Вивисекция

      — …Знаешь я никогда не видела подобных. У моих знакомых обычно были какие-то цветные пиктограммы или узоры. Я имею в виду, что совершенно впервые вижу метку, целиком чёрного цвета. Любопытно это всё, да? Жаль, что Академия перестала изучать связи соулмейтов.       Фарузан и Кавех случайно встречаются на территории Академии, недалеко от храма Сурастаны, около всех тех каскадов витиеватых лестниц и усаженных под куполами растений. Кавех только что взял новый заказ, посему был в отличном духе и уже рассказывал об этом профессору. Удивительно, как за несколько месяцев они сблизились так сильно, что коллеги Фарузан на полном серьёзе спрашивали, не является ли светоч Кшахревара его родственником? После честного отказа, всегда переспрашивали: не врёте ли, может быть, он дальняя родня?       «Дальняя родня» уже давно смирилась с подобным прозвищем и не то, чтобы была сильно против. Кавех наоборот ловил себя на том, что совершенно доверяет Фарузан, а получив негласное разрешение на то, чтобы дальше рассказывать ей всё наболевшее, он не смог и не показать метку. Хотя, изначально, Кавех планировал продержать это некоторое время в секрете, руководствуясь туманами своих сомнений и собственным волнением перед родственной душой. Но не смог сдержать никакую секретность, услышав в свой адрес «что нового?»       — Ветки терновника выглядят как-то мрачно. — замечает Кавех.       Этот тёрн, схожий с куском тонкой проволоки, словно был вырванным штрихом из мрачного готического этюда. Как коварная и тревожная деталь тёмного пейзажа, намекающее не то на испытания, не то на скорую расплату, не то на нечто абстрактное и тяжёлое, обязательно обещающее оставить раны и рваные шрамы. Один вид напоминал будто бы о чёрном и отравляющем чувства вины (или до боли знакомого ощущения задолженности), которые стремились бы задушить, обнимая шею колючими лапами, настигнуть сквозь года, чтобы впиться в горло.       — Мрачные, безусловно. Ну, с другой стороны, если мои знания из области Амурты не обманывают, тёрн — это всего лишь вид колючей дикой сливы. Плоды помогают при авитаминозе, а листья и отвары из коры даже исцеляют раны.       С её слов жуткие ветви приобрели уже более хороший смысл. Фарузан действительно знает многое. Звание «профессора» которое она требует слышать из чужих уст в манере надзирателя, было ею более, чем заслуженно.       — Но шипы, пусть и при всей полезности, всё ещё колются, профессор. — Кавех тихо добавляет, почти шепчет, выдыхая и исполняясь от собственных же слов далёким и неясным налётом меланхолии. От того, сколько внимания грозности рисунка он уделял, казалось, что метка даже вселяла в него немалую долю страха       — С такими работать надо аккуратнее. Желательно, с толстыми перчатками. — Фарузан поднимает указательный палец, ведя его в такт своим словам, словно где-то наверху была незримая учебная доска, на которой написано всё, что она сейчас, сказала в той манере, выдававшей в ней преподавательницу.       — Будь я из числа учащихся Амурты, то не подходил бы к таким кусачим кустам вовсе! Пусть растут себе уж спокойно. Желательно, в дальних лесных уголках. — Кавех делает движение кистью рук, как отгоняет от себя комара, — А использовать можно и другие растения с подобным рядом свойств.       — Тоже верно. Но иногда можно попасть в положение, когда иного выбора просто не будет. Тем более, ведь всеми любимые розы тоже усеяны шипами, не считая особых селекционных видов, верно? Что тёрн, что розовые бутоны у, ну, например, куста шиповника: разница лишь в том, что розы более красивы, воспеты культурой на юге и на севере, а плоды шиповника вкуснее кислых диких слив. — Такое простое сравнение Фарузан до странного заставляет Кавеха задуматься, словно такие слова цеплялись не то за что-то неопознанное им, не то за что-то стёртое из его памяти.       Кавех долго размышлял обо всём сказанном позже. Понимал, что, с тех пор как метка им была обнаружена, все его мысли сводятся к мыслям об этом соулмейте, чем бы он не был занят и отвлечён. От таких рассуждений никак было не избавиться. Он точно не знал, когда конкретно метка проявилась и кто был в тот момент рядом. Не знал под какими условиями она проявляется. Не знал, почему видит её только сейчас.       В целом тема родственных душ даже среди мудрецов ещё не до конца изучена, что связано со спонтанностью и редкостью явления. А также с невостребованностью темы: люди с метками уже через относительно короткое время находили свою судьбу и им, трепетно хранящим своё хрупкое счастье, не прельщало быть под наблюдением как подопытным. Потому пока что одна из самых популярных теорий говорила, что это выбросы артерий земли, а другая говорила это связано со звёздами.       Кавех задумался: какого он мнения о произошедшем? Как он себе представляет такого некровного родственника? Есть ли вероятность того, что его соулмейт это какой-нибудь преступник, с которым он не хотел бы иметь ничего общего? В таком случае, это означало бы, что он сам был всё это время, мягко говоря, завышенного мнения о себе, раз заслуживает себе только такого человека. Но Кавеху не хотелось потакать худшему варианту из всех возможных. В конце концов, он ничего не мог ожидать от грядущего и не имел ни одной предпосылки на то, что ему стоит ждать. Не мог и повлиять.       И всё же в этой дремучей неизвестности, в суждениях с самим собой, Кавех заключает, что скорее рад, чем нет, тому, что этот знак всё-таки нашёл на него. Его голова, привыкшая к метафорам и художественным описаниям, рисовала и образ родственной души скорее светлым, а воображение невольно подбирало незнакомцу (или незнакомке) те черты, что наиболее ценил в других, самые приятные для него. Притом было иронично и менее всего очевидно самому Кавеху то, что на самом деле он принял бы почти любого человека, которого ему подсунула судьба, проявись она через звёздную россыпь или аномальную активность Ирминсуля. Более того, такая метка, как показывает немногочисленный опыт практики, никогда ещё не ошибалась, что даровало Кавеху хорошее чувство сладкого предвкушения

****

      — Радуешься как дитя малое. — Хайтам даже отвлекается от книги, отрывая взгляд от строчек, и, якобы проявляя хоть какой-то интерес к чужой внезапной радости.       Кавех действительно сиял как утреннее солнце в безоблачный день, хоть на его лице и не была самая широкая улыбка, но само лицо не могло скрывать настроя полного новоприбывшей надежды. А его пшеничные волосы, светлые черты и мягкий прищур как будто добавляли завершающие штрихи его яркому образу. Он аккуратно складывает какие-то листы ватмана у себя и снова поворачивается к соседу. Благо, сегодня он без этих ужасных наушников и на сегодня хотя бы умеет слушать       — Я не могу пребывать в хорошем настрое без особого на то повода? — Кавех, справившись с рулонами ватманами, промурлыкал, бросив весёлый, но слишком уж самоуверенный взгляд.       — День назад ты ходил как полуживой и ежечасно жаловался то на свой дурной сон, то на долги. Разве не так? — отмечает Хайтам снова утыкаясь в чтиво, отворачиваясь от мельтешащего соседа, казавшегося слишком ярким и болезненным солнечным бликом, бившим в глаза до головной боли.       — Ого? Вот как, значит! Я тебе больше нравился страдающим? — Кавех не сдерживает смех и, всё-таки, касается ткани полуперчатки, где должна быть метка, держа руки за спиной.       — Страдая, ты хотя бы меньше шумишь и не пытаешься работать до самой глубокой ночи. Большее меня мало интересует.       Кавех хмыкнул, но, даже такие слова не разрушили его околопраздничного духа, сладкого предвкушения. Даже такая грубость воспринималась как-то мягче, мигом фильтровалась становясь более «съедобной».       А затем в голову бьёт безрассудная мысль, заставляющая действовать.       — Ладно, так уж и быть, посвящу и тебя. — Кавех снимает при нём перчатку и указывает на новоприобретённый браслет. — Только взгляни!              Он решает поделиться с соседом тем, что у него есть метка. Честно говоря, Кавех сначала настойчиво решил сделать это, а потом уже подумал, нужно ли этому ворчуну показывать что-то. Но размышления прервались на мысли, что ничего плохого он ему всё равнне сделает, зная эту информацию. Он его высмеивать начнёт? Да у него каждый день покушения на это, будто что-то новое!       Невзрачная линия на руке заставляет Кавеха радоваться будто ребёнка, так плохо утаивавшего до последнего подарок для другого. Взгляд Хайтама на это открытие же был каким-то нечитаемым. Ложным утверждением было бы говорить, что эти жадные на экспрессию глаза, как всегда, были равнодушными. Но и не разделяли восторга Кавеха. Даже не были, будто бы, удивлены. То, как непроницаем он был даже смущало Кавеха, считающего свои навыки общения достаточно хорошими, чтобы на лету читать настроение и атмосферу общения.       Однако аль-Хайтам только прикрывает веки. Глубоко выдыхает, избавляясь от всего воздуха в лёгких.       А затем снимает собственную перчатку, обнажая тот же терновник, связанный по душам.       Кавех, только заметив, только-только осознав что за узор он видит воочию, озаряется новой вспышкой и широко улыбается, уже чуть обнажая ряд зубов, теряя контроль над собственным же восторгом, теряя полное самообладание. Быстрый вдох. Долгий и рваный выдох. О неужели? Неужели!..       Аль-Хайтам склоняет голову, всего лишь вылепливает на своём лице подобие вежливой умиротворённой улыбки, не разделяя той радости Кавеха, почти что прыгающего на месте. Но, со всей его расчётливостью, секретарь совершенно не ожидает того, что Кавех со всем его грузом радости кинется, ему на шею, удушая в слишком непривычных, жарких объятиях.       — Я слов подобрать не могу как рад! Архонты!.. — Кавех прильнул ещё крепче, тараторя всё, что на уме, — Всегда думал, что моей кровной души нет на свете, или что она где-то далеко, быть может, сидит себе в иной стране, но здесь! Так рядом!..       В ответ аль-Хайтам застывает, как жертва туманного ледяного цветка, покрывшаяся корочкой льда у воды. Его сухое лицо расщедряется на короткое удивление, когда его ни с того, ни с сего так хватают, заставляя почувствовать небывалое тепло, притом далеко не только то, скупое, что физически источают организмы. Жар от чужой щеки. Непривычно. Тесно. Близко. Он чувствовал чужое дыхание. Почти слышал чужое сердце. Невольно касался до складок одежд… Но, всё-таки собираясь с мыслями, он медленно и крайне настойчиво, отводит от себя за плечи прилипчивого соседа       — Ой, прости-прости! Я просто… Я… — Кавех послушно отдаляется, отстраняется, всё ещё сохраняя короткую дистанцию и обмахивая себя ладонями, как веерами.       «Я не могу сдержать эмоций» — догадывается о продолжении фразы Хайтам, изнеженный и избалованный собственной флегмой, будучи, притом, не неправым. Легко догадаться, когда Кавех снова покраснел, дышал так, будто до того задерживал дыхание под водой, не мог не улыбаться, а глаза то и дело возбуждёно бегали по углам комнаты       — Это чудно. — Аль-Хайтам кивает ему, решаясь, всё-таки как-то высказаться на тему, — Я, как человек рациональный, не придерживаюсь общепризнанного мнения о том, что так называемые соулмейты, при условии их данности, должны быть обязательной частью жизни. Если бы ты не жил со мной под одной крышей, то мне было бы сложно придумать причину искать и обращать внимание на свою метку. — Он снова бросает взгляд на свою «терновую ветвь» у запястья, чёрную, точно такую же. — Полагаю, вопрос о поиске моей кровной души теперь исчерпан. Неожиданным образом. Полагаю, чтобы ни случилось, мы повязаны теперь самими высшими силами. И даже у меня недостаточно информации, чтобы знать как на это правильно реагировать.       Кавех закрывает половину лица руками, не сводя рубинов своих глаз, и что-то одобрительно, невнятно мурлычит в ответ, чувствуя себя как ослеплённым. А Хайтам даже соблаговолил временно отложить его фолиант.       — На твоём месте я не стал бы так возлагать надежды на решение судьбы, Кави. «Соулмейтство» ещё мало кого устраивало по жизни, делало богаче, давало смысл существовать и улучшало условия быта. А также, кхм, избавляло от задолженностей.       Кавех почувствовал что аль-Хайтам снова затрагивает даже такой вопрос с исключительно прагматичной точки зрения, будто бы говоря прямо «Моя жизнь целостна. Твоё появление в ней со своей меткой родства скорее всего бесполезно. Тем более, много ли ты пользы Сумеру приносишь?..» В иной день, не зная о таком переплетающем их совпадении, Кавех бы снова упрекнул его. «Как можно быть таким прагматиком? Как можно склонять каждую чёртову тему к этому?»       — Опять ты за своё. — Сейчас Кавех ни капли не возмущался. Он прошептал это с милосердной снисходительностью, лишь складывает руки на груди, чувствуя, что посекундно пьянеет без алкоголя. Проноситься совершенно новая мысль о его соседе: «может, он не так уж и плох?»       Осознание собственного соулмейтства с ним подарило ему некоторую терпимость. К сожалению или к счастью.       — Разве не всё жизни, в конце всех концов, сводится к этому? — Аль-Хайтам даже поворачивается к собеседнику, чувствуя, что его мыслям, противоречащих позициям собеседника, нет привычного отпора. — Побеждают и выживают в итоге только лишь те, кто обеспечивает себя максимальным комфортом и кто умеет выжимать из этой жизни максимальную выгоду. Остальные люди обречены быть не то вторичной фоновой иллюстрацией, не то страдающим обманутым меньшинством, вечно ищущим помощи. Или погибели. Разве не так?       — Ты же знаешь уже, что я на этот счёт думаю! — Кавех не прекращает улыбаться, даже слыша то, с чем не может согласиться, с чем не может пойти ни на какой компромисс. И голос его был лишён желания переубедить, лишён злости или непонимания.       Хотелось только переспросить: «Зачем же ты тогда говоришь мне то, с чем я обязательно начну спорить, и то, с чем никогда не буду согласен?…» Но Кавеху будто недоставало воздуха на лишние слова, а общее состояние так дурманило и душу, и сознание, и тело, заставляя чувствовать себя и лучше и хуже в одночасье.       — Да, я более, чем хорошо знаю твоё мнение. — вторит тот, снова берясь за свою книгу, будто бы никак не был удивлён внезапно найденному соулмейту. — Кстати ты берёшься за новый проект?       Тема внезапно меняется. Кавех думает, что аль-Хайтаму непривычно пока думать и говорить на такую тему. Всё-таки, он не имел настоящих друзей, мало говорил, не считая полемик среди учёных — немудрено, что такой человек будет находиться в неуюной обстановке сталкиваясь с тем, с чем не сталкивался ранее, не так ли? По крайне мере, Кавех был уверен в этом, стараясь понять и принять другого, каким тот был. Помочь в общении, если то возможно.       — Да, надеюсь не задержусь, я бы хотел закончить побыстрее его. — Кавех начал чувствовать себя раскрепощённее, — Рассказать тебе о том, что планирую делать? Учитывая те знания из капсулы я планировал добавить для черте-…       — То есть ты собираешься опять шуметь? — Кавеха перебивают слишком резко, аль-Хайтам даже не поднимает взгляда, в котором, как и в речи, читалась какая-то свинцовая тяжесть, — Я не хотел бы снова спать в наушниках, откровенно говорю. Последние пару дней от тебя был один только хаос.       — Хорошо, я постараюсь быть аккуратнее, — «Может, он сильно устал?» — Честно, просто…       — Каждый раз такое говоришь. — «Сильно устал от меня?..»       Аль-Хайтам отрезает. Показывает всем видом, что разговаривать на сегодня со своим соулмейтом больше не желает и Кавех это понимает, сожалея. Снова оставляя после слов в воздухе тяжесть. Снова не давая сказать ни слова супротив его.       И, почему-то, Кавех чувствует свою вину. Дурманяще пьяный флёр сейчас со всей силы ударяет его поддых, но едва ли протрезвляя, скорее путая сознание в ещё более узловатый клубок мыслей, как на вилку наматывается паста перед поглощением. И, невольно, будучи в заложниках своего перевозбуждения от новостей за пару дней, он начинает задумываться о том, сколько мог доставлять хлопот аль-Хайтаму за всё это время. И вслед за отрицанием любой своей вины перед ним, сугробом наваливается грусть от, казалось бы простого диалога…       В тот день Кавех не притрагивался к своей работе. Не выпил ни одной чашки кофе. Но вечером лёг спать гораздо раньше обычного и спал крепче, отчего его задевало ощущение, будто он проспал несколько дней.