Вивисекция

      Небо исполосовала чёрная дымка. Уже затухающая. Бледная, как прошедший праздник, но всё в воздухе танцует, пляшет, вьётся в каком-то непонятом ритме гарь подгоревшей ароматной древесины, будто источающей смолу — этот запах разведённого костра не перепутать ни с чем. А это конфетти — белёсые искорки от пепла и изжаренных стен.       Кавех смотрит вверх удивлёно, поражаясь с каждой секундой всё сильнее и сильнее. Дым шёл… От самой Академии. Да, от той верхушки некогда бело-зелёного здания с луковичной крышей. Чуть поредели листочки, что служили навесом над главным зданием — крона дерева, на коем стоит город, тоже подгорела. Сейчас в ветвях скрывались былые потемневшие фасады, выбитые витражи и грязный тёмный янтарь, прилипший к каркасу обители скупой наук.       Очевидное осознание того, что в Академии действительно был пожар, спускается на него медленнее, чем крадётся роса к полям в предрассветный час. А потом Кавех опускает взгляд к подножию города, пригороду за посеревшими воротами, где домики выстраивали из дерева, хлипкого на вид, без камня. Будто ничего и не поменялось. Лишь кучка студентов шумно сидели на отвесной деревянной террасе дома, что-то горячо обсуждая. Кавех, движимый интересом, подходит к ним, ожидая услышать новости. Как никак, если те четверо ребят являются студентами, что очевидно по этой безвкусной форме и по этим беретам с гербами, то те молодые люди могли быть свидетелями или даже, — упасите Архонты, — пострадавшими от огня и едкого смрада.       И, только приблизившись к ним, для встревоженного Кавеха эта картинка изменилась в корне: студенты играли в Священный Призыв Семерых и смеялись, изредка споря о действии той или иной карты, а один в сторонке и вовсе, безмятежнее всех, жевал что-то вкусное. Выглядели под полуденным солнцем румянее, чем под лунным светом кабинетных ламп, чей свет заставляет синие вены виднеться ещё ярче под кожей.       Кучка ликующих студентов, веселящихся не так далеко от их сгоревшего учебного заведения — зрелище одновременно и неожиданное, и, честности ради, наиболее ожидаемое.       Ноги сами несут его сначала к этой компании, а не к воротам города. Самым разумным кажется решение расспросить как можно скорее такую весёлую компанию о всём. Спрашивает у них с какой-то нелепой робостью, а те в ответ оборачиваются с такой улыбкой, словно бы сами и сожгли учебное заведение себе на потеху.              — О, вы об этом? — К нему сразу праздно поворачивается какая-то студентка Хараватата, — Да, вчера подожгли. Теперь у всех вынужденные выходные, кроме тех, кому разгребать последствия. О занятиях не может идти и речи, когда кабинеты буквально, ну, … Обуглены. Вы правда не знаете?       — Да, наконец-то получилось развеяться. — Парень с Амурты сердечно улыбнулся, — Не хотите с нами в карты?       Кавех отрицательно качает головой. Их слова доходят до него медленнее, чем обычно.       — А как так вышло? Поджечь Академию звучит как… — Кавех не может найти нужные слова, но все нужные эпитеты и термины ускользали из нёба, прятались в гортани, щекоча язык. — Как, ну, … Что-то требующее подготовки.       — Мы без понятия. Главное что мне на курсах моего проклятого даршана можно не появляться ближайшую неделю уж точно! — Девушка с вахуманским гербом на мятом берете сказала это, бойко выкидывая что-то из своей колоды и вдруг по-змеиному покосилась на другого участника компании, светлого парня. — А вообще ходил слух, что в лаборатории Спантамада что-то взорвалось…       — Ничего не взрывалось, я там был за час до всего этого, честно! — Вступился светловолосый студент одноимённого факультета, даже оторвавшись от поедания своей лепёшки. — Никого там не было после меня: я закрывал кабинет кладовой с на ключ.       — А никто уже не докажет, что после тебя, или, когда-нибудь, до тебя кто-то не взял оттуда горючие реагенты! — Эта же студентка с вахуманы парировала, будто специально старалась разозлить того и не дать доесть свою лепёшку.       Но конкретного злого умысла обидеть друга в ней не чувствовалось. И студент Спантамада не выглядел очень уж оскорблённым. Всерьёз защищать честь даршана было лишь немного разумнее, чем отстаивать какую-то честь у магазинчика возле дома.       — Кхм!.. — Блондин проглатывает ещё кусочек питы, — Прежде всего говорилось о трёх таинственных фигурах возле стен Академии, а вот наши исследования тут ни при чём.       — Подтверждаю, — Девушка с Хараватата взмахнула ладонью, — Слышала, один человек был ростом пониже, а два повыше. Первый, что повыше, был сам как приглушённый огонёк, подобный фейерверкам, а второй был как огромный поседевший ворон!       Её речь стала поэтичнее: то была своего рода профдеформация, оставшаяся в хорошее наследство от всех долгих лет обучения семиотике и натаскивания знаний на Академические стандарты       — А до меня слух дошёл, что один из них в шляпе, второй парень был точно рыжий, а третья, высокая девушка, вся белая. — Парень из Амурты, выражавшийся более буквально, склоняет голову над колодой, — И всё же, звучит очень уже загадочно, скорее как какая-то страшилка. А я предполагаю, что это виновен предыдущий состав мудрецов, Но их никто не видел с тех пор, как их изгнали. Кто знает, а живы ли они? Где они? Почему их даже не заключили в темницах?..       Кавех призадумался и снова поглядел то вдаль на потемневший свод головного здания города, то на смеющихся юнцов, веселящихся друзей, всё внимание которых приковала игра и живая беседа. Если Сумеру было бы человеком, то сжечь Академию было бы равносильно тому, чтобы пронзить такой личности самое сердце. Равносильно тому чтобы проткнуть человека насквозь и оставить с открытой кровоточащей раной в груди, заставляя того терять равновесие и проглатывать подступающую к горлу кровь. И даже с таким кровожадным сравнением происходящее не ощущалось патетической трагедией, требующей от аккомпанемента от грустной скрипочки или отдельной вставки от пианино. Никак нет, грусть едва ли касалась сердца.       — Может, всё-таки сыграете с нами в карты? — Юноша, проверяющий рукав с картами, качнул головой подобно тому, как кошки выпрашивают вкусное у хозяев.       Кавех, на второй раз, уже не отказывается и, присоединяясь берёт свой карточный ларец. А почему бы и нет? Он опоздал пытаться бежать на пожар, последние раскалённые головешки потушили без него. Последних пострадавших уже вывели. Последнее уцелевшее должны были вынести. Кавех бы бежал со всех ног помогать оставшимся внутри, если бы ещё свидетельствовал сам пожар, но сейчас беготня бы только лишила ровного дыхания. Какая же, всё-таки, ирония — его тысячи раз предостерегали от жары в пустыни, но именно там тот избежал огня внутри лесного города. Иначе наивная душа не побоялась сжечь себя там, если бы то даровало спасение другим. С остывающем пепелищем остывала и нужда бежать в огонь       Почему-то после таких скупых и размытых объяснений от явно не самого достоверного источника его интерес к происшествию начал таять. Казалось бы, это катастрофа. Настоящая, масштабная настолько, что ей можно было бы посвящать поэму. Самая громкая новость на ближайшие полгода. Будь тут люди из «Паровой птицы» — оторвали бы свидетелей с руками за интервью. А слухи о то ли трёх, то ли четырёх незнакомцах, обвинявшихся в пожаре, уже превратились бы в городской миф, пугалку для детей. Всё бы произошло с лёгкой, как наковальня, руки журналиста. Жаль, что в Сумеру не так развиты газеты и журналы, ведь ранее здесь слишком уж полагались на терминал акаши, распространяющей знания мгновенно, ни одна пресса бы не сравнилась с ней. Буквы не в почёте там, где должны были быть. Потому учениям из Дома Даэны языки пламени были страшнее всего — мудрецы самоуверенно предполагали, что копировать документы не нужно. Выходит обидно.       Когда лёгкая игра в карты была окончена и он распрощался с теми, чьих имён даже не знал, приходится подниматься вверх по городским дорожкам. В воздухе всё ещё не исчез палёный аромат, а под ногами видны жжённые листья деревья. Наступаешь на такой почерневший листик с ржавой желтизной — и тот рассыпается под стопами в тёмную пыль, хрустит как снег. Символ самого Дендро оказался так хрупок сейчас, что это было почти смешно — захотелось и свой глаз бога проверить, не погас ли тот от такого удара по сердцу Сумеру. Нет, не погас, светится ровно. Интересно, в каком сейчас упадочном настроении Дендро Архонта после всего?       Кавех даже почти не тревожится и смотрит вверх. Годы обучения в Академии были не так грустны как неудачи после выпуска, но и не так радостно. Вся радость кончалась на тех проектах и работах, где его поощряли, кончалась на минутах тишины в Доме Даэны, на мимолётном ощущении беззаботности и уверенности в будущем. Но именно в Академии его готовили к лживому будущему, сотканного из уюта ковровых узоров, блеска в глазах и солнечного света на листьях, и забыли подготовить к жестокой реальности, сотканной из стука моры, тяжёлой строительной пыли и дешёвого вина в поздний вечер. Единственное благое, что он вырвал из зелёных стен — свою любовь к искусству. Да и то, казалось, вся та учёба, взрастившая это его призвание в архитектурном искусстве, была для того, чтобы его любовь растоптали с большим удовольствием. И, да, именно этот термин здесь нужен, «любовь». Истинную любовь, что Кавех испытывает, далёкую от понятий «романтической», «платонической» и любой другой. Иная, даже если сама Крио Архонт нашла бы новый подвид такого человеческого влечения. А в Сумеру художественные порывы давно считаются бессмысленным и низкоинтеллектуальным развлечением, для которого дети леса слишком умны и возвышенны, а дети пустыни слишком грубы и неуклюжи. Такое отношение к священному для Кави понятию казалось ему настоящим предательством. И семена такого предательства росли здесь, в Академии, среди жёстких факультативов, среди равнодушных однокурсников, среди научных работ и сухих сроков, бьющих как кнутов. Тут были первые разочарования, первые недопонимания, первая ссора с аль-Хайтамом, первые слёзы из-за работы и придирок заказчика…       Оттого смотря на почерневшую Академию Кавех, вдруг, почувствовал себя хоть немного отомщённым. Разве что книги и само здание жаль — ни предметы, ни каркас «святыни» не были виноваты в той гнили, что в них хранили. Долго можно было бы перечислять то, что в Сумеру не было виновато ни в чём, а, наоборот, сияло. Долго можно перечислять то, что неидеально, то, что следовало бы поменять или ювелирно убрать. Но ещё дольше получился бы списочек того, что намного красивее смотрелось в диадеме и плаще из чистого огня.       В то же время их… Точнее его дом остался неизменным.       И входя внутрь, заставая внутри Хайтама, Кавех только чуть позже вспоминает, что тот занимает не последнюю должность в Академии. Он был… на верхушке Академии. А верхушка дерева сильнее всего качается в случае чего. Вот же ирония — тот, кто стремился к самой простой, к самой непыльной и прибыльной работе при зелёном дворце, в результате этого пожара оказывается более всех завален бумажной работой. Ему нужно проводить опись почти всего, что успело пострадать и почти всего того, что осталось целым.       Кавех давно вынашивает мысли о том, чтобы просто поговорить, но заметив аль-Хайтама сегодня просто не узнаёт его. Его лицо, которое, конечно, иллюзорно, кажется как позеленевшим, каменеет от напряжения, усталости и раздражения. А быстрый шаг и лёгкая сутулость заставляли Хайтама казаться меньше ростом. Они даже не ссорятся по пустому поводу, как обычно, — чудо свершилось, — потому что даже из коридора можно заметить обрывок огромного свёртка пергамента, на котором заметен не то отчёт, не то подробный список. У любого, столько пишущего, заболела бы рука, а сустав у основания большого пальца начал бы неметь, столько держать перо. Кавех смотрит на то и не может не представлять эту усталость от такой кропотливой работы, что должна сейчас перекрывать Хайтаму кислород. Удивительно что ему, человеку, просчитывающего всё, тоже может не везти. И не будь Хайтам Хайтамом, то Кавех бы уже ринулся расспрашивать, всё ли в порядке, нужен ли ему отдых, не хочет ли сделать перерыв на кофе и что-нибудь сладкое для заряда энергии. Для него вовсе не редкость окружать заботой тех, кто окружает его. Но Хайтам был каким-то другим случаем. Предложить кофе? Он окажется неверно приготовленным и Хайтам начнёт искать подвох, что от него захотят в обмен за любезность, если не намекнёт на новое проявление вечного чувства вины Кавеха, которое очень быстро раскусил. Спросить как дела? Можно услышать либо лаконичное «нормально», либо целую лекцию на зануднейшую тему, что перейдёт в упрёк ему же, просто поинтересовавшемуся. Кавеху сложно это признать, но ему иногда страшно находиться рядом с ним. Он не решается даже заговорить. Оба молчат, почти не сталкиваясь взглядом под одной крышей, как случайные незнакомцы в общественном месте. И этот редкий зелёный, полный гнева, взгляд, брошенный мельком, уставший и взбешённый, взбудораженный, погрязший в бесконечных описях, ещё сильнее отгораживает Кавеха от любого разговора. Пора просто разгрузить вещи с пустыни в своей комнате и лучше его не трогать. Минимум следующие пару дней. Даже если Кавех начнёт ощущать червячка собственной вины из-за того, что не помог, не оказался рядом и не поговорил.       Кавех замечает, как тот снова и снова садиться за документами Академии и в голову закрадывается странная спонтанная мысль, что, будь у Академии человеческое лицо, то оно бы напоминало лицо аль-Хайтама. Беспристрастная тяга изучать, благородная. А корни этой тяги, этого желания неведомы. Наверное утонули в болотах, питаясь перезревшими, несъедобными для людей, забродившими фруктами, павшими в ту грязь и перегной. А листья, питаясь от тёмных корней, грызутся за место под солнцем, если говорить как поэт. Академия могла разработать что-то гениальное, могла дать достойное начало новым исследованиям, хоть порождая тонны новой бюрократии. А могла потратить деньги на проект «унутобойной пушки», притом отклоняя не первую и не вторую заявку Профессора Фарузан. Могла сообразить экспедицию, чтобы изучить прошлое,. А могла и отправить в командировку неугодного учёного, посылая на смерть. Могла подарить студентам дорожку, куда им ступать и как строить карьеру. Но не вина же состава мудрецов, если кто-то выпадет из окна, не справляясь, верно? Главное — пусть итоговый проект не губит такой глупостью. Можно было бы и добавить, что даже если аль-Хайтам и морщит нос при виде очередных пустых директив, в виде самоуверенных и бестолковых учёных, рвущихся ко власти, то, откровенно, нас всегда раздражает в других то неприглядное, что частично похоже на нас.       И даже ведь высокую Академию так просто одолевают такие низкие поджоги. ****       — …Лучше не забывай о том, как тебе не везёт, — Он кивает в сторону, резко оживившись, как наэлектризованный песенник.       Он помнил как он говорил примерно тоже самое во время фестиваля. Он выделял его среди прочих участников. Выделял в плохом смысле. Он не комментировал решение рисковавшего Тигнари принять участие во втором раунде, он не комментировал «двуличие» Лайлы, он промолчал по поводу бездействия того шестого участника, который будто бы к даршану и не принадлежал, а был приглашён извне. Зато упомянул его неудачливость, пассивно осуждал за попытки объединения с Фарузан (никак при этом не комментируя Фарузан), и не упустил возможности съязвить даже после победы, с ловкостью фокусника вставляя своё мнение среди сухих заученных слов жюри — «ты никогда не признаёшь своих недостатков».       В чём причина таких слов? Всё просто — только Кавех не даст ему «сдачи». Только Кавеху можно так говорить: Кавех очень смешно дуется, смешно злится, пытается в ребяческие обиды и вредности, но не причинит зла, не надавит в ответ, а похоронит в себе же всю агрессию, отравив себя как трупным ядом, переварив тот без остатка.       Как ему повезло с соседом, который едва ли не болен хронической неудачливостью. И он с радостью напомнит об этом Кавеху, как случись им сегодня оказаться вместе возле киоска с лотереей. Кавех с каждой минутой всё сильнее жалел что прибился к Хайтаму во время прогулки, после того как тот не мог расгрести работу. Он жалел о том, что снова понадеялся. Понадеялся разговорить, что ему бы показалось сложнее, чем поймать незримого призрака.       — Я просто попробую. Как будто я смогу обанкротиться повторно от одного жребия! — Кавех разводит руками. — Тем более, вырученное идёт на благотворительность.       Кавех жалеет о том, что в этот день им случилось оказаться рядом. В этот выходной день, когда улицы более людны, чем обычно, а в воздухе, хоть остатки от Академии и остыли, всё ещё витает нечто… огненное.       В голове мелькнула мысль — что за благотворительность? Сгоревшей Академии нечего отдавать народу?.. Вроде как это частная инициатива одного из меценатов, нет.       — Ну-ну. Если это не обман, чтобы затягивать в силки таких сердобольных как ты. — его слова умели резать, как лезвием       — А ты что, сильно волнуешься за моё благосостояние? И с каких пор тебе присуща заботливость?       В ответ молчание. Такое странное молчание. Очевидное. И Кавех под него идёт отдавать несколько монет в обмен на билетик. И, отдавая деньги, спокойно вздохнул       — Накапливая даже небольшие остатки моры ты уже мог бы собрать кругленькую сумму на частичное погашение долга. А того и гляди — накопишь достаточно, чтобы жить как взрослый человек, наконец-то.       Он говорит это так, будто он не его соулмейт. Кавеху остаётся только сжать губы, чтобы не рассориться с ним в сотый раз. А затем проверяет свою комбинацию цифр       Кавех не может сдержать эмоций, взглянув на цифры. Его пальцы немного похолодели, краешки губ упали, а глаза были будто чуть напуганы, чуть сощурены. Затем поспешно, боязливо, стыдливо убирает билет в карман, а на напряжённом лице даже появились маленькие ямочки от скривившегося рта.       — Проиграл, да?       Взгляд Хайтама без пяти минут торжествует. Слышится в его словах вовсе иное, едкое: «Я опять прав, да?»       — Да. — Кавех проговаривает это так быстро, словно за лишние слова его язык будет отрезан, как их режут лжецам, приговорённых к такой казни.       Уже не в первый раз и он не понимает почему, но что-то подсказывает ему, что ему нельзя говорить большее. Будто в нём очнулась способность врать и эта внутренняя частица, вместо того, чтобы обрушиться грехом, начала заботиться о том, кто заботится о себе доселе не умел. Обычная ложь во спасение — диковинка, даже не оборачивающаяся чем-то преступным. Но сейчас Кавеху прежде всего страшно признать правду. Страшно вновь взглянуть свой на жребий.       — И что я тебе говорил? Ты не меняешься. Ты всё ещё не умеешь контролировать траты. Потом на коленях будешь требовать с меня оплатить выпивку, когда снова спустишь все деньги на пожертвования?       — А тебе есть дело до того, как мало у меня денег? — Кавех отвечает настолько холодно, что сам боится того, что сказал это. Боится собственного баса, внезапно просочившегося в его речь.       — Скорее, я просто предвижу твои же будущие слёзы по поводу того, как твоя жизнь несправедлива и какой ужасный я, — Он неприятно покосился, скрываясь за чёлкой. — Я же ведь плохой и меркантильный сосед без чувства прекрасного?       Если это его такая шутка, то она ужаснее шуток Сайно.       А этот косой взгляд… Кавеху причудилось, что его глаза ещё сильнее позеленели. И они видят его насквозь. Хайтама очень сложно обмануть. Видит как логика рвётся, подобно дешёвой цепочке с плохим переплётом из фальшивого золота, видит как переживают люди, как из тезисы распадаются, подобно небрежным фианитам, что выскальзывают из грубых оправ. И сейчас тот наверняка видит сочащуюся нервозность, видит как краснеет вытянувшееся лицо Кавеха, как тот прячет руки, как рубины глаз забегали как обожжённые, а губы поджались… И перепуганный, как птица, чьё гнездо разворошила буря, Кавех никогда не узнает, что аль-Хайтам тогда лишь вспоминал, какие книги тот планировал взять с работы.       Стоит ему отойти, как Кавех, на иголках, проверяет жребий снова, будто бы тот может измениться или будто бы он ему привиделся, но нет       Кавех выиграл, чему не верит сам. Все цифры сошлись.       А аль-Хайтам повёлся на ложь, что была гораздо вероятнее правды. Так и отходит от него, уверенный в собственной правоте. Кавеху кажется — вот, сейчас он как повернётся, схватится за него и по одному взгляду поймёт, что нет, он выиграл.

****

      Первым делом он относит суммы кредиторам — ошарашенными не меньше него тому, что одна из фамилий должника будет вычеркнута во всех журналах в один день. Не будь у архитектора безупречной репутации не то наивного дурака, не то добряка, то такие суммы навели бы на преступные подозрения. Хотя те остатки от суммы он вносит в дом так опасливо, будто он украл её, как нерасторопный дилетант-воришка хватается за первую наживу. Стоило несколько раз повторить для себя в мыслях, что он получил это по праву и нигде не украл. Несколько раз повторяет, что всё в порядке. Всё хорошо, пусть у Кавеха в глазах то и дело падал чёрный занавес, да летали мушки, когда тот уходит от всех кредиторов. Было бы ложью отрицать, что у него то и дело состояние близилось к полуобморочному, будто из него выкачали пол литра кровь в одночасье.       Когда Кавех приходит обратно, то тот стремительно закрывает дверь своей комнаты. Жмёт на ручку плотнее, чем когда-либо. Трижды проверяет её: не откроется ли случайно? Не должна. Аль-Хайтам тоже не должен зайти — его никогда не интересовала комната Кавеха. И оставшись в тишине, в закрытом помещении, куда едва ли попадал свет от улицы, он аккуратно пересчитывает всю мору, старается не шуметь монетками, кладёт их друг с другом бесшумно, смягчая звон подушечками тонких пальцев. И, пересчитав последнюю, всё прячет. Долго ищет лучшее место для мешочка моры, перебирает ящики, скромные пожитки. Он никогда не ловил аль-Хайтама на рысканиях в его личных вещах, но в нём сидел какой-то болезненный страх, что он чего-то не знает о соседе. Как и не знает его истинных мотивов по сей день.       Так, следующее утро начинается с покалывания в груди и лёгкого ощущения жара в руках — нужно проверить мешочек.       Он на месте. Никто не вошёл в запертую комнатушку, как бы то ни было неудивительно. Но Кавех удивляется так, будто только что всю эту мору увидел. Всё ещё сложно верить собственным глазам, после всех трат и после всех лишений.       А точно ли деньги настоящие? Он перебирает пару монет, стараясь как можно аккуратнее касаться их, чтоб те не загремели слишком уж громко, словно на звон монет можно привлечь опасность, снова на шум прилетят любопытные птицы и расхитят золотко по гнеёздам. Да, хлад как от металла, резной трикветр, привычная этим монеткам огранка — настоящая мора. Он окидывает взглядом её количество и видит, что её там было бы достаточно, чтобы купить дом.       О, собственный дом! Маленький дом, большой дом, высокий, низкий — безразлично. Может сейчас он и смог бы найти себе такое место, где чувствовал себя именно дома? Спустя столько времени обустроить его и почувствовать вернувшийся, забытый в омуте воспоминаний уют? Коснуться кончиками пальцев воскресшего из закромов раненного, побитого, как упавшее переспелое яблоко, сознания этого понятия — комфорта?       Сладко, как сладко… Так, будто бы взаправду остался долгий привкус сладости. На языке как успела растаять мягкая подсолнечная халва.       Но что-то одёргивало в реальность, как дёргало за ошейник непослушную собаку. И тот ошейник был устлан шипами: аль-Хайтам оказался ему родственной душой, каким-то безумным и странным образом и это стояло перед ним стальным фактом. Разве дом не там, где родные? Если так, то выходит, он уже дома? Всей той проблемы не было? Так что же обязательно, отличительно, имеет именно дом? Без понятия. Семья, родственные души, что-либо ещё? Если так, то почему сейчас Кави не чувствует себя как дома тут, в этом маленьком и крепком домике возле Академии? Удобно, практично, приятно — сам себя не похвалишь, он же его и спроектировал. В целом, можно поставить любые четыре стены, перекладину для двери, поставить безвкусную плиту вместо крыши, чтоб внутри не протекало и сказать, что готово здание. И это так, в какой-то степени. Живи — и будет тебе дом. Но была, всё-таки, какая-то неуловимая разница между домом и просто зданием, которую не до конца возможно понять даже Кавеху, строившего и однозначно дома, и однозначно здания. Иногда ему не хотелось и возвращаться сюда — проспать бы в таверне, как ранее, уйти в путешествие, в экспедицию, посетить бы иное королевство, может даже возвратиться в Аару. Причина была только в этом соседе? Тогда факт метки родной души сгущал краски, будто дилетант-художник намешал неверные оттенки и раскрыл на палитре веер из грязных и неподходящих цветов, как намекало, что здесь, здесь, в зависимости от другого, как ни странно, будет лучше всего. Это был сложный ребус. Кавех не понимает. Загадка, когтями впившаяся в сам мозг, заставляющая виски болеть, как при решении сложного алгебраического уравнения с неизвестными.       И если он уже нашёл для себя «родного», то тогда получается, что ему не нужна покупка другого какого-то дома? И эта мора не сделает того счастливее? Тогда у него уже было рядом всё, что ему нужно? Но, Кави, почему ты сейчас не счастлив?       Справедливости ради, изначала, Кавех почувствовал радость. Был переполнен светлой радостью, такой близкой к понятию «счастья», когда долг был погашен, когда он вернулся в комнату с огромной «сдачей» после платы, когда подумал, что хоть немного наладит собственное материальное положение. Нечто огромное свалилось с плеч горой, одна из ужаснейших навязчивых проблем исчезла так просто. Но чем дольше он разглядывал переливающиеся монетки, чем дольше думал об абстрактности своего «дома» и недостижимости этого уюта, который ему не купить всей морой, и даже с найденной родственной душой, чудом во плоти, так и не получилось успокоить ни один глаз бури, безжалостно скребущий сердце — весёлая торжественность ускользнула из рук.       В чём его проблема?       Кавех всё ещё не знает точно, даже как легендарный архитектор, чем обычное здание, с крышей, стенами, окнами, дверью, несколькими комнатами, отличается от дома и что сделает дом по-настоящему именно домашним. Но Кавех знает, что не чувствовал себя по-домашнему именно тут. Даже в редких разговорах с Люмин и Паймон он в том признавался ей, по-белому завидовал гостя в её чайнике. Только представить себе — целый маленький, переносной мир в кармане.       Оставшейся моры хватает для аренды недвижимости. Хватит, чтобы промотать многие годы в путешествиях. Хватит на лучшую еду и лучшие предметы, какие он пожелает, что подарило бы ему возможность забыть о работе. Хватает на переезд, как минимум, это точно, хоть здесь его и оделевали сомнения. Хватило ли бы на новый Алькасар-сарай? Ха! Тут уж вряд ли хватит и на четверть того величественного ансамбля, но даже такое сравнение не преуменьшало количества средств в его распоряжении. Много — понятие относительное. Для Кавеха — много.       И хуже проблем, что не решить без огромного количества моры, только те беды, что не решить даже с ней.