Вивисекция

      Кавех — это прямая линия. Броская биссектриса средь прочих, притом не способная резать по-настоящему. Соединяющая, не разделяющая. Красная тряпка для быка в руках неопытного тореадора. И крик на пустыре, и клич надежды. И всхлип, и ликование. Он тот громкий звук, что прежде всего пронзает собственные уши. Ревущее безмолвие. Кроткий миг надрыва ломающегося голоса. Кавех — солнечный блик в мрачное утро. Долгожданный проблеск. Светлая канитель.       У Кавеха, как у мастера, золотые руки и золотая голова. А ещё у Кавеха золотое сердце, что в разы больше, чем у многих. Редчайшее трио, расплатой которому пожизненные невезения, долги без конца, выпячивающиеся наружу недостатки и та обжигающая носителя эмоциональность, режущая с плеча, растрачивающая себя. Растрачивающая на то, что таких жертв порой не стоит. Святая решительность в конце концов принесёт прежде всего боль. Святое милосердие сеет наивность и пожинает болезненный стыд. Святая простота одаривает в гнусное наследство беспомощностью.       Эта же беспомощность заставляет говорить. Если излагать конкретнее, выдавливать ком признания, под гнётом странного жара, а Кавех не мог выносить жары долго, высыхал как выброшенный из пруда лотос. Потому, сжимая ладони в подобии кулаков до белых костяшек, говорит Сайно о капсуле знаний, сдаёт самого себя, что, на самом деле давно как планировал. Начал планировать с тех пор, как начал чувствовать, будто память… рассеивается. Знания растворялись, как летучее вещество выветривалось из открытой колбы. И Кавех рассказывает про такой опыт, про такое получение знаний во всех подробностях, разве что, учтиво опуская участие того, кто отдал такую вещь. Душа тяжелеет, как пошатнувшаяся часа весов. Осуждая. Под внимательным взглядом махаматры. Но внутреннее клеймо, высеченное былыми, сверкающими шрамами, шептало, что так и должно быть, коварно позволяя сердцу купаться в самоистязании, сгорать.       — Ты чувствуешь недомогание конкретно после использования? Тошнота, вспышки агрессии, навязчивые мысли, спутанность?       Такой встречный вопрос выбивает из колеи. Такой спокойный тон отвлекает. Кавех, очевидно ждавший худшего, хмурится.       — Нет, — Растерявшийся Кавех едва качает головой, отводя взгляд, вспоминая, — Нет, на самом деле. Разве что, голова немного поболела в тот день. А сейчас у меня смутное ощущение, будто те знания вовсе, как бы сказать… Истлевают в памяти? Что-то помню, а что-то как-…       — Тогда причин волноваться нет. — Его голос вдруг смягчается, ненавязчиво перебивая.       — Погоди, разве капсулы знаний не запрещены?       Кавех хлопает ресницами пару раз. Сайно же немного недопонимает его: уже повторно за день тот будто бы просит выписать ему штраф, не может успокоиться без него и расстраивается из-за собственной невиновности.       — Да, запрещены любое распространение и хранение. Само по себе использование не наказуемо, если ты об этом. Представим на примере: если кого-то насильно заставят применить такие знания на себе, вопреки воле и рискам навредить сознанию, то будет несправедливым возлагать обвинения прежде всего на жертву последствий нежеланных знаний.       Кавех задумался, исчерпав свою прежнюю болтливость, почти не отвечал.       Он всё гадал — считается ли для него за наказуемое хранение те несколько дней, что капсула, дразня, лежала там, в одной из комнат? Или это уже вина его, собственника помещения?!       — Так же я смею предположить что твоя капсула была так называемой «пустышкой». Более значительные знания не вылетают из головы так просто.       — Как это, всего лишь «пустышка»?! — Кавех возражает хочет почти что закричать.       Он не мог дать ему какую-то «пустышку». Это дорогая вещь и он видел от неё эффект, те воспоминания, как миражи, как будто разлилась артерия земли, выплёвывая чьи-то действия и переживания. Ему точно не привиделся весь эффект от неё.       Сайно пожимает плечами       — В любом случае, как матра я обязан тебя расспросить по такому случаю. — его голос стал твёрже, — Кто, когда и за сколько продал тебе ту капсулу?       — Это… так важно? — сердце пропустило удар и будто горло стянули проволокой, подобной режуще тонкой нити.       — Конечно важно. Чем больше деталей, тем лучше можно будет отследить, откуда пойдёт новая волна нелегальных поставок, сам понимаешь, — Махаматра скрещивает руки, — Если что-то знаешь, то хотелось бы знать кто причастен. Поимённо       «Аль-Хайтам» — мысленно, он отвечает ему ту же секунду, что его спросили. Обладай Сайно зловещей способностью читать мысли — сразу бы раскусил, кто стоит за всеми тщетными тревогами. У Кавеха с языка хочет сорваться правда, она прокалывает нёбо и щёки подобно раскалённому куску еды, поспешно надкушенному, и всё на языке чешется это сухое и грубое имя из двух составных частей: «аль-Хайтам». Жжётся, как переперчённое. Но что-то словно за шкирку тянет его от этой колючей истины. Почему-то, ему меньше всего хочется выдавать аль-Хайтама.       И ведь далеко не потому, что никто не поверит, что сам секретарь Академии, человек знатный, с высокой репутацией, повязан с чем-то дурным и такая «клевета» только опозорит Кавеха. О, Сайно вполне себе поверил бы! И как человек, далёкий от мышления предрассудками, и как тот, кто лично не в самых доверительных отношениях с Хайтамом.       — Дори, — Кавех кивает сам себе, спешно протянув имя злосчастной торговки, — Она мне такие предлагала с новой скидкой, когда я гостевал в Порт-Ормосе. И как назло одна капсула по моей специализации.       Кавех удивился вдруг сам себе. Он сказал «Дори»? Он произнёс это имя прежде, чем подумал. Но эта ложь, так или иначе, казалась ему самым лучшим вариантом. Загнанный тисками рисков, невольно, он просмеялся. И тут же испугался, что этот смешок, тревожный и неуместный, слишком сильно выдаёт его обман.       — Я даже не знаю, как мне эту капсулу всучили! — Кавех маскирует этот нервный смех под безжалостную насмешку над собой. — Хах, прихожу на местную ярмарку, через минуту меня уже отвлекает она, почти как приятеля, а через две у меня её товар на руках… Вместе с увеличенным долгом.       Он не сводит глаз с Сайно и пытается пронять его реакцию. Его лицо едва разглядеть за белыми прядями, а утончённый головной убор словно надзирал за Кавехом и одним видом пурпурный шакал заставлял сомневаться в собственной лжи.       — Хорошо. — На удивление, Сайно одобрительно кивает, будто поддерживает Кавеха. — Не мог бы ты тогда вспомнить, что за ярмарки проходили там в последнее время?       Подловил. Приставляя алебарду к глотке. Кавех снова задумывается, что ему говорить. Он выпрямляется, касаясь подбородка, якобы пытается откопать крупицы прошлого в «повреждённой» памяти. Сказать ли ему, что не помнит? Нет, Кавеху кажется странным не помнить то, что было относительно недавно. Хотя все ли такие прогулки он запоминал? Не менее странным было бы помнить в мельчайших деталях какой-нибудь поход в ближайшую лавочку за майонезом. Но он говорил именно «ярмарка» и Кавех чувствует, что тем самым крупно просчитался — ярмарки не редкость в Порт-Ормосе, но и не настолько будничные, чтобы не помнить одну из них, не столь давнюю. То есть надо искать середину, не так ли? Но разве лжецы так и не поступают — напевают слова обтекаемо, подобно гадают на картах, туманно трактуя иллюзорные узоры судеб медовым голосом? Не выдаст ли то? Тогда стоит придумать более чёткие детали. Но… Это ложные показания, на которые Сайно всерьёз возьмёт след! Хотя то, что он обвинил Дори уже считается как клевета. Конечно, Дори тот тип дельцов, что стоит бросить её за решётку без объяснений — и она будет лучше других, без тени сомнения, знать за что. Но всё равно так говорить о ней было неправильно. И лгать, и говорить как есть истину им считалось неправильным. Знойная тревожность лишь возросла, сбивая дыхание, от понимания, что назад пути нет, а чтобы он ни сказал будет вопреки тому, что он желает. Кавех смиренно ищет компромисса с собственной совестью, прежде всего потому, что всё ещё не хочет, чтобы след матр сошёлся клином на его соулмейте. Он ведь отыскал эту капсулу только лишь ради него.       — Если я правильно помню, то так… Сыром торговали. Да, сыр! Привозили сорта, и с других регионов тоже.       Кавех сказал это и, дав себе пару секунд переварить, чуть не ударил себя по лбу. Какой сыр, ради семерых, о чём он вообще?       — И на такой ярмарке Дори торговала капсулами? — Прозвучал неутешительный встречный вопрос от Сайно, который, казалось, уже начинал серьёзно недоумевать.       О, Архонты! Во имя всех Архонтов, да что же Дори могла делать там? Предлагала запрещёнку и ломоть сырного круга в подарок? Тем более, обычно она отправляет своих агентов на такие продажи, только изредка появляясь самостоятельно, особенно если речь шла о товарах не самого обычного толка. Как-то раз Кавех был тому случайным свидетелем и ему хватило пары жалких секунд чтобы запутаться в значениях неизвестных ему кодов. Что-то про сумерские розы, цветы скорби, фрукты харры со странным послевкусием, притом, естественно, не имея в виду такие растения буквально… Какая жуть.       — Да, торговала, — Всё изобретая новые полутона белёсых оттенков на лице, Кавех продолжает сочинять — Точнее, нет! Точнее, да, просто там было полно её сотрудников!       — Вместе со своими сотрудниками торговала? Возле… Сыра? Или торговали этим сыром?       Кавех чуть ли не скалится от волнения. Было бы намного проще уже назвать правду, выплюнуть её по имени. И часть него хотела уже всё сказать, назло ему, в отместку и за прошлые, и за настоящие обиды. Момент сейчас был идеальным для такого рода мести. Но его как подвесили за алые нити, пережимавшие кожу, навязчиво призывавшие защищать, подобно тому, как если бы тот был заложником или какого-то клятвенного контракта, или какой-то выгоды, сочащейся жиром.       — И сыром, творогом, и сыросодержащим, и… — Кусает щёку изнутри, — И не сыросодержащим.       Сайно моргнул пару раз и, продержав короткую паузу, набирая воздуха, только и говорит:       — Вижу, дело пахнет… Сыростью.       Кавех чуть не всплеснул руками, сдерживаемый обнажённой тревогой: и он шутит вот в такой момент? Кавех окончательно сбивается с толку и его хватает только на то, чтобы устало коснуться виска, словно того одолевает мигрень.       — Откровенно говоря, у матр есть дела поважнее. Тем более, случаи с капсулами, вроде похожего на твой, стали более редкими и единичными с недавних пор. Думаю, что всё, что меня интересовало от тебя, я уже узнал       — Всё?..       Кавех хочет возразить. Но молчит. Чувствует себя неловко, как прогульщик, вызванный к доске. Он уже изначально вообразил и спланировал себя повязанным матрами, чуть ли не приговорённым к суду в Фонтейне. И сейчас, когда фундамент всего расписания на день надломился, пусть и, откровенно, в лучшую сторону, но в нём осталось раздражение от провала всего его «планирования». Исход хороший, но различие с расчётами… настораживало.       Ничего не поделать, только пытаться мысленно успокаивать, всё-таки он был достаточно в здравом уме, чтобы не рыть яму ни себе, ни родственной душе. Наверное, для Сайно он сейчас очень глупо выглядит. Стоит, смотрит в пустоту, сомневается до заикания, врать не умеет. И, самое главное, вообще не причёсан.       — Кавех, ты можешь идти. Извини за прямоту, на твоём лице ни кровинки. Если что, то обсудим твою капсулу позже, когда вспомнишь какие-то важные подробности — Тон Сайно до странного смягчается, сохраняя некоторую монотонность и заставляя Кавеха смутиться сильнее, — Тем более воздух здесь просыревший. Ты и без того недавно болел, не так ли?       Кавех, слабо кивнувший в ответ, не представлял, как после всего можно позволить себе отдохнуть. Однако спазм желудка, пока ненавязчивый и не такой болезненный, как мог бы быть, уже гнал Кавеха прочь отсюда. В конце концов, он полагал, что Сайно прав и так рваться с утра пораньше, только придя в сознание было… не самым рассудительным решением.       Но на том, он и прощается, оставляя Сайно наедине с печальными обломками механизма. А Кавех идёт в город, пересиливая мысли и сомнения, — возвращаться, на данный момент, самое разумное решение. Опять он просчитался.       Внезапно к нему нахлынуло ощущение, будто он только что пережил шторм. Перетерпел в здравии белые воды, собиравшиеся в могучие килотонные волны, не захлебнулся в пене, всё держался за несчастные остатки от плота. Сейчас это могучее море, пусть и временно, разгладилось бархатным полотном, пригвоздённым к горизонту, давая вдохнуть солёный воздух без опаски, давая хотя бы свободно подышать. Притом держась всё ещё за хлипкие дощечки посреди шатра белого неба.       Разбитый, но ещё живой. И если Кавех расколот, подобно брошенной ниц вазе, то его следует чинить исключительно золотом, потому что металлов и иных материалов дешевле она не заслуживает, как и не заслуживает замалчивания своих шрамов.       Ему нужно было пойти домой и приготовить еды. Естественное чувство голода дало о себе знать. Вдруг в голове вспыхнуло свежее воспоминание — когда метка только проявилась и он нашёл её у Хайтама. Тогда тот на жарких чувствах бросился обнимать его, цеплялся за шею… Теперь этот отрывок памяти становился каким горьким, невзрачным, но что-то заставляло болезненно прокручивать его в голове раз за разом. Будто бы если Кавех подумает о том же в тысячный раз, то эти неохотные липкие объятия покажутся теплее, мягче и роднее. Будто бы, если прокрутить эту испорченную плёнку ещё немного, то прошлое изменится и тогда он его даже обнял бы в ответ, сердечно снисходя. Но нет. Навязчивая мысль оставалась навязчивой. И противной. Пульсирующе болезненной. С каждым днём этих навязчивых мыслей было всё больше, всё об одном человеке…       Кавех думает, что очень хочет домой, но в Тейвате ещё не было ни одного дома, что был именно его. А идти в тот «его» дом было тревожно. И хотелось, и не хотелось. Туда и тянуло неведомой силой, силой обстоятельств, и одновременно, там же оседали воспоминания о пережитой печали. А итого такие глубинные дилеммы всегда разбивались в пыль перед тем фактом, что у него просто нет особо богатого выбора куда шагать.       По крайне мере, унылые мысли вытеснялись мыслями о скором обеде.

****

      Стоило только светлому, прихрамывающему от спешки силуэту, исчезнуть в тени болот, как Сайно погрузился в долгие раздумья. Он ещё какое-то время, бездействуя, не уходя из ущелья, рассуждал о чём-то после показаний Кавеха, которого, как свидетеля, слишком быстро отпускает восвояси.       Слушать его было… всё-таки забавно.       Сайно не смущало даже то, что он не помнит такой тамошней ярмарки, или о том, что Кавех купил капсулу, вещицу роскошную, вопреки тому, что на мели. Нет, задумался о совершенно другом. Задумался сразу же, как ему назвали имя подозреваемой, что служило важным, бесконечно тревожным сигналом.       Госпожа Сангема-бай ведь давно как более не сбывала капсулы знаний и не могла быть в Порт-Ормосе, ибо провела последние пару недель за решёткой, кстати, за клевету на Сайно.