Вивисекция

      Секретарь Академии никогда не проигрывал споры сколько себя помнит. Холодный расчёт всегда имел в закромах аргументы, а уверенность, граничащая с пресной гордостью, не позволяла падать лицом в грязь и сомневаться в себе хоть на йоту. Не будь он всего лишь секретарём, червяком в библиотеке и архивах, будь в его амбициях больше властолюбия, чем есть, то он, с его языком и умом, смог бы диктовать любые правила всей Академии, перевернуть не хуже, чем то вышло у Азара, заслужившего изгнание. Его логика всегда казалось безупречной. Как ровная зеркальная гладь, отражающая любые аргументы. То было зеркало, в котором есть место только ему самому.       Многие люди отказывались и конфликтовать с ним. Даже просто возражать ему, сохраняя своё мнение за пазухой, — страшно, будто бы аль-Хайтам мог деспотично отобрать его, нагло вытащить из карманов. Было неловко осознавать себя уничтоженными несколькими словами столь флегматичного человека, «ботаника», который, казалось, не делал для того никаких усилий, и, более того, не замечал своего превосходства, как не заметил бы дождевого червя под сапогом. Хайтам даже не получал удовольствия от таких «оппонентов». Само собой разумеющееся, что его «ясный ум» всегда побеждает. Потому что логика всесильна и способна сглаживать любые изъяны, подобно секатору, что отрезает омертвелые ветви плодовых деревьев. Продолжая выражаться образно, Хайтам будто бы лучше всех знал, как пользоваться такими лезвиями и будто с рождения лучше всех знал, как идеально выстригать кусты, нужно ль то кустам на самом деле или нет. Ведь в споре рождается то, что люди зовут «истиной», а в Сумеру «истина» — слово, что бережно вычерчено прежде всего победителем.       И если есть правило, есть и исключение и этого правила — одно конкретное, белокурое. Кавех, даже близко не ровня ему. Один из немногих, кто не склоняет голову просто так. Хоть какой-то его плюс, у него, этого доверчивого донельзя, подверженного чужим перепадам настроения — поплачьте рядом с ним и тот тут же будет стоять сам, с глазами на мокром месте, ему необязательно даже знать причину. Он несётся в диалог со всей смелостью, как кавалерист с копьём, сбивающий иных наездников. А точнее, как дурак. Только вот в нём всё ещё хватает разумности, чтобы не называться идиотом при всех его проступках. Иногда он высказывает что-то, что даже оседает в памяти, иногда его замечания предельно точны, пусть и за ворохом украшающих метафор, ненужных для тех, кто их всё равно не оценит в полной мере. Иногда он даже ставит в ступор, открывая Хайтаму в рассуждениях его «слепую зону», словно показывая ему тот оттенок, который он никогда доселе не видел. Пусть аль-Хайтам и считал такое весьма ценным опытом, но, бесспорно, их дискуссии перерастали в жестокую ругань, а те всегда оканчивались взаимной обидой. Каждый чёртов раз. И Кавех, как бы плохо он ни парировал, не отступал, являлся единственным конкурентом во всём Сумеру для того, кто никогда не видел и души, способной на попытку «бороться» с его позициями, потому что такой Голиаф рвал пращу Давиду быстрее, чем тот зарядил бы в неё камень. Разве возможно так сражаться и не опасаться поражения?       Последние несколько лет заставляли Кавеха словно бы зачахнуть. Нет, он не начал увядать вовсе, ни в коем случае не «стал совершенно другим человеком», не «умер внутри», но даже аль-Хайтаму было очевидно, как рубин очей его теснит печальная шаль, как тот приглушённо мурлыкает, жалуясь себе под нос. Свалилось слишком много всего. Чего именно — Хайтам даже не хотел бы вникать в истоки всех его проблем, и, откровенно, для Хайтама это было безразлично. Если не очевидно. Он мог бы догадаться до всего что произошло, зная в данных лишь опыт дружбы с ним и то, что видел сейчас. А сейчас прежде всего, перед ним был итого факт всех метаний: Кавеха жизнь успела уже и сломать, и уронить, и пнуть под рёбра. Что же можно было чувствовать по отношению к этому? В глазах Хайтама Кавех был жалок, а также был всецело заслуженно виноватым во всех своих проблемах. Кто, как не он в ответе за свою жизнь? Не сам ли он выбрал страдания? Одно дело — «мне его жаль». Другое дело — «мне он жалок». Хайтам давно подозревал — горе луковое само рыло себе яму, начав это годы назад, а сейчас, закономерно провалившись вниз, в грязь и торф, сидит с непонимающим круглым взглядом, всё приговаривая «как жесток этот мир». Страдалец, который не смог понять законов мира и занять своё место в нём, но уже нарушивший негласный «этикет».       «Ещё и думает про себя, небось, что просто это он слишком хороший для этой чёрствой реальности…»       В тот день, когда Хайтам отныне позволил бывшему другу существовать возле него в его доме, Кавех брал запасной ключ в руки обречённо, будто не хотел и касаться золочённого металла. Будто бы тот ключ обожжёт его при касании. И, одновременно, Кавех со всем противоречием смотрел на этот ключ… надеясь. Хайтам же видел в этом какую-то незримую кульминацию совершенно всех его глупых чаяний Кавеха и всех их споров. Надеялся тоже. На что-то совершенно другое, значительно отличное от надежд Кавеха. Что-то, послужившее веским поводом для того, чтобы дёрнуть верх одним краешком губ, ведь волей, не волей, а один теперь был в прямой зависимости от другого — птица ковыляла в клетку добровольно.       Оба во что-то, почти фанатично, верили, никак не сомневаясь, смотря на запасной ключ в руках Кавеха. Ключ будто был предназначен замкнуть любые темы, завершить любые вопросы. В пользу только одного из двоих.       …Но когда в следующий раз Хайтам обращает внимания на его ключ, забрав их с собой, то замечает на нём брелок с улыбающимся львёнком. Ребяческим. Озорная и рыжая копия льва с алебастровой кшахреварской эмблемы. С гривой, напоминающей шестерёнку. На этом ключе. Его злосчастном ключе.       Словно бы этот львёнок смеялся, почти насмехаясь в беззлобных манерах. Словно бы и Кави, будучи растоптанным, ещё улыбался. Как улыбался потом, в разговорах с кем-то на улице, улыбался, говоря с кем-то в лавках, или здороваясь со знакомыми, когда до этого, от переживаний и свары, простофиля чуть ли не убивался в слезах.       Хайтам чувствовал, что его раздражает это. Улыбки этого «неудачника» пробуждали в нём те чувства, которые он, будучи избалованным в достатке, ранее не знал. Что-то заснуло в нём, ещё в глубоком детстве за ненадобностью, и не вовремя пробудилось сейчас. Не пережитое вовремя, деформированное и мутировавшее в воплощённое уродство. Хайтам не знал, как такие эмоции правильно называть. И эта жестокая песчаная буря в его голове была по вине столь наивного человека, обманывающегося и разрушающегося. Притом едва ли Кавех мог понимать, как порой заставлял дёргаться чужой глаз. Хайтам злился и Хайтам понимал, что в нём так выводило из себя. Эта агрессия росла по каплям, как из протёкшей трубы. Но пока шагали дни их дурного соседства, возросла, заколотила и закусала изнутри. Хайтам чувствовал себя как заболевший. И лекарства тот не покупал, ни себе, ни ему.       Но вот загадка какая — отчего-то, с появлением терновой веточки на запястьях у обоих, Хайтам почувствовал, как к нему возвращается и самообладание, и умиротворение, чего совсем не скажешь о Кавехе, увязшем в круговороте тревог. ****       Одну историю Хайтам никак не мог выкинуть из головы. Непримечательную, без морали, как в конце басни, без особого поворота сюжета. Ещё когда те не рассорились, когда на месте чарующего Алькасар-Сарая был пустырь и когда под сенью великого дерева те всё ещё могли называться вместе «друзья»       Аль-хайтам шёл к месту встречи заранее. Тогда они должны были исследовать одну из тем вместе, ничего больше. У Академии была дурная привычка: сначала создавать конкурентную среду между студентами, а потом пытаться придти к шаткому и вынужденному сотрудничеству между даршанами. Хайтам проблем в том не видел — если нужна истина, то для той истины требуются любые средства. Что не так в соперничестве, чередующемся с перемириями, если результаты по итогу достигаются? Только идеалистически настроенные, вроде Кавеха, раздражался от такого «естественного отбора» там, где все должны были получать поддержку равномерно, не ступать по головам, а идти вперёд вместе.       И мир вокруг льстиво потакал только одной из двух полярных точек зрения, словно оттого на Тейват сойдёт какое-то благословение, ради которого и так унижаться было бы не грешно.       Так, проходя к месту встречи, Хайтам уже готовился, почти задремав, просидеть в ожидании, читая трактат. Но замечает спину приятеля на Улице Сокровищ. Тоже подошёл раньше времени? Это мгновенно приковало внимание и приказало бесстрастному студенту следить инкогнито, будто он вот-вот сможет стать свидетелем преступления. А будущий светоч Кшахревара клонился около худого ребёнка, маленькой девочки. Пары мгновений достаточно чтобы понять — девочка просто потерялась на людной улице. И, что логично, очень напугана, едва сдерживает слёзы. Но ей невероятно повезло оказаться рядом именно с этим человеком, не с кем-то злонравным. Хайтам смотрел без особого интереса, но и без полного равнодушия. Смотрел как та указывает куда-то, водит ручками — вероятно описывает потерянного родителя. Кавех кивает и шевелит губами — что он говорит в толпе никак не расслышать. Кажется, что-то ободряющее для незнакомки.       Днём, под палящим солнцем, улицы Сумеру всегда многолюдны, мельтешащая толпа толкается, проходит незримыми течениями. Перед глазами проносятся прохожие и вместе с ними оба исчезают. И убедившись в их исчезновении, аль-Хайтам отворачивается, хмыкает себе под нос с каким-то странным довольством. Он совершенно знает всё, что сейчас произойдёт, может просчитать чужие ходы, — Кавех пойдёт носиться с девчонкой, потратит столько времени сколько потребуется, но найдёт либо её родню, либо обратиться к матрам, возможно остановится, чтобы успокоить. Может, потратит стипендию на угощения для потерявшейся, а потом начнёт плакать ему в жилетку, что недоедает сам. А самое противное — опоздает. Разделит себя на тысячи кусков, разрываясь на чужие беды. Это ожидаемое поведение, ещё до того, как тот пойдёт, в будущем, разрушать их иной проект, последний совместный, но у Хайтама была странная надежда, что один из таких «кусков, а точнее «кусочек» побольше, будет отдан только ему. Хотя много ли даст им обоим такая жертва?..       Под тенью выбеленных стен, удушенный книгами не по возрасту, аль-Хайтам действительно прождал чуть дольше, чем нужно было. Прошли жалкие пять минут, что протягивались медленно сквозь его мысли, как нить не могла попасть в ушко иглы. Хайтам всё читал и читал, скользил сквозь строчки сухим взглядом, изредка мотал головой в погоне за пересушенными словами, отгонял от себя обжигающие, липкие сторонние размышления, пока… Пока не осознал, что не понял совершенно того, что прочёл. Он читает снова. И снова не понимает ни буквы. От этого недвижимое лицо, почти грациозное в собственной топорности, хмуро дёргается в раздражении, глаза щурятся, показывая что-то кроме спокойной уверенности впервые за долгое время. Затрясло. Как лихорадка в одночасье одолела. Кажется, даже короткая стрижка, аккуратная донельзя, растрепалась. Тема ли попалась сложная? Никак нет. Аль-Хайтам не испытывал трудности в том материале. Перечитывая в третий — страшно признаваться! — раз, мысль, наконец-то, укладывается, успокаивается, разглаживается скатертью под утюгом. Остатки раздражения выходят со вздохом, даже не оставляя тому времени обдумать — а что это только что было?       Последнюю возможность рефлексировать над кипящим потоком нарушенных мыслей прерывают спешащие шаги опаздывающего. Хайтам как сейчас помнит: тот, шагая большими шагами, едва не запутался в этой мерзкой студенческой мантии, добродушно улыбнулся, не подозревая, и заправил пряди за уши.       — И где ты был? — Он знал ответ, но ему очень уж хотелось знать, как это всё это расскажет Кавех.       Улыбка Кави чуть поблекла, но лицо оставалось всё-таким же ясным, будто конкретно на Кавеха, в тени, ниспадает свет из незримого источника       — Мне пришлось задержаться. Прости, пожалуйста.       О, он не упомянул про девочку. Хайтам думает — притворяется же ведь скромным, так?       — Что же это за дела у тебя? На носу важная работа, Академия уже отчислила нескольких твоих одногодок и, такими темпами, ты окажешься среди них.       Здесь он начинает пережимать, даже Кавех понял эту попытку надавить через слова. А Хайтам не знал почему продолжает давить. И почему ему… всё-таки нравится это.       — Аль-Хайтам, я уже извинился, что тебе ещё рассказать? — Кавех скривился, будто раскусил лимонную дольку, но сохранял какой-то почти расслабленный тон, парирует, — Я же не расспрашивал тебя, что ты исследовал в Горах Темир?       Хайтам нервно дёрнул брови вниз, услышав упоминание этой местности, закрытой заурядным учёным и опасной для опытных приключенцев. И лучше бы ему по сей день молчать молчать и не сметь так отвечать ему…       — Всегда ты так. Что дальше от тебя ожидать? Опоздаешь, засмотревшись на певчих птиц? — Тогда эта фраза прозвучала слишком неожиданно грубо, даже для него, поэтому Хайтам сразу же завуалировал собственную речь, — Пойми, тебе самому надо стать разумнее…       Кавех отказывается слушать, уже проглотив обиду подобно незамеченной рыбьей кости и, тяжело, долго выдыхая в сторону, с кротким надрывом, отвечает ему только тогда, когда его прямо спрашивают про проект, про работу.       Уходит от темы. Не уходит от себя. ****       В Сумеру снова непогода. Штормит. Хуже, чем то было пару дней назад, потому что кажется, что саму землю сейчас уничтожит эта гроза за древние грехи, а прилипшая повсюду влага только поможет электричеству.       Здания блекли в этом ненастье. Излюбленный стиль центра Сумеру — светло-зелёная черепица, стелющаяся подобно листьям, заботливо укрывала либо побелку главных стен либо своды брусов тёмной древесины. Белый, почти инородный, как яркое соцветие, светлая зелень, как листы трав, и фасад с сохранённым уникальным рисунком дерева. Такая конструкция умела сохранять стиль и одноэтажным маленьким домам и возводить те в многоярусные общественные здания, нарастая сверху. То бледнея, то зеленея. Словно за листьями, в колких кусках, скрывается чистота, что-то настолько изысканное и ценное, что сияет в наших глазах. И как жаль, что во мраке действительности нечто настолько сиятельное нередко оказывается фальшивым: яркий и манящий город прекрасно маскировал всё жуткое в нём прекраснее шарлатана-артиста на базаре. И белый цвет, светлый отблеск, не всегда символ чистоты — на белом цвете лучше всего видна любая грязь. Как и надевая белые одежды нельзя было пачкаться лишний раз, так и белокаменные каркасы нуждались в очистках намного чаще, чем принято говорить. И, также чаще, чем принято говорить, их чистотой, к слову, пренебрегали.       Даже грозовой ливень не смыл всё грязное, если бы не облепил мокрым грунтом ещё сильнее. А эти двое оказываются заперты под одной крышей. Обречённые рано или поздно заговорить, ведь от скуки и долгого молчания не спас даже вкусный кофе.       — Знаешь, — Кавех начинает мурлыкать почти ленно, тихонько и нехотя заводит разговор, словно пытается съесть ненавистное блюдо под давлением голода, — До сих пор не могу поверить, что именно у нас с тобой сходятся кровные метки. Даже… разыскивать не пришлось, как нарочно их нарисовали, скажи?       Не отвечает.       — Хм. Будь любезен, напомни, что нас вообще должно объединять? Почему мы… соулмейты? — к интонации Кавеха подкралось и тщеславное недовольство, и, противоречащий, жалобный, какой-то утробный, тенор.       Аль-Хайтам чуть покачивает книжкой, как барышня веером, и отвечает, будучи напрочь лишённым любого интереса к собственной речи:       — История Тейвата, история каждого живого существа переплетается сложной паутиной артерий Ирминсуля и астрономическим положением звёзд и прочих небесных объектов. Также нельзя исключать формирование наших судеб и личностей под влиянием среды и уникальной череды обстоятельств, способствующих ликвидности состояния сознания в разные отрезки времени. Помимо этого, закономерностей в появлении меток не выявлено из-за недостатка исследования явления и любые теории, любые гипотезы не могут быть как и подтверждёнными, так и опровергнутыми…       Голос вводит почти в сон, в точности копируя то, как ужасно скучными бывают долгие лекции престарелых преподавателей, чтобы потом исподтишка прихлопнуть, уколоть, используя своим клинком неожиданно изменившийся тон, будто Кавех заснул на факультативе и сейчас его спросят на оценку:       — …Переменных настолько неисчислимо много, что задавать такой вопрос мог бы только идиот.       — Да опять ты!.. — От раздражения, Кавех становится похож на августовское румяное яблоко       — Что «опять я»? Просто говорю, что ответ так просто дать невозможно, — Хайтам хитро косит взгляд, чувствуя удовлетворение, разливающееся мелассой по трещинам и порам каменной души. — Любишь же ты даваться в отрицания. Может, с таким отрицаниям в жизни у тебя и долг исчезнет? Знаешь, в следующий раз тебе на рынке вряд ли поможет продавец игрушек из Снежной.       Действительно один раз Кавех никак не мог расплатиться и думал уже отказаться от покупки но как с неба свалились двое иностранцев. Снежанин сразу предложил помочь с оплатой, звонко рассмеялся, хотя до того казался отстранённым, пока его ещё более скрытный спутник в огромной шляпе, пониже, беззлобно, но устало проворчал что-то про «спешку» и «пожар»… Хайтам точно помнит то, как по спине прошлись мурашки при виде тех двух незнакомцев. Не от чувства опасности, не от недоверия, не от волнения за соседа — он не имел ни малейшей способности понять, почему в него будто бросили раскалённой железной стружкой в тот момент, когда Кавех с виноватой улыбкой принял помощь и кивнул незнакомцам. Но, почему-то, очень уж хотелось схватить того за руку и рывком увести, ничего не объясняя, лишь бы тот не принимал столько моры из чужих рук, лишь бы тот не пробовал на вкус такие случайные и тёплые поцелуи от редкой удачи. И схватить, затрясти за исхудалые плечи, чтоб не смел далеко уходить. Он даже не попросил у него, как сделал бы ранее!.. И нет, нет, ещё раз нет, аль-Хайтам бы не делился с ним, он бы просто объяснил ему, как нерационально и дурно расточает свои накопления, но ему было, всё равно, не отрицая, обидно.       — Ах, да ты-!.. Да я вообще-то старше тебя, мог бы хотя бы поэтому разговаривать с хоть небольшим уважением. — Аргумент слабый, Кавех, уже расстроенный, сам это понимает, но так и хочется ответить чем-то в ответ тому, что считает непозволительным в его сторону.       В конце концов, чтобы тот ни сказал — всё раздавит. Не стоило говорить с ним изначально.       — Будь старше хоть на сотню лет. Это не поменяет ничего. Например, не найдёт виноватых в твоих проблемах, верно?       У Кавеха внутри всё опускается, даже несмотря на то, что он слышит эту песню не в первый раз. Он щурит веки, скрещивает руки у груди плотнее, почти пытаясь обнять себя.       — С тобой вообще можно нормально и спокойно поговорить или ты из принципа издеваться смеешь? Я совсем о другом-…       — Я говорю как-то не так? Говорю неверно? Грубо для твоих ушей?       Хайтам встаёт, проверяет какие-то свои заметки и идёт вдоль комнаты за какой-то другой книгой, но останавливается мимо Кавеха, бросая на того пытливый взгляд. Кавех в свою очередь не может смотреть в ответ, отводит взгляд, обидчиво покачивается, пока любая краска медленно смывается с лица. Кавех наконец-то бросает взгляд из-под пшеничных прядей на него и честно отвечает, пусть отказываясь признаваться себе, как ему страшно это бросать так, прямо, в лицо:       — Вообще-то да. Это грубо, аль-Хайтам.       Кавех ошибочно предполагал, что, ударив в лоб, он сможет остановить поток речи от этого человека, уже жалея, что он вовсе начал говорить. Надо было развернуться и закрыться в своей комнате.       — То есть, говоря иначе, тебе просто не нравится горькая правда. Ты не признаёшь этого? — Хайтам позволяет себе немного посмеяться, — Может ты ждёшь чуда, чтобы кто-то спустился свыше и решил за тебя все беды? Все, в которых сам и виноват?       — Причём здесь «горькая правда»? Я не спрашивал тебя о ней. Почему ты так говоришь?       — Можешь не просить о горькой правде, а она в любом случае найдёт на тебя сама. Услышишь ли от меня или поймёшь сам, когда очередному твоему новому «другу» надоест тащить тебя, как груз. А может, когда влезешь в новый кредит.       Кавех чуть ли не подпрыгивает на месте, как обожжённый, на слове «груз», а внутри что-то вздрагивает, заставляя нос неприятно щипать. Он делает шаг назад       — Прекрати уже это! — Кавех кричит, чувствует как горло раздирают наэлектризованные крылышки шустрых цицинов, не давая подбирать больше слов, чем ему необходимо выдавить, — Прекрати, прекрати! Зачем так говоришь?!       — М? — Хайтам сразу же чуть склоняет голову, пока его глаза как-то странно засверкали.       Кавех, выплюнув последние огрызки букв, рычащие и рыдающие, чувствует подступающую резь к глазам. К глазам, цвет белков которых стал похожим на его же радужку, цвета воспалённой гортани. Чувствует как его плечи кажутся ему хрупкими и остывшими. Ощущает как позвоночник не выдерживает собственного веса и будто бы он весь сам вот-вот рухнет в обмороке. Но не падает. А Хайтам всё молчит, будто довольно ждёт, что же Кавех ещё откашляет в ответ.       — Ты невыносим. — От этих слов кровят губы.       Кавех, дрожащий, отворачивается, разворачивается спиной, почти показательно заставляя алые перья плаща вздрогнуть, как сверкают ощетинившиеся птицы, замечая своими глазками-бусинками кого-то из плотоядных. Кажется, что даже растрёпанные волосы пушатся солнечной гривой. Тот медленно понимает, что более не сдерживает слёзы и уже протягивает руки к лицу, закрываясь, но предплечья останавливается на полпути, застывая. Пальцы сжимались сами в кулаки, пусть те кулаки и неспособны ударить. Прячет мокрый взгляд, не желая видеть.       Хайтам смотрит на него, уже догадываясь, что с него начинают падать слёзы. таким удивлением, будто ему явили некоторое чудо, неподвластное человеческой логике. Он не не прав — Кавех просто не выдержал их очередную перепалку, всегда не выдерживал. И вдруг Хайтам улыбается. Краешком призрачных губ, так, как только он умеет это делать.       — Да кому ты будешь нужен…       Шагает осторожно, как подметая пол подошвой сапог, подходит сзади и, неожиданно, берёт Кавеха за левое запястье, за которым скрывалась метка, подобно тому, как врачи берут пациента, подготавливая тех к интубированию. Вторая рука ложиться, прильнув к плечу, опускаясь каменной плитой-ловушкой на него.       —…Кроме меня?       Страшный шёпот.       Кавеху потребовалось несколько невыносимых, долгих секунд чтобы понять. Эти странные жесты были объятиями. Они кажутся неудобными — с большим успехом можно было бы также пойти «обнимать» в лесу ствол дуба, прижавшись спиной к шершавой и потрескавшейся коре, собирая на себе занозы и живущих там древесных жучков. И Кавеху не вырваться. Кажется, что слышится тихое чужое биение сердца. Глухое, как по арбузу постучать. Пустому. Кавеху меньше всего хотелось… как-то отвечать взаимностью. Вообще отвечать ему сейчас. Более того — он не мог пошевелиться, чувствуя себя не столько объятым, сколько схваченным, пока в голове эхом отражалось сказанное — «кроме меня». Кавеху хотелось бы вырваться, оттолкнуть того и убежать. А из этого дома всё равно не деться. И причинять никакую боль ему не хотелось, даже если бы на то хватило сил.       Обоих надолго не хватило и объятия распались также быстро, как и начались. Растворились так, что оба не поняли как это произошло. А заданный вопрос, улетел путешествовать с ветрами, оставшись без реакции       На мармеладных, негнущихся ногах Кавех спешит уйти. Закрыться. Быстро насколько это возможно, пусть и пробежать не получается. Не оборачивается, словно бы вся эта ситуация могла бы исчезнуть, если он плотно, до цветных мушек, закроет глаза и сделает вид, что ничего не было.       — Я тоже тебя не выношу. — Бросается чёрной и грязной тенью напоследок, царапает спину.