Вивисекция

      К жёлтой пустыне сложно привыкнуть, если только не случилось похоронить в ней все свои самые зелёные годы. Кавех побаивался снова свалиться без чувств от жары и усталости, когда пересекал западные ворота Караван-Рибата. Но приятной неожиданностью было понять, что, среди алых пустынь покинутого царства, утопая стопами в песках он вдруг почувствует себя лучше, чем среди цветущей зелени, изобилующей жизнью от земли до небес. Как странно.       Кого не спроси о западной части Сумеру, за стенами Самиэль — у любого ходока-очевидца в речи прозвучит «опасно», как универсальный эпитет к любому явлению. Любой рассказ превращался в инструкции по выживанию и щедрый перечень опасностей от блуждающих скорпионов и агрессивных пустынников до древних механизмов и ужасных проклятий от мстительных джинов. Ребята из бригады тридцати то и дело пугали городских неженок историями о кровавых междоусобицах бывших подданных Дешрета, об опасных пещерах и брошенных гробницах. Но сейчас это так легкомысленно казалось невероятно далёким. Всё будто отдалилось и стало нереальным, более хрупким чем первый снег — не пугали ни рассказы о зыбучих песках, ни о ловушках, ни о перепадах температуры. Пришлось привыкать только к отсутствию теней от деревьев и всюду шествующему за ними океаническому шуму листьев.       Смена обстановки заставила ощущать себя как другим человеком, будто бы тот мог, превозмогая невозможное, уничтожая прошлое, стать другой личностью среди этих мест. Кто знает, может, умыв руки, и взглянув на них снова на них исчезнет и терновник, эта метка, и все плохие воспоминания покажутся навязчивой грёзой? Может, Кавех сейчас зажмурится посильнее, глядя на алое солнце, протрёт глаза, раскроет золотые веки и ему снова где-то пять лет? Вдруг всю тьму грядущих дней он себе придумал, и почти поверил в то, что так легко нафантазировал и нет у него никакой родственной души. Зажмурься — очнёшься в новом сладком мире а нынешнее истлеет в памяти, как после дрёмы. Зажмурься — и всё станет лучше. Зажмурься — и эта полоса неудач окончится…       Путь до деревни Аару довольно близкий. И если взять в руки компас поиска сокровищ по Сумерскому региону, популярный у искателей приключений, жаждущих богатств, то, стоя здесь, уже убежав от любых лесов, болот и книжной пыли в аудиториях, компас всё ещё указывал на призрачные шансы найти сокровища. Будто бы подмигивал: «Вы находитесь в Сумеру». Но разница между Сумеру и Аару была подобна огромной бездне и, кажется, хотя бы здесь можно было бы сбежать от любых невзгод с востока, хотя бы здесь Академия не могла бы достать неугодных — лишь сослать их сюда, в пока что единственный оплот посреди песков, полноценный опорный пункт и точка на карте, не кочевое поселение, выживающее на удаче и жёсткой руке главаря. А смотря на упорство людей тут, лишённых архонта рядом, вериться в воскрешение Дешрета сильнее, чем от умалишённых фанатиков, умеющих только точить хопеш на путников.       Надо сказать, Кавех достаточно вовремя покинул город Сумеру — в Академии начался беспорядок, искали кого-то. Все резкие действия матр скрывались как могли, но по заведениям, по магазинам, через чужие уста просачивалась скрытая и флегматичная паника: вроде бы нужно и опасаться, а вроде бы… Гори оно всё синим пламенем. Кавеху удалось застать подобные слухи когда тот уже собирался уезжать — и слава Семерым, как считал он. Ему было вообще не интересно разбираться в таком скандале или, тем более, становится его частью. Радует, что масштабы тревоги были совершенно не те, когда свергали Азара и прошлый состав элиты. Кавеху с головой хватило меланхолии от той капсулы-пустышки и от тех эффектов от неё. Что странно, было дурно даже от разговора с Сайно, с которым, несмотря на его же нескрываемую поддержку, страшно и взглядом пересекаться. Как-то недавно Кавех встретил Сайно и тот ему намекнул, достаточно явно и достаточно чётко — «Можешь обратиться ко мне за помощью когда тебе угодно». И всё равно стало жутко. Не от прямой угрозы ему, не от какой-то опасности, нет. Всего лишь от понимающего взгляда приятеля. Жутко, почти до слёз и дрожи, зная с кем связана та душащая паника. С тем, всё чаще и чаще, ничего общего и не хотелось иметь… Лучше ему пока не появляться возле Академии ради своего же душевного равновесия.       После этого и думается только — не права ли была его матушка, бежавшая от проблем в Фонтейн? С каждым годом ему самому всё сильнее казалось, что он не подходит тому месту, где провёл большую часть жизни, всё своё детство. Вырос и больше не подходит сюда. Неправильный кусочек пазла. Узкая дверца. Слишком малый сосуд. Ботинки, из которых вырос.       А эта метка, новая, обязанная, напротив, вдохновлять и наставлять, будто строго напоминала ему, где он живёт и какую страну представляет. Даже если тошно — терпи.       Здесь же, в Аару, всего-то приглашали помочь с чертежами, дать указания по части геодезии, сложного рельефа и неустойчивой почвы. Учитывая не слишком богатое вознаграждение и скромность амбиций местных старейшин — они почти не рассчитывали на то, что один из лучших архитекторов, ступавший пёстрым пятном среди вальсирующей пыли и апельсиновых скал, так охотно согласиться. Ничего сложного, но работа кропотливая безусловно. И главы деревни обещались помогать со всем остальным, что требуется Кавеху. Однако даже тут, чувствуя чужую похвалу, брошенные вслед улыбки и благодарности, он вспоминает слова, почти что снисходительно насмешливые, но так болезненно выгравированные шрамом, глубоким барельефом в его свежей памяти: «Да кому ты будешь нужен…?»       И с тем человеком он даже не прощался, уходя, не виделся.

****

      — Всё ли в порядке? Вас искали…       Ближе к вечеру, Кандакия ушла. Кавеха просили найти её, когда у того выдался свободный день. И отыскать удалось достаточно быстро, у одного из обрывов, у каньонов, окружающие Аару природной крепостью. Она присела у места, с которого одновременно оборачивается вид и на ураганный столп на севере, и на огромную пирамиду-гробницу, на алое небо вокруг неё и вмятины дальней ямы Абджу. Наверное для неё это магическое место более чем буднично, далёкие пирамиды у горизонта не вызывают ни вопросов, ни лишних восторгов, но сегодня эта аксиома будто бы изменилась. Но Кавех, только отыскав заступницу деревни в редкую минуту затянувшейся сладости безделья, сам чуть не застыл на месте, дав своей речи оборваться и жадно заглядевшись на пейзаж. Что же было такого в алой пелене у зенита в небесах, расписанным тёмным пурпуром, да в этой звёздной крошке, мраморной пыли холодного шатра и у алого очага?..       Кто ещё, тысячи лет назад смотрел на те же звёзды, сверкающие капли? Кто ещё, пусть и сотни лет назад, разделял бы с ними, через века, согласие и восхищение этой величественной красотой? А может, были и те что разделяли, соединялись во взглядах, зрили одно великолепие, не так давно для вселенной, лет двадцать назад? Двадцать, сто, тысячи лет назад была какая-то невидимая нить, что по-настоящему объединяла людей. Получше странных и редких меток на теле.              Что же объединяет так сильно, есть ли этому иной термин кроме как не «искусство»?       Но они пришли не следить за тем, как сама природа являет себя талантливым художником, рассыпающее перед зеваками улики по поискам, тщетным и долгим, хоть какого-то глубокого, абстрактного смысла жизни.       — Хорошо, господин Кавех. А вы, надеюсь, успели привыкнуть? — Она прижимала к себе сумку с орехами аджиленах, служившими причиной отсутствия.       Когда чувствуешь доверие к другому человеку, то ему хочется говорить, и говорить как можно больше того, что скопилось. Но что, если твои мысли — стоячая вода в огромной плотине? Тогда доверие к кому-то становится брешью в этой самой плотине и вода вырывается, бьётся под высоким давлением. Тогда все мысли выходят сами, язык разматывается быстрее клубка под когтями радостного котёнка. Будучи просто пьяным столько не разболтать. Даже Кавех, чьей визитной карточкой могло бы стать лживое «со мной всё хорошо», ещё не научился контролировать такое до конца. И сейчас, не в первый раз почувствовав от Кандакии ломтик тепла, давно вышедшего за границы вежливости, тот всё боится, что расскажет больше, чем дозволено. Или уже наговорил лишнего, отягощая.       — Вы очень уж выглядите обеспокоенными. Случилось что? — Кавех отмахивается от вопроса, останавливает себя от того, чтобы проговорить о себе слишком многое.       Разговор уходит никуда, когда оба слишком беспокоятся за другого.       Кандакия оборачивается, будто бы удивлённая тем, что всё это время была обеспокоена и, если Кавех не сказал бы того вслух, то Кандакия не поняла бы того. А сейчас, стоило ей повернуться, она казалась, откровенно, скорее уставшей, чем встревоженной. Усталой, но, на удивление, не как уставали рабочие в конце смены, не как устают любители физической культуры, а как уставали студенты перед сдачей работы, или как устают мудрецы, утопавшие в бумажных морях. Те уставали исключительно головой, а оттого к ночи не могли и мечтать о сне, копя в себе сонливость, как инфекцию. Ах, и если бы бессонница была единственной эпидемией в стенах Академии, лишённой докторского присмотра!       — А, ты… Об этом. — Она слабо улыбается, возвращая мутному взгляду твёрдость — До меня доходил слух, что Орден Скептиков пробрался в Академию, матры заметили их след. Но кто их представляет или кто сотрудничает — не знают. Вот, первым делом и проверяют Аару, как один из первых мостиков между пустынным народом и лесным.       — Орден… Это Седьмой даршан, так?       — Именно. Я без понятия, что те задумывают, но смело предполагать, что после переворота в Академии к нам, к Аару, стали относится без тени предвзятости. Мы всё ещё прославлены как обитель изгнанных учёных: либо обезумевших, либо… неудобных. Где, как не здесь искать засланного от Скептиков? — Кандакия говорила это с той ношей грусти, что была тяжелее сумы с орехами. — Хм, тем более не здесь ли разработали план по свержению прошлого состава Академии? Где планировали свержение Азара и освобождения малой властительницы? Здесь были эти люди. Хоть всё и изменилось, но по прежнему именно тут лучшее место для искры иноверия и инакомыслия, хотим мы того или нет.       Последнее брошенное «нет» было сказано с сильным налётом какого-то неверия. Той интонацией, что вот-вот разразиться пламенем уличной жаровни, но никак не горит ярче спички. Слова — блеск во тьме, как сверкают тигриные клыки в синеющих зарослях, но тот отблеск на деле едва ярче лунного. Мысль Кандакии подавлена на корню, подобно тому, как отпустить тетиву и не дать смертоносной стреле улететь. Дым ли без огня? Скорее призрачный пар, умирающий в выси и без дыма, и без огня. А затем она чуть промолчала, прежде чем продолжить вновь, даже не ожидая никаких ответов от Кавеха.       — Честно говоря, меня не интересуют ни Скептики, ни прочие конфликты между даршанами. Я лишь переживаю, что вернут некоторые ограничения, наложенные на нас ранее или намудрят новые, … Стоит спросить об этом у Дэхьи, она была в городе.       — Я боюсь, что не смог бы вас как-то разуверить в сомнениях, — Кавех незаметно, неслышно, но очень тяжело вздыхает. — Я последние несколько дней проводил только в вашем краю и не могу рассуждать достоверно с какими-то доказательствами. Наверное, следует только выдержать несколько вот таких проверок.       Он приоткрывает пересушенные губы, теряя опору собственных слов, чтобы сказать ещё что-то в ответ, но застывает и оказывается случайно перебит:       — Как бы ни выпала доля, я сейчас вряд ли повлияю на дела этих мудрецов, — В её словах отразилось и что-то горькое, как крупица чайного листочка в чашке, и что-то щадящее, как холодный поцелуй от ветерка в зной.       — Ночами здесь холодно, господин Кавех, вам лучше возвращаться скорее. — Кандакия звучала ещё более уставшей, — Позвольте остаться мне же здесь ещё немного.       Обращение «господин» всё ещё звучало странно. «Господинов» обычно представляешь как состоятельных мужчин средних лет, со стабильной сидячей работой, достигших чего-то и пользующихся уважением. Потому само это слово кажется таким грузным, давящим, безусловно авторитарным — три слога, что как бьют молотком по гвоздю. Это слово — что-то вырванное из многослойных отчётностей и контрактов. «Господином» мог бы быть, к примеру, счетовод-экономист, какой-нибудь мудрец, приближённый к Архонтам, почтенный врач, умелый начальник, искусный воин… Может, это слово подошло бы лучше для аль-Хайтама, седому юноше с самоуверенным лицом? «Господин» — значит уверенно господствующий. Господствующий прежде всего над собственной жизнью. А он, Кавех, кто? Как сам он ответил бы кто? Ответил, что кто-то, в его же собственных глазах, никак не тянущий на «господина»: в собственной жизни он мало господствовал. Для него собственное имя не весило так тяжело. Резало уши, когда так говорят в его сторону — казалось, так люди видели только лоск и мишуру его образа, низвергали до слуха об известном выпускнике, не знали подноготной, всей его сокрытой и гонимой дурной стороны. Или даже не желали знать кто он такой, привязывая его выбеленный, стерильный облик, все его успехи к даршану Академии. «Кавех» — это человек, это мыслящий и чувствующий творец, что много падал и много взлетал. А «господин Кавех» — это реклама, яркая, кричащая вывеска для Кшахревара, лишённого финансирования… Маловероятно, что в смысл словосочетания «господин Кавех», кто-то вкладывает не этикет, но хвалу, разве ли?       …А не к лучшему ли то, что его имя, — такое милое имя с аккуратно шепчущим началом, ювелирным «Ка», и окончанием, перетекающим в оборванное, чарующее эхо, «вех», — казалось почти что парящим, лёгким?       Но, будь он «господин», или «не господин», Кавех согласился, что ночью не особо полезно оставаться среди барханов. Пора возвращаться обратно.       Он оставляет Кандакию наедине с возможностью перевести дух у прекрасного места, давая излечить душу от незначительных царапинок грусти.       Кавех уверенно идёт по пескам к югу, отвлекая себя своим же потоком мыслей, загадывая на будущее, какими красками окрасится для него следующее утро? День уже заканчивался, а все проекты, незаконченные сегодня, можно окончить завтра. Сейчас пора отдыхать а не пытаться сосчитать все звёзды на небе.       Вдруг фигура в белых одеждах с синим орнаментом, точно такой же, как и у мудрецов Сумеру, вырисовывалась из пыльных туманов барханов. Девушка глядела на мирную засыпающую деревню под охраной ночных патрулей.       Как высматривала.       Ещё один сумасшедший учёный? Тогда почему она не в доме — ночью в пустыне мало кто желает оставаться, даже обезумевшие звездочёты, изгнанные ртавахисты с депривацией сна не гуляли бы так бодро под укушенным серпом.       — Вы кто?       Кавех не церемонится на вежливость, осторожность или мягкость. Неожиданно для него самого.       — А?       Девушка, явно не ждавшая здесь никого, не имеющая ни оружия, ни глаза бога, встрепенулась так, что чуть не скатилась с обрыва вниз. Но её вид, в тени, даже так, казался заговорщическим, подозрительным. Вдруг в тех широких рукавах скрывался дротик, склянка яда или небольшой ножик, помещающийся в ладошку?       — Ещё раз спрашиваю, — Кавех выпрямляется и чуть поднимает подбородок. — Кто вы?       Кавех худ. Тревожный юноша, что забывает позавтракать, но никогда не забывает съедать самого себя. Мечтатель, чьи мечты едва ли его кормят, но найдут еды иным страждущим. И при этом эта стройность не синонимична слабости. Кавех не комнатная орхидея, чтобы не уметь и меча поднять (хотя гораздо практичнее, когда его поднимает Мехрак!) и не настолько погряз в романтике, чтобы лишиться всех зубов. Зубы могут показывать и такие, как Кавех, а он мог бы и от кучки разбойников отбиться, не получив ни царапины от преступников — он не простил бы себе порезов на прекрасной одежде. И сейчас, для незнакомки, он выглядел даже широкоплечным. Даже пугающим. Расскажите в Академии его выпускникам, что кто-то бы побоялся Кавеха — будет анекдот, ведь тот редко держит обиды дольше, чем пару дней. Но неизвестной девушке он, ещё не сделавший ничего, показался именно что давящим, тяжёлым, как оползень с горы.       — Моё имя Соши, я, так вышло, одна из Ордена Скептиков но, — Она подняла взгляд и тут же покосилась, делая шаг назад. — Архонты милостивые, не смотрите так!       — Знаете ли, днями назад здесь всюду бродили матры в поисках вас.       Намёк был дан ясный — подозрение в преступлении и готовность, если что, «помочь следствию». И сердящийся Мехрак уже был в руке. Но Кавех не хотел нестись в драку. Чем бы тот отличался от животного, если бы уже презирал за взгляды другого, отличные от «философии» Академии, в то время как и он сам… не особо вписывался в Сумеру?       — Вообще-то мы сами ищем того, кто использовал наши наработки, вывернул их наизнанку и прямо сейчас продвигает в Академии! Чур, что - конечно эти мудрецы обвинят нас, большего им и не останется. А дело так-то касается, ни больше, ни меньше, настоящего плагиата.       — Плагиата? — Верить было сложно, но Кавех почему-то чувствовал, что здесь его не обманывают, и тот сдержанно кивает, следя за жестами женщины.       Одно слово «плагиат» помогло Кавеху смягчиться по отношению к незнакомке. Мехрак тоже выражение «лица» меняет, сверкнув и пикнув, знаменуя конец своего «режима боя». Быть тем, с кого украли часть работы — больно. Смотреть на такое со стороны тоже частично больно. По крайней мере конкретно ему.       Если она говорила правду, значит Орден Скептиков незаслуженно обвинён. Те в любом случае отделились от догм Академии, а потому, в глазах прочих жителей региона, тех, кто о них, — как бы не было грубо так говорить, — ещё помнили, попадали под «презумпцию виновности», и оттого неважно справедливо ли такая вина ложится на плечи изгоев в дальнем краешке пустыни.       Приобретение новых знаний и нового опыта ценилось в нации мудрости зачастую больше, чем обращалось внимания на методы их получения.       — Вообще не совсем плагиат. Украли скорее наработку, законченную не более, чем на шестьдесят четыре процента. И проблема даже не в этой научной работе, а в вероятных последствиях применения этой сырой технологии в реальности, но… — Она мнётся с ноги на ногу, и качается, — Простите мою дерзость, я не могу вдаваться в подробности исследования.       — Вериться с трудом, что есть что-то, в чём вы преуспели у академии. В плане, с вашими то скудными ресурсами, вызвав настоящую зависть. Или же среди вас был настоящий предатель, что разнёс информацию?       — Я не могу знать точно. Мы не падальщики, которым нужно подбирать по крупицам идеи из трактатов остальных даршанов. Мы изучаем природу различных точек зрения, ведь конфликты неизбежны и их течение обуславливается… Впрочем, это тема достойная лекции, не беседы. Вам не нужен какой-то лектор посреди пустыни       Соши задумчиво отводит взгляд и смотрит на силуэты Аару в пурпурной сумеречной дали, на туманные квадраты каменных домов. Её силуэт разворачивается и становится очевидно, что случайной встрече не продлиться долго, девушка-скептик уже собирается, пусть и не спеша, удалиться.       — Не думаю что нам, кучке отшельников, кто-то поможет с расследованием. Как и не думаю, что мы ещё встретимся снова среди этих песков. Вам вряд ли кто поверит, что виновны не Скептики. Можете не верить и мне, — Она почти по-дружески тепло улыбнулась, но будто побоялась улыбаться слишком широко. — Не позволите ли узнать ваше имя?       — Кавех, — И собственное имя будто бы даётся ему с трудом.       — Тогда я искренне желаю удачи вам, господин Кавех. Будьте аккуратны. Особенно если вы, кхм, … Близки к Академии.       На губах смуглой девушки появляется кривая, рваная улыбка, когда она произносит название жемчужины города в тропиках, главного учреждения и главной верхушки на косом дереве. И её улыбка обречённая, улыбка даже гневная. Секунда, и она бы стала сардонической, но её лицо, напротив, более не выражала подобных эмоций, а словно стало вновь умиротворённым, сдержанным и притихшим. В глазах сияла размеренность, пока кончик губ дёрнулся в немом заявлении.       Она уходит прочь от поселения. Соши всё равно не смогла бы никого выследить с такой высоты, избежав рискованной попытки зайти в саму деревню, привлекая лишнее внимание. Она бессильна. И, оставшись бессильной, волочит ноги обратно, проделывая весь долгий путь заново. Вернётся, наверное, к остальным с пустыми руками. Был ли ей смысл идти так долго и так далеко для того, чтобы лишь подтвердить тот факт, что даже в Аару им всё ещё не рады?..       Скоро Кавех и сам уйдёт, через пару дней получит свою оплату за труды и с какой-то лёгкой неохотой вернётся в зелёный город.       А в воздухе уже повеяло гарью и седым пеплом.