Вивисекция

      — Открой дверь!       Капли ливня неприятно скатывались по лицу, стекали с заострённых кончиков потемневших прядей, впитывались в одежду, омрачая пёстрые ткани. Несколько росинок застряли на ресницах, другие поминутно стекали с кончика носа. Кавех стучит кулаком по мокрой двери несколько раз и эти удары ощущается гораздо неприятнее из-за влажности древесины, а стук почти не издаёт привычного нужного звонкого звука. Никто не открывал. Но свет в одном из окошек их же дома продолжал тепло гореть. Издеваясь. Дразня. Маня. Возвращаясь в тот долгий день домой, меньше всего ожидаешь такого эпилога.       — Хайтам! Да, открывай ты уже! — Кавех тщетно выкрикивает, прямо в сияющий зелёный витраж.       Жизнь казалась слишком странной чередой неудач, будто кто-то со стороны ставил подножки. А поливало как из ведра, словно бы сами океаниды обрушили свой потаённый старый гнев на всю нацию мудрости, что было иронично, зная, что некто из семьи Кавеха были мигрантами из Фонтейна. Что ещё ироничнее, Кавех был бы уверен, что будь бы здесь Сайно, то он рассказал очередной анекдот: «В Инадзуме пошёл дождь из головастиков — фонтейновские туристы стояли, разинув рты».       И именно в этот день ключей не оказалось в кармане… Может, пока сходить пока в «Пуспу» или завернуть на Большой Базар просто высохнуть? Кавеху думалось, что проще дождаться, когда эта зелёная плесень обратит уже внимание. Наверное, он снова в наушниках?..       В тот будний день ливень был силён и, при этом, как назло казалось, что он становится только сильнее. Крупные капли становились быстрее и резали как стена из падающих стрел. Даже будучи большим романтиком находиться и секунду дольше на улице казалось подобным пытке. Быстро вдыхая и выдыхая ломтики жидкого воздуха, Кавех одной рукой тщетно прикрывает макушку Мехраком, крепко держась за этот «чемодан», что всё равно не спасало, а второй рукой тянулся к светящему окошку, чтобы постучать по нему. И даже хрустальные звуки, достаточно громкие, подобные случайно попавшему кусочку града по стеклу, не помогли. Может, с аль-Хайтамом что-то случилось за это время? Кавеху стоит переживать за него?..       Он стучит ногой последний раз по дверце и, грустно понимает, что ничего не остаётся кроме как ждать у порога, созерцать мокрую улицу и надеяться что никто не заметит знаменитого архитектора стоящего у запертой двери вот так, подобно бездомному. И даже под козырьком, под небольшим отвесом над порогом, было всё одно — холодно и мокро. К счастью лишь, жители Сумеру были достаточно разумны, чтобы оставаться в такой шторм дома, а некоторые заведения и лавочки даже приняли мудрое решение закрыться пораньше. Никого кроме парочки несчастных патрульных из бригады тридцати, которым не повезло выходить на смену именно в тот день. Так что, вопреки переживаниям, никто не заметил тем вечером Кавеха, печально стоящего как брошенный легкомысленными хозяевами котёнок.       Он почти закрывает глаза, накатывает сонливость. Время растягивается, часы текут, как плотная карамель льётся с ложки. Щебет капель, падающих в лужи превращается в однообразный фон, сливающийся с басом ураганных порывов и шумом кудрей крон. В какой-то момент Кавех так привыкает к прилипшей одежде, похолодевшим пальцам и морозу по ногам, что даже не замечает, как погружается в ожидание, как в транс, а часть мыслей, в тщетной и неосознанной попытке отвлечься, неизбежно воссоздавала образ прекрасной чашки кофе. Вкусный. Наверное какой-нибудь крепкий. Может быть, с добавлением корицы или с ложкой сахара — Кавех, весь дрожа, думал, что вот такого ему сейчас очень не хватало. Даже невольно улыбнулся на миг, как смущённый собственными желаниями, будто бы запретными. Ограниченный и в мыслях, и в действиях, такие отвлечённые думы ощущались как бы полотном из закатного света греющего спину солнца, неярким, но тёплым, прощающимся и ускользающим в сумерки.       — М? Кажется, я забыл потушить лампу. — За спиной пронеслись приглушённые шлепки по лужам. Сапоги аль-Хайтама.       Как можно было оставлять горящей лампу и так легкомысленно уходить?! О чём только он думает, но… Главное вернулся! Кавех, если бы не был так продут, накричал бы на соседа, сказал бы вообще всё, что думает, но сейчас, когда любые его приоритеты и ценности стремительно падали в весе перед возможностью наконец-то просохнуть, подобно тому, как голодные пренебрегают любыми своими вкусовыми предпочтениями. Он был просто благодарен, что он явился, и, если говорить прямо, в таком состоянии сложно тратить энергию на злобу. Впрочем, на любую речь тоже. Тогда ему бы любое слово далось бы с трудом. Да и был ли смысл ругаться, если аль-Хайтам не знал, что Кавех тут ждёт?..       Кавех чувствует искрящуюся крупицу радости когда видит как аль-Хайтам достаёт свой ключ, когда он ждёт подле него и, наконец-то, открывает. Из дома сразу веет хорошим теплом и внутри кажется уютнее, чем прежде. Худшее кажется позади. Сердце словно переворачивается пару раз.       — Заходи быстрее. Ветер в дом задувает сильный. — серьёзным и усталым тоном говорит аль-Хайтам.       Кавех послушно и спешно ползёт внутрь, щедро капая на ковёр и пол, всё ещё будучи в состоянии какой-то слабой тряски. Глаза не сразу привыкают к жёлто-зелёным краскам, сопровождающие большую часть помещений Сумеру изнутри, и тёплому свечению. Кавех поворачивает голову и действительно видит, что на одном столе горит забытая лампа, где-то из кабинета Хайтама...       Ветер, значит?..

****

      Сны Кавеха, проявившиеся с исчезновением терминалов Акаши, всегда отличались яркостью, небывалой и непонятной для многих. Он видел те моменты, что наиболее впечатляли его в каких-то гиперболизированных и театрально вычурных образах, притом переживал во снах те же эмоции, что испытал бы наяву, если не обострённее. И, как бы всё ни было странно, Кавех переживал этот артистизм абстракций всегда реалистично, и он редко видел осознанные сны, хотя сейчас он якобы был в одном из таких. В ту секунду он видел как всё ещё лежит в своей комнате, пока солнце ещё не поднялось. Который точно час? Он не знает. Но темно. И жарко. Нет, точнее, холодно. Жарко и холодно. И больно. И тяжело. И никак не подняться. В глазах какие-то странные летают мушки.       Снова ли ему не проснуться? Нет, он не спит.       Кавех хочет повернуться на другой бок, хотя бы приподняться, но каждое движение даётся с ужасным трудом, будто его сковали в металл или будто утянуло в трясину из дёгтя и тины, отчего тот решает не двигаться. Застывает, больше не дёргается, не крутит головой. И снова закрывает совершенно сухие глаза, которые никак не протереть непослушными руками. Рассчитывает поспать ещё немного, а потом проснуться в более хорошем духе и закончить побыстрее новый заказ, но сегодняшнее чудное состояние едва ли даёт право на это.       Чувство времени потерялось. Самочувствие стало только хуже. Из комнаты слышно, как аккуратно и неспешно ходит аль-Хайтам, как приглушённо кипит ожившая улица. Звуки теперь казались невыносимо громкими, словно все источники шума были усилены и собраны у его ушей. Кавех открывает глаза и в лицо сразу бьёт жгучий свет, невыносимо яркий и веки закрываются вновь сами.       Кавех всё ещё не мог подвинуться. Сдавливает свои любые звуки. Лежал как белая тряпичная кукла. Усилий, притом немалых, хватило только чтобы неспешно потянуть руку и укрыть плечи одеялом, укутаться посильнее — и он вновь ощутил чугунную тяжесть истощения. Нет сил чтобы что-то сделать. Кавех пытается снова уснуть, чтобы не чувствовать этот жуткий озноб, чтобы забыться, но, как назло не получается. Хочется позвать кого-нибудь, хотя бы просто побыть рядом, или даже немного посидеть у края постели… А как только это желание проскальзывает в его голове, он слышит звук закрывающейся двери и скрежет ключей об скважину замка. Нет, звать некого — он один. Не в состоянии даже присесть.       Кавех пытается хотя бы отдохнуть, раз положение другого выбора не оставляет, но эта странная гуляющая, ломающая мышцы боль, эта лихорадка заставляют внимать им. И только им. Они рвут его дыхание, они высекают из горла тонкие и слабые стоны, они скребутся на внутренней стороне груди и заставляют дрожать плечи. Но Кавех засыпает снова. Закрывает глаза. Пытается дышать глубже. Медленее. Хочет снова видеть сны, даже если под высокой температурой они кажутся дурнее, не давая сладости отдыха.       Новая дремота проскальзывает невесомо, касается его, как проводит пером по щеке. Кавех будто бы лишь переместился во времени вперёд, не засыпая по-настоящему. Проснувшись во второй раз за день, сознание Кавеха немного проясняется. Он понимает, что простужен. До этого спутанное сознание уже начало рисовать ему куда более худшее положение дел, если вовсе давало понять что-то вокруг. Но, понимая настоящее положение дел, выдыхает, будучи более спокойным. И приводя хотя бы свой разум в относительный и шаткий порядок, Кавех снова сталкивается с проблемой — хочется воды. О еде он не думал. Пропал аппетит, да и желудок отдавался так неприятно, будто бы он проглотил кусок сливочного масла натощак. Хочется всего один стакан. Хотя бы глоток. Слишком сухо. Язык, дёсна, щёки изнутри кажутся иссушенными.       Он долго пытается игнорировать жажду. Лежал неподвижно, в полудрёме, в спутанном сознании. Даже надеялся, что вся боль и все его потребности сами исчезнут как-нибудь. Лежал час. Другой. Нужно как-то встать, взять воды, иначе его боль станет только сильнее. Снова пересиливает свою мышечную слабость. Поворачивает шею. Затем, медленно, сгибает локоть, упирается рукой. Другой рукой. Отталкивается, тянется встать. Не вышло. Тогда он даёт себе минуту-другую отдыха. Немного. Кавех поворачивается торсом, потягивается одной рукой за край кровати, пытается вытолкнуть самого себя. Уже немного получается — он повернулся набок. Теперь, тащит свои же ноги к краю, сгибая колени, едва не роняя одеяло. В неспешном темпе выходит лучше. Уже получается сесть у края, сутулясь, так грустно свесив голову и спутанные локоны       Дыхание быстро сбивается. Быстро выравнивается.       Когда Кавех встаёт, то чувствует себя лучше. На секунду. А затем шатается, едва делая шаги, чуть ли не сваливается, спотыкаясь на ровном месте, но, каким-то образом, удерживает равновесие, будто бы что-то извне оберегло его от того, чтобы ещё и приложиться головой о близ стоящую тумбочку, прозвучавшим бы финальным аккордом в мутном состоянии. Ноги как желе из слаймов. Тогда он упирается об стенку рукой, как хватался бы за перила крутой лестницы. И по ощущением будто бы спускался, рискуя упасть головой вперёд в любой момент.       Вода была на месте. Самое главное что она есть и что до неё было в принципе возможно дойти. Кувшин воды трясётся в руке, не проливаясь, стакан держать сложнее, он трясётся в руке, и тут вода уже чуть не выплёскивается. Кавех придерживает второй рукой и только так способен попить. Со студёными глотками, отдававшими холодом изнутри обезвоживание проходит и даже жар не кажется таким же сдавливающим, а слабость, на жалкие несколько секунд отступила, дав почувствовать себя лучше и стоять прямо с уверенностью в том, что Кавеху не грозило пасть в голодный обморок. Маленькая победа с которой можно возвращаться отдыхать, ковылять обратно. Теперь, когда боль почти не порабощала разума, но, притом ещё не давала выздороветь до конца, неизбежно приходила скука.       Кавех, только чувствуя, что способен двигаться, только чувствуя простуда дала ему возможность вставать с постели, первым делом он садится за план нового проекта. Когда работа или состояние назидательно требует перерыва, то берёт в руки книги. Читает, пока не устаёт и от этого. Но хотя бы хватает усилий свернуться поудобнее клубочком и проспать дольше, быстрее провожая часы и лучше, крепче засыпая

****

      Со временем становится лучше. Болезнь, будучи бесконечно неприятной и напугавшей поначалу, к великой удаче, оказывается легко перенесённой Кавехом. Он не чувствует ужасного жара, возвращается аппетит. Скоро всё будет хорошо. Но он чувствовал себя так будто бы совершенно выпал из колеи своих путанных распорядков. За всё это время Кавех ни с кем не обмолвился и словом. Всё ещё не записал никуда все те знания, данные ему из капсулы, как рассчитывал. Казалось, за пару дней постельного режима, он пропустил несколько лет жизни и нужно срочно что-то навёрстывать. Даже не зная, что же конкретно.       Он укладывает волосы, они снова выглядят красиво. Одежда тоже как и прежде опрятна. Больше никакой слабости не было и его походка больше не напоминала хромую вьючную лошадь, набитую припасами до хруста хребта. О перенесённой простуде напоминало только незначительная усталость. Он чувствовал себя здоровым, собой. Можно было снова выходить в свет.       Сегодня видеть Хайтама было немного… Тревожно. К удивлению. Кавех испытывал что-то странное, когда видел его. Будто боялся. Но он соскучился по нему за несколько дней, а голод по общению заставил по-ностальгически тепло переваривать воспоминания о его язвительном яде, о его попытках поменить мнение Кавеха по ряду бессмысленных вопросах, о спорах, которые он начинал, прекрасно зная о том, что закончится это только криками. Хайтам будто бы выискивал повода выводить Кавеха на эмоции, чтобы потом быть ими же обиженным, становясь удобной жертвой, попадая под удар. Но Кавех не хотел бы верить, что это так. Какой был бы смысл так измываться над собственным соулмейтом? Дело было в его дурной социализации и неразвитой эмпатии. Но даже так он чувствовал какую-то грусть от того, что его соулмейт не было слышно за последние пару дней. Да, они всегда жили достаточно сепарировано, в двух разных мирах, связанных тонким мостиком в виде общности места и арендной платы. И новой метки, на которую Хайтам почти не обращал внимания, как будто бы она уже стёрлась с его рук. Кавех отчасти искренне верил, что наличие одинаковой метки скрепило бы их, хотя бы подружила, как когда-то ранее. Но его даже не было рядом. То ли по незнанию от того, что было с Кавехом, то ли от занятости.       Притом Кавех проболел… тихо. Он ни разу не просил помощи у аль-Хайтама. И аль-Хайтам ни разу не спрашивал с него. Оба пробыли в одиночестве, хоть и находясь друг к другу ближе всего. И едва ли заметили этого, как ни странно. Кавех искал крупицы сил, чтобы помогать самому себе и был cлишком сосредоточен. А что делал и о чём думал Хайтам? Кавеху сложно предположить, был ли тот тогда рад наконец-то наступившей тишине, или он просто не знал как подступиться к нему, как больному? Кавех не думал, что у Хайтама было шибко много опыта по заботе об окружающих или вовсе был опыт помощи другим — просто не такой человек. Наверное, это всё его противовес взамен блестящей эрудированности и острого ума. У всех есть то, в чём они плохи: одни плохи в расчётах, другие в лирике, третьи просто плохо запоминают, сосредоточиваются и прокрастинируют. Хайтам — не богоподобное исключение. Он совершенно не хочет понимать общения и взаимодействия людей — лишь одна из его зеркальных граней.       Кавех не понимает, что чувствует.       Сейчас он проходит мимо Хайтама, снова погружённого в чтение, закинувшего ногу на ногу, и, подобно ему же, не говорит ни слова. Это ощущалось неправильно. Фарузан же говорила, что им нужно больше нормально общаться? Но, хоть Кавех и чувствовал, что должен помочь общаться сейчас не хотелось. Точнее, не хотелось не общаться, а снова тянуть за собой диалог, выуживать слова, терпеть его индивидуализм раз за разом. Кавех бросает взгляд на фигуру соседа. В туманном алом взгляде была, прежде всего, безнадёжная грусть. Как тогда же, когда они поссорились и разорвали дружбу в тот давний пыльный день. Меланхолия. Неудобство. Неловкая попытка что-то крикнуть ему. Сказать хотя бы слова. «Здравствуй!» — Дрожь по спине и песок в горле. «Я скоро буду!» — Сказать ничего не получилось. Будто лишили воздуха. Будто терновник теперь не у него на запястье, одним рисунком, а пророс в самих лёгких, трогался в гортани, кололся об кровоточащий зудящий язык и наждачкой царапал дёсна. И это ощущалось прежде всего его виной, Кавеха, за то, что не поддерживает диалога. Они же должны были поговорить и Кавех не смог заставить себя выдавить и слово.       Он нерешительно тянется к дверной ручке. Ещё раз оборачивается. И только когда дверь скрипит, издавая выбивающийся из тихой гаммы звук, аль-Хайтам быстро поднимает взгляд. Неожиданно. Хищно. Подобный каменному несгибаемому монументу, грозно промелькнувшего своим пиком в туманной глади горизонта. Красивые в своей жестокой беспристрастности глаза встречают тлеющий огонёк напротив, карминовое пятно со светлыми вкраплениями. Кавех глядит в ответ. Ему казалось что Хайтам что-то сказать хочет. Ждёт. Даже проверяет карман, ключ на месте. Он сам хочет что-то ему сказать, рот открывается, набирает немного воздуха и бледные губы смыкаются сразу же, пленив любые слова. Кавех всё стоит недвижимо, ожидая того, что хотел бы Хайтам сказать, смотрит в ответ и часто моргает. Но он нет. Хайтам опускает глаза. Этот сухарь не произносит ни слова, не выдавливает даже уставшего выдоха, лишает возможности видеть и его щедрое разочарование, и его скупую похвалу. А потом роняет совершенно пустой взгляд в буквы, делает вид, что даже не заметил выходящего Кавеха.       Глаза у людей, у прочих живых существ, двигаются бесшумно. Более чем очевидно, что это так. Но Кавеху казалось, что взгляд Хайтама был способен пугать также, как всех пугают резкие, громкие звуки, заставляющие срабатывать все инстинкты. Если бы у этого грязно-лиственного блеска был звук, то это было бы шумом падающего валуна об скалистую подошву гор, разревевшегося яростным эхом. Это был бы расчётливый и въедавшийся в уши звон монеты в палатах ростовщиков, вовсе не азартный. Это был бы лязг разбитой тарелки, — точнее, нет! — лязг от целого буфета посуды, брошенной ниц в одночасье. А какие речи сопровождались под конвоем такого строгого, громкого взора от такого тихого человека… Эти все разговоры с аль-Хайтамом, если говорить без страха, честно, сводили либо к тому, чтобы бить словами в ответ, либо к тому, чтобы избегать диалогов, что получалось даже паршивее первого варианта — просто так не сбежать с того места, где живёшь. С кем повязан по терновнику.       Бей или беги! Иначе тебя раскрошит целый целый град дребезжащих осколков, разбитых и точенных не хуже мечей. Если ты уже не расцарапан.