это против воли, и в душе нет покоя. Чтобы отвлечь Тео, спрашиваю об эльфе, что идет последним и отличается от остальных: он средних лет, нога грубо перевязана неряшливым грязным лоскутом, отчего мужчина хромает и отстает. — Я спросил, разбирается ли кто-то из эльфов в строительстве, — тихо поясняет Теодор. — Про него сказали, что он руководил постройкой осадных башен. Если я правильно понял, что они говорили, не так уж я силен в языке. Надеюсь, от него будет прок, может, хоть что-то подскажет, — он закусывает губу и вздыхает. — Я уточню у него, — киваю. Поговорить с эльфами удается лишь за пределами города, когда остаемся без посторонних на безлюдном тракте в вечерних сумерках. Пока Теодор и шамбри снимают кандалы с эльфов, ко мне бросается Лендиэль, освобожденный первым. Мне так о многом хочется его расспросить, но племянник опережает меня, заключает в крепкие объятия, затем чуть отстраняется, заглядывая в лицо. Мимолетная тень проносится в его глазах, и Лендиэль спрашивает, переводя дыхание от волнения: — Неужели это ты, Эйнеэрин?! Я считал тебя мертвым! Где ты был все эти годы? Я, конечно, узнал тебя, но… ты изменился. Что с тобой произошло? Он недвусмысленно водит по мне тревожным взглядом. Понимаю, каким я предстаю: половину лица перечеркивает шрам, слепой на один глаз, короткие волосы, влажные от испарины, как иглы ежа, торчат над головой. Не выдерживаю пристального разглядывания и отворачиваюсь. — Кое-что произошло, — отвечаю уклончиво. — Я был пленен и попал на тот же рынок, что и ты. Мне совсем не хочется рассказывать сейчас о годах рабства, которых Лендиэль избежал благодаря щедрости Теодора, о жизни в Альбрасе. Казалось, я был жертвой, так чего мне стыдиться, но стыд — это именно то, что я ощущаю, вспоминая, как жизнь и господин ломали меня. Он приливает жаром к щекам и стискивает грудь. — Хорошо, что ты жив! — горячо говорит Лендиэль, но я успеваю заметить сомнение в его глазах, будто он не до конца верит своим словам. — Но почему ты здесь? Не заявляешь о себе? Мы все считали тебя мертвым, я унаследовал престол… — Лендиэль совсем мрачнеет. — У меня появились дела здесь, в Альбрасе, — я подзываю Калема, до того стоявшего в стороне. — Мой сын Калемдиэль, — представляю его. Калем не понимает эльфийского языка, но, услышав свое имя, широко улыбается. Улыбка гаснет, когда натыкается на неприкрытое ледяное презрение в глазах плененного короля. — Твой сын? Полукровка? — Лендиэль произносит это слово так, будто выплевывает нечто горькое. Он окидывает Калема взглядом с ног до головы, оценивая его рост и возраст, и догадывается: — Но как, это невозможно, у тебя не было детей четыре года назад. — Приемный сын, — объясняю. Лендиэль смотрит на Калема, как на мусор, брезгливо поджимая губы. Когда-то так смотрел на Листочка Теодор, но в его глазах не было и малой доли того отвращения, какое несет взгляд племянника. Теодор готов был попрекнуть Калема низким происхождением. Лендиэль же видит перед собой человека — низкосортное существо, по сути, животное, но, в отличие от зверей, обладающее разумом и врожденной злобой и потому стремящееся нагадить благородным эльфам. Он невольно делает шаг назад, отстраняясь от мальчика, а потом смотрит на меня как на безумца. Неприязнь к Лендиэлю захлестывает меня с головой, несмотря на его жаркие объятия и горящий тревогой взгляд. Мне хочется шлепнуть его по заднице, как в детстве, или дать пощечину, расцветить красивую щеку, чтобы напомнить, что он говорит со своим королем и смотрит на королевского сына. Но наказываю по-другому, наношу удар словами: — Где ты был в тот день, когда погибла королева, а я был пленен? Когда на дворец напали? Этот вопрос не давал мне покоя все четыре года. Я прокручивал в голове те страшные дни и минуты, когда дворец в Лииннэйне заполонили люди, убивающие всех, кто попадался им на пути, — где был Лендиэль? Я не видел его, когда метался по этажам и залам с окровавленным лицом и раненой рукой. Не видел, когда сидел над трупом матери. Не видел нигде: ни среди живых, плененных, ни среди мертвых. Голубые глаза Лендиэля вспыхивают, расширяются против его воли. Он глубоко вдыхает, говорит неуверенно: — Я… — и осекается. Понимаю: по моему лицу он видит, что лгать бесполезно. Он полностью в моей власти, один, в чужой стране, раб у презираемых им людей. И только от меня зависит его судьба. Угрожающе надвигаюсь. — Ты знал, — не спрашиваю, утверждаю. — Знал о том, что на дворец готовится нападение, знал, что все эльфы, кто попадется на пути, умрут. — Так не должно было быть… — бормочет Лендиэль и пятится, опустив голову. — Ты знал, — повторяю для самого себя. — Знал, но не участвовал! — голос Лендиэля обретает прежнюю пылкость, он открыто смотрит в глаза. — Они не должны были убивать вас! Был другой уговор! Я скрещиваю руки на груди, собираясь выслушать. Хочу спросить, кто «они», но ответ и так известен мне, стоит ли перебивать исповедь. Лендиэль задыхается, краснеет и покрывается пятнами во время рассказа, не смотрит мне в глаза — Они обещали, что сохранят вам жизни: тебе и бабушке. Вас должны были отправить в Меллидет, заточить там пожизненно. А придворным показать другой труп, чтобы тебя сочли мертвым и передали трон по наследству. Они показали того мертвеца. Люди привязали тело к лошади и таскали по тракту, отчего его лицо… — у него не было лица, но по общим приметам его приняли за тебя. Я верил им, до тех пор, пока не увидел мертвую королеву. Ведь это была действительно она, ее тело. Тогда я понял — все пошло не так, как мы договаривались. Я отправил в Меллидет доверенного посланника, но он не вернулся. Я отправлял гонцов раз за разом, тайно, чтобы не привлекать внимания, но с тем же результатом. В то время я женился на дочери Алинвира, который руководил заговором. У нас родился ребенок. Я осознал, в какой ловушке нахожусь, — я был нужен им, пока являлся единственным наследником, но с рождением сына нужда во мне отпала. У меня не оставалось союзников, все члены семьи были мертвы, кроме, возможно, тебя. Моя супруга — мой единственный друг, Айлинн, — не раз советовала мне принять свое положение и свой грех, оставить все как есть — ради нее и сына, но моя нечистая совесть не давала мне покоя. С большой дружиной я отправился в Меллидет. Мы ворвались в крепость и убедились в том, что тебя в ней нет и никто из гарнизона никогда не видел тебя среди заключенных. Тогда я подумал, что тот труп без лица был твоим. Лендиэль нервно сглатывает, опускает лицо и молчит, не находя сил продолжать. Впервые за все время разговора верю ему и сочувствую, несмотря на жгучую ярость, пылающую внутри меня. Переведя дух, он продолжает: — На обратном пути я проехал через владения тестя — сама судьба завела меня туда, Маэлин разлилась на левый берег, мы переправились на правый через брод и вышли к заповедным лесам. Картина, что открылась нам… Лендиэль замолкает, качая головой. Чувства, захлестнувшие его сейчас, сильнее страха, с каким признавался он в заговоре. — Люди заполонили заповедные рощи, они валили деревья: без разбора, подчистую вырубая лес, и сплавляли древесину по Маэлин. Вид разоренных рощ, достояния нашего государства, привел меня в неистовство. Я приказал нападать на захватчиков, но каково же было мое удивление, когда их генерал явился на переговоры и показал мне грамоту от самого Алинвира, который мирно впустил их в эти места. Алинвир, который давал присягу оберегать заповедные рощи, как делали его предки! Я отверг грамоту и приказал им убираться! Они не выполнили мое требование и засели в крепости Вирнуэлл. Мы взяли крепость в осаду, но они держались слишком хорошо. Лендиэль с печалью смотрит вдаль мимо меня, в его глазах горит отражение заката. — Словно кто-то поддерживал их. И это было очевидно! — он в сердцах ударяет себя ладонью по лбу, горько усмехаясь. — А что ты сделал с Алинвиром? Лендиэль переводит на меня взгляд, полный раскаяния. — Айлинн молила меня пощадить отца, ведь он помог нам, привел меня на трон, — он невольно отворачивается. — А я… просто не решился разоблачить заговор, участником которого сам являлся, признать себя предателем семьи и королевства. Я скрыл преступление Алинвира, лишь отослал его из дворца руководить портом, подальше от Белых гор. Мы брали верх над дамритийскими захватчиками, мне казалось, все складывается удачно. — Как южане смогли пленить вас, — окидываю взглядом разбредающихся по поляне для привала эльфов, — если за вами было преимущество? — Это произошло ночью. Они каким-то образом проникли в закрытый форт у Вирнуэлла, где был расквартирован мой штаб, — Лендиэль обводит рукой поляну, — высшие офицеры. Теперь мне все понятно. Меня самого предали так же, как я предал тебя. Лендиэль с пафосом падает на колени, поднимая песчаную пыль. Раздираемый противоречивыми чувствами, отхожу от него, отворачиваясь. Смотрю на закат, сложив руки за спиной, и затылком чувствую прожигающий взгляд племянника. Прощу ли я его? Или давно простил? Не могу сейчас думать об этом, просто не нахожу сил. В былые времена в моменты запредельного душевного потрясения меня настигал приступ. Теперь приступов у меня нет, и я не могу провалиться в огненную пучину боли вместо тягостных раздумий и спрятаться от них в черноте забытья. Я продолжаю смотреть на кроваво-красное солнце, перечеркнутое рваными темными облаками, и думать об услышанном с невыносимо чистым трезвым сознанием. — Отчего Алинвир не убил тебя — свидетеля его измены? — спрашиваю, не оборачиваюсь. Лендиэль подходит, отряхивая от пыли подол изодранной туники, и встает справа, также устремляя взгляд на запад. — Быть может, — размышляет он, — оттого, что я не раскрыл его, не предал суду, сохранил жизнь и доброе имя… А может, Айлинн попросила пощадить меня. Пощадить? Лендиэль не знает, о чем говорит. За какую судьбу, уготованную ему Алинвиром, он благодарит его. А я знаю. Я молил богов о смерти каждый день в доме господина, но она не спешила явиться за мной. Как бы я хотел обменяться участью с тем безымянным трупом, что таскала лошадь по тракту: он не чувствовал боли, когда его лицо стиралось до костей о щебень дороги, не чувствовал унижения. И страха, вечного, не оставляющего ни на мгновение, наполняющего все мое существо день за днем. Вспоминаю, как капала на мою голую спину ледяная вода, когда сидел связанный в стылом карцере. Я знал, когда упадет следующая капля, сжимался, готовился к ней, но все так же вздрагивал и стонал от нового приступа дрожи, скручивающего промерзшее тело каждый раз. Как ни готовься к пытке, к ней не привыкнуть, не отрешиться, не забыть. Последние лучи заходящего солнца слепят. Прикрываю веки и погружаюсь в темноту. Как я хотел бы так же закрыть глаза тогда, во дворце, когда меч опустился на мое лицо, и больше не открывать. Почему судьба не дала руке нападавшего разрубить мой череп и избавить от всего грядущего? Не было бы рабства, пыток, боли, ничего — как я был бы счастлив… Из горечи самосожаления меня вырывает детский смех и вскрики. Оборачиваюсь на звук: Калем отскакивает от костра, с воплями отмахиваясь от едкого дыма, преследующего его, рядом стоит Теодор, скрестив руки на груди, усмехается и отвечает что-то. Слишком погрузившись в разговор на эльфийском языке, не сразу понимаю, о чем они говорят, но вижу, что Тео и Калем вдвоем разводят костер и собираются греть воду в котелке. Должно быть, меня ждет чай. Его терпкий травяной вкус, теплым спокойствием разливающийся по венам, — то, что сейчас мне нужно. Оставляю Лендиэля одного, давая понять, что беседа наша окончена, и с улыбкой направляюсь к своим любимым. Как мог я помыслить о смерти, когда в этой жизни у меня есть они? С чувством обнимаю Теодора, повисая на его плечах, прижимаюсь крепче, ловлю губы. И не отпускаю его всю ночь, вцепившись и упершись носом в его спину. Воспоминания разбередили былые раны, не могу уснуть, в горле стоит ком, глаза печет от слез. Давно я не был таким, словно встреча с Лендиэлем отбросила меня назад, в темные дни, когда я был немощен и не владел собой, захлебываясь в душевной боли. Знаю, что ослабляет дух и отравляет сердце, — обида. К утру, после бессонной ночи я справляюсь с ней. Прощаю свою судьбу — она помучила меня, но и одарила сполна. Я до сих пор жив, здоров и полон сил, у меня есть семья и любовь, есть дом и цель. А что до Лендиэля — глупый юноша, он сам был обманут, пойман в сети опытным интриганом, доверился тем, кому не стоило, поддавшись естественному соблазну власти и обладания. Трудно жить всегда в тени, на вторых ролях, когда ты чувствуешь в себе силы быть самостоятельным и нести ответственность. Лендиэль осознал ошибку, попытался исправить, пусть не продумал до конца и сам попался в ловушку, но отвага пойти наперекор могущественному эльфу, посадившему его на трон, достойна уважения. Сижу у костра, который умело развел Калем, и бездумно бросаю траву в огонь, а взгляд мой гуляет по далеким холмам пустыни — нас ждет путь в земли шамбри. Но зачем мы ведем туда эльфов, что делать с ними? У меня есть ответ. И хоть я не обсуждал эти мысли ни с кем, уверен — это лучшее решение. Встаю, когда бывшие рабы во главе с Лендиэлем подходят ко мне. Эльфы кланяются мне — истинному королю, племянник мешкает пару мгновений и тоже склоняет голову. Вижу, как мечутся со страхом и сомнением его глаза. Он не знает, что его ждет, но понимает, что полностью в моей власти. Мне достаточно сказать о его измене сопровождающим его генералам, чтобы казнь была приведена в исполнение прямо здесь, на этой пыльной поляне. Но я молчу, а Лендиэль, с трудом сохраняя самообладание, произносит: — Благодарим тебя, Ваше Величество король Эйнеэрин! — эльфы тихо вторят за ним. — За наше спасение из плена. И вверяем нашу судьбу в твои милосердные руки. Милосердие — вот на что он рассчитывает. — Не я спас вас, — отвечаю и перевожу глаза на Теодора, стоящего рядом и внимательно слушающего. — Этот благородный человек помог вам, выкупив из плена. Теодор вспыхивает и чуть склоняется, когда на него устремляются десятки глаз. — Теодор Фаракоз — вождь народа шамбри, населяющего эти земли. За ваше спасение Лесное королевство обязуется построить и переправить шамбри двенадцать морских судов в течение двенадцати лет — по одному ежегодно, а также подписать договор об исключительном праве получать корабли в обмен на золото и соль. Глаза Теодора расширяются, он морщит лоб в сомнении, правильно ли понял услышанное. Эльфы потрясены меньше, понимая, что жизни сразу двух королей бесценны и дюжина судов — достойная плата. — Но как мы выполним обещанное, Ваше Величество? — осторожно спрашивает Лендиэль. — Ведь власть в королевстве захвачена, мы находимся вдали от Великого леса… — Мы возвратимся в Великий лес и вернем власть, — твердо говорю, подняв подбородок. Одному лишь мне известно, как дрожит и трепещет все мое нутро, когда произношу эти смелые и уверенные слова. — А как ты поступишь со мной? — спрашивает Лендиэль позже, когда мы остаемся наедине. — Не место и не время принимать решения. Твою судьбу решит честный суд в Лииннэйне. Пусть помучается неведением, вот что будет ему наказанием.