Вивисекция

      Академия часто сравнивает учеников с растениями. Это негласная традиция ещё от учёных Амурты, известная всем. Самых заурядных, троечников, не выделяющихся, сравнивают с «мятой» и «цветками-сахарками». Заносчивые учёные и мудрецы, провожающие свои короткие и седые года за книжной пылью, жадно искали среди учащихся «падисары» и «розы», редких и «гениальных», как алмазы среди гальки, как золотые самородки в горной белой речушке. Но и самые мудрые из мудрейших не догадывались, что, в отличие от растений, ученик, прозванный «цветком-сахарком», вполне может стать «падисарой» в будущем, развиваясь и создавая себя самого почти с нуля. И не всегда «мята» получает шансы и поддержку на становление расхваленной «розой». Да и не будет ли для, например, повара ценнее цветок-сахарок, нежели несъедобные сорта самых чарующих роз, пусть те и будут бесконечно красивы, ароматны? И далеко не для всех рецептов нужны капризные южные падисары, не так ли?       Кавех не рождался столь сочувствующим и чутким человеком. Никто не рождается настолько эмпатичным. Особенно, когда эмпатия причиняет физическую боль, пусть и притупленную в стократ. Потому что эта черта — прежде всего навык. Приобретённое, не врождённое. Как и приобретается, вопреки предубеждениям, настоящее мастерство в любом умении. Умение замечать за людьми подобные изменения — своего рода мастерство, зависящее прежде всего от желания обращать внимание на кого-то, помимо себя. Потому ему сложно было пытаться не вникать в то, что происходило между ним и соулмейтом. Не замечать какой-то отрешённости. Эта череда ссор, череда молчаливых вечеров, череда недомолвок. Кавех будто бы жил с какой-то бионической куклой, выполняющей обязанности секретаря, мимикрирующей под деловитого человека, но ему казалось, что даже кукла была бы чуть человечнее и поживее. Оставалось бесконечно спрашивать, сотрясая собственные нервные клетки — почему это его соулмейт? Он мог находится в одной комнате с Хайтамом, пересекаться с ним взглядами и, если они не ссорились из-за какой-то неурядицы или нарочно купленного ужасного декора, то оба могли смотреть друг на друга и… молчать. Словно бы Хайтам хотел что-то сказать но передумывал и тут же отворачивался, оставляя второго в недоумении. Будто бы он так сообщал прямо, не нарушая той разрушительной тишины: «Ты слишком глуп чтобы понять и согласиться со мной».       Кавеха гложило ощущение что всё идёт не так. Нет сил даже записать всё то, чему его научила капсула — он как будто бы забыл про неё и посему боялся, что знания выветрятся со временем. Гложило непонимание, болезненно обсасывало, как кость, пока дурные мысли прокрадывались в голову и спешно кишели червеобразной тёмной массой, извиваясь в долгих и мучительных вальсах. Желание что-то делать сталкивалось с невозможностью увидеть иные варианты, приводящее к тому, что проще и ближе всего описывается как «нервный срыв». Странно находить себя в упадочном состоянии, когда всё, вроде бы, хорошо, но закрывающим себе рот руками, желая, чтоб твои всхлипы были никому не слышны, не так ли?       Кавех решает, что нужно сдаться на некоторое время, иначе он сам не выдержит. Он и так едва успел завершить проект, который всё откладывался. Даже неплохо выручил моры с него, хоть что-то хорошее. Ему сложно воспринимать дни как выходные и рабочие дни: его график целиком зависел от количества клиентов и количества работы. Само понятие отпуска стёрлось из его головы, так что Кавех решает, негласно для себя, что конкретно в этот день будет выходной. Но, к несчастью, знаменитый архитектор Сумеру просто не умел отдыхать как-то иначе, кроме как проводя вечера в таверне…       К слову, учёные Ртавахиста на неделе обещали ясную и безоблачную погоду над Сумеру. Обещали растущую луну и прекрасное звёздное небо после наступления сумерек. Но никто из них не мог предположить что целый Сумеру будет свидетелем непредвидимого, хоть и не столь большого, землетрясения. Крайне нетипичного для местной географии. ****       Сухость в горле сдавливает гортань, наступая грубым сапогом, будто бы склеивая сами сонные артерии.       Давно Кавех не чувствовал себя как разложенный пазл. Ещё точнее, как неверно собранный пазл, где детали насильно затолкали друг под друга, едва не сломав кусочки. Будто бы чья-то грубая и своенравная рука желала объединить то несочетаемое, чему не стоило быть вместе. Он касается собственного лба тыльной стороной ладони. Рука неприятно тянется, спазм мгновенно и ревностно покрывает плечо и предплечье. Мышцы заныли. Даже такое, с физической точки зрения незначительное действие, кажется каким-то невыносимо съедающим выносливость, будто бы он успел совершить целый комплекс упражнений и был предан зловещей усталости.       Глаза раскрыть так же тяжело, как это было, когда он болел, не учитывая пустоту в животе. Сами глазные яблоки казались высушенными, потяжелевшими. Но Кавех видит без изъянов. В изумрудных и золотых свечениях, в кротких узорах древесины он узнаёт «свой» дом. Узоры на досках. Витраж. Лёгкий пряный аромат, словно рядом была мнимая еда, вроде мяса под одеялом из специй и зелени. А рядом проясняются безмолвные и поджатые черты его соседа. Аль-Хайтам снова был укутан чтением и, вероятно, не слышал через наушники. Затем Хайтам сверкает глазами и, не теряя лица, замечает, что Кавех больше не спит. Смотрит, как наблюдает, не выражая эмоций. Как, впрочем, и всегда. Но сегодня, почему-то, Кавеху показалось, что аль-Хайтам, пусть и с теми же сухими, отстранёнными донельзя манерами, острыми штрихами был какой-то… Красивый. Эта молчаливость казалась какой-то возвышенной, прекрасной, благоразумной. Ранее он едва ли мог это замечать, насколько красиво тот выглядит. Возникло странное желание, вспыхнувшее в голове жалкой спичкой — наполнить листки черновиков набросками с его профилем, вместо того, чтобы наконец записать знания из капсулы. Словно Кавеха заставило что-то тянуться к нему. И когда его зрачки безжалостно замерли на Кавехе, тот даже заволновался, чувствуя теснение.       — Может расскажешь как дошёл до такого?       Красивый образ Хайтама развеялся. Остыл, как забытая чашка кофе, стремительно терявшего весь аромат. Но даже такой кофе стоило допивать. Каким будет на язык такой напиток? С привкусом досады. Досады для Кавеха, который, будто внезапно, осознаёт до конца, что, вообще-то, сейчас без памяти валяется на диване, не понимая, что происходит. Свисающая с дивана рука вовсе неприятно затекла. И первый вопрос, который он слышит звучит прежде всего претенциозно к его положению. Без сочувствия, без интереса. Давя.       — До чего такого? — он начал говорить почти застенчиво, но затем нашёл силы по-настоящему огрызнуться — Ты на что мне тут намекаешь?       Хоть Кавех, так-то лежащий в не самом выгодном положении, и пытался набивать цену своим словам, выискивая защиту через нападение, но его сердце неуютно ёкнуло — он и правда не знал в чём дело и почему он тут. И если бы он не знал замашек Хайтама лучше алфавита, склонного давить без предупреждений, то не стал бы пытаться «кусаться» словами       — Гм. Ты правда не помнишь или юлишь от собственной же неловкости? — В его голосе вальсировала и насмешка и снисходительная пренебрежение. — В любом случае скажу, что выглядит это у тебя изрядно плохо.       Кавех привстаёт, быстро, но с трудом присаживается чувствуя тяжесть в спине, чувствуя, как голову неприятно отрывать от дивана, и даже сжимает кулаки, раздражённо наклоняясь вперёд несмотря на усталость по всему телу       — Ты вроде учился на даршане семиотики, должен даже понимать что-то в языкознании, — Кавех недовольно фыркает, — Но как-то ничего щедрее таких «комплиментов» от тебя за все года не слышно.       — Благо хоть ты у нас благочестиво оправдываешь свой даршан: строишь не пойми что.       Кавех улавливает дурной намёк и искоса пронзает Хайтама алым блеском глаз, уже проснувшись от той странной дремоты. Он пытается глядеть так, будто мог бы активировать внезапно пробудившиеся силы телекинеза и обрушить на макушку оппоненту что-нибудь потяжелее. Но разозлённого Кавеха сложно было воспринимать серьёзно, даже при всём уважении к нему.       — Ставишь под сомнения мои умения? Конечно! Ну, конечно же! Ты никогда не мог оценить эстетичность моих проектов, но раз так, то хоть промолчал бы!       Хайтам кривит края губ.       — «Эстетичность»? Видимо, перебрав вина, ты действительно ничего не сохранил в памяти. — Кавех не угадал, раз он говорил так, — Я говорю что ни на есть буквально, говоря «строишь».       — Что я мог построить, Хайтам? — Кавех коситься, позволяя себе ноту справедливого высокомерия, и, как-то победно разводя руки, пожимает плечами, — Мне явно было плохо и сейчас не лучше, если тебе не заметно!       — Видимо, не так уж и плохо тебе было, и не так сильно ты тогда болел, раз ты пошёл сотрясать город, пересоздав робота.       Кавех оборачивается в недоумении, выражая полное неверие. Щуриться будто пытается разглядеть силуэты в песчаной буре.       — Робота? Э? Те неподъёмные механизмы времён Войны Архонтов что ль? — Кавех давиться улыбкой, спрашивая, но сразу же переживает, что его лицо слишком глупо выглядит.       — Ты откуда-то вытащил металлолом, оставшийся от преступного провалившегося проекта Академии и воссоздал его снова, почти в первозданном виде. Ночью все были свидетелями какой-то вибрации от земли. Списали на короткое движение тектонических плит.       Кавеха ударило током. В очередной раз, поражает. Помяло. Разложило. Расстелило. Давя. Колотит. Кавех даже думает, украдкой, с опаской, о том, что пора бы спешно покидать город — наверняка он крупно опозорился! Уезжать либо на запад, где его забудут как юродивого за пазухой покойного Дешрета, либо немного севернее, в земли гидро архонта, как странно бы то ни звучало, на историческую родину.       Не говоря ни слова, Хайтам мог легко заметить как тонкая фигура как-то странно, тяжело покачивается и замирает в хрупком ожидании, а плечи замерли, как окоченевшие у покойника. Кавех начал виновато отводить взгляд, не знал куда глядеть, притом что закрыть побелевшие глаза во всех смыслах не получалось, как и не получалось, как ни старайся, взглянуть ещё разок на беспристрастного оппонента — страшно. Не минует и доли минуты, как Кави уже поджимает дрожащую нижнюю губу, совершенно по-детски. Всё хочет переспросить поподробнее. Тоже страшно. Страх коротил снова, укрощал нрав и движения. Бил кнутом цирковую зверушку, которая, избитая, попросту боялась пошевелиться перед дрессировщиком-палачом, не то, чтобы прыгнуть через огненный обруч.       Все его вопросы легко предвосхищаются, едва ли успокаивая.       — Можешь не плакаться. Тебя нашли возле махины и разрушенного скалистого склона. Матры оттащили, привели домой и обошлось без каких-либо последствий или ущерба от тебя. Если спрашиваешь, пострадал ли кто-то или ищут ли сейчас власти тебя, то мой ответ отрицательный. Скорее всего. — Хайтам качает головой, вальяжно и властно, — Я не могу тебе достоверно это говорить. Говорю, что преследовать тебя фактически не за что: ты просто в нетрезвом виде случайно собрал кучу металлолома без злых умыслов супротив Академии и Дендро Архонта.       Кавех моргнул несколько раз, теряя лицо и краску.       — Дуракам всегда везёт, не так ли? — на этих словах, Хайтам даже соизволил улыбнуться. — Если не веришь мне или желаешь полюбоваться, то всё ещё можешь сходить прогуляться в ущелье Чинват. Может быть с тебя и желают что-то взыскать       Такие слова по ложечки выедали нервы Кавеха. Но тот понемногу начал вспоминать, с грустью понимая, что аль-Хайтам отнюдь не врёт. Да и даже если бы он хотел соврать, то он не смог выдумать такую историю, просто чтобы причинить Кавеху боль. Тем более, если его ложь будет легко разоблачаемой, то это сделает его уязвимым и выставит в плохом свете. А было бы ох как неловко, если на секретаря Академии падала лишняя тень, мешавшая его планам по спокойной жизни       Перед глазами вспыхнули воспоминания. Пересушенное горло, пересушенные глаза. Виски болят. Неровный шаг. Чуть не спотыкается. Кавеха как будто кинули в песчаную дюну. Закопали, подобно тому как величественные шедевры строений из старинных городов пустыни пожирали барханы, песок и щебень которых хищнически иссушал, но при этом Кавех сегодня ни ногой не в бывшем царстве Дешрета. Ботинки едва не наступали в цветущие лужи ущелья Чинват. Дорога чудом не сталкивала странника с крокодиловыми стаями, который помимо того, что пьян, был, очевидно, и потерян, и грустен. Лишний алкоголь только выдавливал всё накопившееся наружу, притом вовсе не облегчая ношу на сердце. Кавех вспоминает собственное бормотание вслух, но не может вспомнить, что выкрикивал ветру и за что так ругался, держась, чтобы не сорваться. Кавех хмурится, доставая всё новые крошки зыбкой памяти. Он вспоминает место. Каким-то образом добрался до странной пещеры. Дыра посреди толстых лиан и камней привлекла внимание и, казалось, ранее её здесь не было. Не то, чтобы пещеры были редкостью в Сумеру, как раз наоборот. И не то чтобы Кавех думал о том, что ему туда нужно, не то чтобы ждал в такой пещере чего-то хорошего, вроде забытых сокровищ под многоуровневыми загадками. В таком состоянии любому сложно было думать вовсе и было сложно похвастаться какими-либо остроумием или проницательностью.       Воспоминания обрываются. На крамольной мысли проведаться в архонтами забытое место. Шлейф мыслей улетучивается, оставляя жалкую дымку невнятных обрывков памяти. Настолько бледную, что Кавех не мог не сомневаться в истинности своих мыслей. Но чётко помнил весь спектр эмпирического опыта, реконструировал то, что чувствовал. Воздух спёртый, душный, множество труб извергали жаркий пар из пор и трещин, а конструкции, что встречались ему, ленно, неправильно, автономно передвигались, либо вовсе застыли, покрываясь пылью и ржавой железной стружкой. Лёгкий туман, на вид опасный, то ли алый, то ли тёмно-пунцовый. Дышать тут сложнее, чем в мокрых глубинах Авидьи и даже чем в сухих, прожаренных солнцем пустынных подземельях, где древняя пыль и мелкие песчинки забивали нос. Кавех чувствовал, что здесь ему не стоило находиться. И именно поэтому он всё шёл вперёд… Где-то в этом лабиринте труб, винтов, дыма и производственных котельных воспоминания потерялись бесповоротно, пропали иглой в стоге сена…       Прищуренный взгляд аль-Хайтама, равнодушно бдившего за тем, как к горлу товарища подступает паника, был спокойнее греющегося на солнце ящера. Будто запоминал в памяти каждый контур светлой фигуры. И всё таким же удовлетворённо-безмятежным оставался, когда в глазах его собственного соулмейта легко читался настоящий приступ тревоги, будто за все деяния его прошлой ночи его с минуты на минуту казнят. Кавех, в новом приступе безумного волнения, хватается за волосы, чуть скалится и выбегает из дома, едва приходя в себя, на улицу, где только начинал властвовать тусклый рассвет. Наблюдая за тем, как дверь закрывается, Хайтам усмехается и вдруг, с характерным для бумаги глухим хлопком, закрывает ту книгу, что читал до этого. Мираж без оазиса. ****       С красивым и шумным Сумеру, бестолково людным, соседствует такое ущелье, как возле блистательных промышленных заводов растут отходы и свалки. Чинват — огромная яма из тины в пресной воде. И крайне активных крокодилов, ныне распуганных грубыми и тёмными силуэтами гиганта, возле разверженной дыры, заваленных камнями. Рука и голова, порождения безумной инженерной мысли, лежали средь водянистой почвы, среди придавленных кустов и травы — следы падения такой техники. Обрамлённый фиолетовым, чёрным и красным, сотворённый в инадзумском стиле, словно израненный в тоске и глубокой любви по тамошней земле, робот небрежно лежал среди больших соцветий белых цветков, иноземных, точно человек, что решил отдохнуть на привале. Машина, безликая, но, одновременно, как бы нет, будто была просто в глубоком сне. Пусть и было очевидно что у роботов да кукол нет снов, нет души и сердца, может, в Тейвате и заводились исключения?..       Фарузан, скрестив руки, обсуждала что-то с Сайно как раз около действительных обломков робота. Профессор, обладающая знаниями инженерии не хуже сливок Кшахревара, была приглашена как консультант. Нужно было куда-то убрать поломанную машину, выкинутую в природную среду и придумать, как перетащить гигантические куски механизма обратно в катакомбы, иначе бы они просто загрязняли экологию биома. Где бы тем не назначалось покоиться вместе с погибшими чаяниями тех, для кого это их воздвигали в пыльном и забытом прошлом, но в сыром разломе им не самое подходящее место.       Однако, выискивая свободное время для сплетен, Фарузан, в искренне бабушкиной манере начала что-то причитать да рассказывать Сайно, уже подуставшего, но не отказывающегося от разговора с Фарузан. Разговор о массе конструкции и средствах на перенос быстро свернул в совершенно иную колею:       — …Смотрю я значит в тот кабинет, украдкой, само собой, из уголочка, ниже травы, а тут на те! Сидят, обсуждают чью-то научную работу, так серьёзно говорят, что наблюдения ведутся удачно. Бу-бу-бу… Их тема, я уж уверенна, навязана переменчивой модой, будто бы из той вовсе вытекают какие-то знания! Всё хвастаются: «нашли пригодный тестовый субъект», «процесс идёт успешно», «одобряем финансирование далее»… Они там над мышкой опыт проводят что ли? Обычно такими опытами студентишки балуется, а те живодёрствуют что ли, да за зарплату? Абсурд. А мне? А у меня «устаревшие темы изучения»! Поверить не могу, что моей главной бедой станет попытка добиться хоть какой-то помощи от верхов Академии и хоть какого-то освещения выбранных мною тем…       Сайно немного помолчал, всё ещё с грустным безмолвием смотря то на Фарузан, то на обломки, то в раздолья ущелья. Затем всё-таки делает глубокий вдох и произносит с совершенно железной интонацией:       — Они, наверное, считают, что с твоих научных тем песок сыпется.       Фарузан принимает шутку буквально и невозмутимо продолжает:       — Вот-вот! Они мне твердят, как молитву: это не область исследований Хараватата! Что у них за самоуверенность? Я бы сравнила их с высокомерием учёных Вахуманы. Те тоже всё воркуют: «присоединяйтесь к нам, наш даршан самый актуальный», а потом берут кого ни попадя в слепой попытке переплюнуть численность студентов Амурты, которая там всегда рекордно высока! Сайно, честное слово, я право не знаю куда наша благородная Академия катиться. Мне кажется она не переменилась и, столетие спустя, лишь стала черствее…       Сайно почти послушно кивал, не выражая несогласия, а затем его взгляд стал каким-то нечитаемым, но напряжённым. Как у сторожевой собаки, заслышавшей звуки за дверью. Идёт ли кто? Да, идёт. Светлый образ пробирается через влажные пластины зелёных кустов, стараясь обходить лужи. Сайно узнаёт Кавеха в своей «грации». Он появился так внезапно, что с небес свалился. Вместе с его суетливым приходом сразу стало шумно, а природа стала тише: цикады, шёпоты листьев и лёгкие потоки воды умолкли перед ним, словно свита заканчивает свои шорохи и сплетни, когда видит приходящую к ним царскую фигуру, чьим речам суждено заглушать любых придворных полемистов. Даже если Кави и не выглядел так уж царственно, но, пусть и истощённый бесконечной хваткой тревог, едва выдерживающий и одного софиста в своём доме, пусть и запыхавшийся, от него всё равно манило необъяснимой аурой, приковывающей внимание и симпатии.       Только мазнув взглядом по Сайно, Фарузан и огромным остаткам доломанного механоида, бледняя при виде Махаматры, Кавех старательно и тщетно, выпрямляясь, стряхивает с себя остатки усталости.       — Сколь... ко?..       Вдох. Выдох.       Тяжёлое дыхание от бега всё липнет. Перекрывая и затыкая. В ответ Фарузан и Сайно лишь вопросительно переглядываются, не успев поприветствовать виновника торжества, не сразу понимая в чём же дело.       — Сколь-ко я… — снова рваный вдох, по слогам, — Сколь-ко… я дол-жен?..       — Ты о чём, Кави?       Кавех хватается за грудь, делает ещё пару вдохов, чуть приходит в себя, и снова переспрашивает, тараторит:       — Сколько мне нужно возмещать? — На этих словах Кавех закрывает глаза и жестом указывает на спящего механоида. Как жмуриться перед ударом, когда от ожидания больнее, преждевременно.       — Что возмещать? — Фарузан оборачивается, — А, за это то?       — Если ты спрашиваешь о размере штрафа, то его нет. Разве что, были зафиксированы какие-то подземные толчки, но они списаны учёными на слабое «аномальное» землетрясение. — Сайно кивает, — Объяснили, якобы, что подобное землетрясение маловероятно когда-нибудь ещё случиться в ближайшем будущем, дабы предотвратить волнения.       Груз с плеч. Однако, Кавех всё ещё оставался в плену бледной тени на его лице. Профессор Фарузан и Сайно уже знали, значит, знает и кто-то ещё? А что значит «ничто в городе не разрушено»? Одно небольшое смещение земной поверхности и дома без прочного фундамента будут разрушены, не говоря о опасности микротрещин в фасаде, которые могут проявится со временем. Робот же и так внёс свой вклад в «развитие» географии Сумеру, что если чей-то дом рухнет лет через пять и именно по его вине?!..       Его хрустальный взгляд перекатывается. Снова на обломки великолепных размеров машины. И виновато понимает, что даже не помнит, как заставил двигаться… вот это. Тем более не знал, как смог вытащить на поверхность, поскольку такая задача кажется ему сейчас, в здравом уме, невыполнимой. А если ему и сейчас казалась такая миссия безумной, то что же о нём могли подумать тогда?       — Я приношу извинения.       — Пока не за что. Разве что, нужно придумать как это стоит убрать.       Фарузан всплеснула руками, проницательным взглядом замечая, как Кавех грызёт себя от волнения.       — Слушай, мои ученики при полной концентрации не могут собрать простейший двухтактный двигатель. Извинения? Хм, да я в восторге! Ты собрал всё это несмотря на… слегка помутнённое состояние. — она смущается, — Я не должна так говорить и так поощрять подобное, как профессор, конечно, но… Кстати, а разве твой этот аль-Хайтам не рассказал тебе обо всём?       «Твой этот» — Кавех быстро считывает по таким выбранным словам, что до неё уже дошёл слух о том, кто его соулмейт. Тем более она лично не знала секретаря Академии, знала о человеке не больше его имени и должности, чтобы говорить о нём «твой этот», даже в неформальной обстановке. Может, Тигнари посекретничал с Сайно, а Сайно как-то упомянул и ей? Кавех почему-то не чувствовал особой радости, как и особой грусти по этому поводу.       — Ну, частично. Он же ведь тоже в курсе, так?       На слове «частично» Сайно странно сверкнул глазами       — Всего лишь «частично»? Он как бы присутствовал здесь, когда тебя отсюда снимали. — Кавех замялся, прежде всего услышав, что его откуда-то пришлось снимать и так позориться, — То есть он замолчал тебе часть деталей и заставил идти сюда пешком? Насколько помню, ты несколько часов назад пребывал в непробудном сне, а пару дней назад только выздоровел. Это странно. Было бы проще рассказать тебе обо всём, а не гонять туда-обратно.       — Странно ль?       Откровенно говоря, голова Кавеха была забита мыслями о том, насколько плохо он выглядел в глазах других, а не о том, что чужое поведение могло вызывать какое-то недоверие.       — Ну, да. Вы же связанные теперь, не так ли? Почему бы сразу не сказать тебе всё и оставить отдыхать? — Его голос звучал даже грозно, прямо как тогда, когда Кавех беседовал с Тигнари, но статус Махаматры добавлял к словам что-то такое, что вызывало неизбежную невидимую дрожь. — Сначала с лекарствами советуется, а потом гоняет тебя, едва тебе стало получше. Ему так хочется потратиться на фармацевтику ещё раз?       Погодите-ка, лекарства?.. Советовался для него? Либо Хайтам не смог ему их отдать, почему-то, либо же сол-… Кавех решил не переспрашивать. Может, просто не успел? Скорее всего. Вполне, кстати, в его стиле — ничего не сообщать, отмалчиваться, уходить в колючий футляр, а потом вовсе делать вид, что ничего нет, стоило бы проблеме уйти. Кавех думает что, он, наверное, и хотел бы помочь, но, увидев, что ему лучше, решил не вмешиваться с такими запоздалыми непрошеными подарками. Его забота хромает на обе ноги и спотыкается. Но, выходит, хотя бы существует? Не так ли?       Кавех долго молчит в ответ. Учитывая его болтливость, картинка была непривычной. Но на самом деле другой реакции быть и не могло, когда перед ним, ещё не освободившимся до конца от пут болезни, развернулась такая комедия. И осколки машины, воплощённая буффонада, о которой он знать бы не знал, если не лишний бокал вина, лишь подтверждающие все эти небылицы. Кавех не сразу смирился с тем, что и Хайтам, и Фарузан, и Сайно, говорили об одном и том же.       — Ох. — Фарузан решила что надо срочно менять тему, когда не заметила и кровинки на лице Кавеха, — В любом случае, нужные расчёты всех обломков уже замерены. Кави, не хочешь вместе перекусить? Ты вообще кушал сегодня?       — Да, я уже ел. Простите, откажусь. Не переживайте за меня, профессор, — Кавех привирает, помявшись.       На этой ноте Фарузан прощается с обоими, тепло улыбается на прощание, суетливо забирая пару бумаг для отчётов. Тогда же, Кавех тоже мог бы тоже уйти восвояси, вернутся в город подальше от лесных болот, запереться в комнате, но тот остаётся, пусть и чувствуя себя пленником усталости.       Ему нужно поговорить с Сайно, как бы ему не хотелось сбежать.