Цветы в зеркале

— Проси что угодно. Локи взглянул на Грандмастера сквозь поднимающийся от заварника пар, но тот был блаженно безмятежен, как и всегда. Лёгкая полуулыбка, расслабленные уголки глаз. Радостно-приветливо выражение словно навсегда вышили на его лице, как драгоценный орнамент, и за лоском этой прекрасной маски было так тяжело понять порой, где на самом деле лежали его чувства и мысли. — Что угодно? — Да. Грандмастер даже не посмотрел на него. Они созерцали весенний рассвет. Локи ворчал и ругался, сползая с планки затемно ради вздорной прихоти «господина», но солнце тем днём того стоило: небо окрасилось в нежный оттенок спелого персика, и облака подсвечивались золотым светом раннего утра, оставаясь в тенях розовыми, как молодой вереск. Локи не привык долго рассматривать небо, если только того не требовали предсказания, но он способен был признать величие природы в эти зыбкие рассветные минуты. Локи дважды повернул маленькую ложечку в чайнике, смотря, как активней темнеет вода, и накрыл его крышкой. — Тогда разрешите отпустить волосы. — «Отпустить волосы»? Как, как женщине? — Хотя бы как местные женщины, да. Взгляд Грандмастера наконец обжёг его. Локи не надо было оборачиваться и проверять — Локи давно научился знать, и, к собственному стыду, Локи всё утро ждал, когда, ну когда, на него наконец посмотрят. На него — вместо расшитых нарядов, лёгкого завтрака, шкатулок с кольцами или этого прекрасного солнца. Если бы об этих чувствах узнала хоть одна живая душа, Локи точно, незамедлительно, с позором бы умер. — Ты, ха. Ты можешь просить нас о чём угодно, и просишь, просишь себе волос? — Грандмастер насмешливо фыркнул, но его голос был привычно согрет теплом. — Эм, объясни нам. Обязанности слуги выиграли Локи несколько мгновений на ответ. — До рабства у этого слуги были длинные волосы, — решил он. Посуда мелодично, невесомо зазвенела под пальцами. — Прошло много лет, но этому слуге до сих пор непривычно без них. Вот и всё. Локи ещё раз проверил чай, и развернул поднос со фруктами, так, чтобы ко взгляду Грандмастера оказалась повёрнут самый роскошный ракурс. Локи хотелось, чтобы Грандмастер его спросил. Разумной части хотелось, чтобы его ни о чём больше не спрашивали — но разум был слаб перед любопытством Грандмастера, как всё в Локи. — И, и насколько? — Длинные? — Да. Грандмастер снова забавно вытянул шею, как делал всегда, и опять походил на дружелюбную белку. Локи позволил себе смешок прежде, чем осознал его, и тут же отвёл взгляд. — До середины икры, Грандмастер. — Середины икры, — повторил тот, пробуя. Сердце Локи на мгновение, кажется, замерло в грудной клетке. — Разве не будет человек, ну, спотыкаться и путаться, когда столько волос? Локи неслышно выдохнул. Локи сталкивался с разной реакцией на чужие обычаи — чего таить, Локи порой и сам реагировал на них очень по-разному — и ему оказалась так страшна мысль, что Грандмастер вдруг рассмеётся над его собственными, и так легко, когда тот этого не сделал, что у него почти закружилась голова. — Ну что вы. Мы собирали их в прически, Грандмастер, — воспоминания заставили Локи чуть улыбнуться. Он всё ещё помнил большие руки Лафея, нежно разбирающие его детские колтуны после игр. — Их прочесывали, и собирали в косы. Я очень гордился своими. — И все ходили так? На твоей родине? Локи замер. Взглянул — но Грандмастер всё ещё был любопытен и безмятежен, хоть и задал такой опасный вопрос. — Я. Я не сказал, что это был обычай… родины. Я… Грандмастер, к редкости момента, не стал дослушивать. Только отмахнулся от него своим плоским овальным веером, на котором этим утром расцветали вышитые жасмины. — Ну, это естественно. Знаешь, — он на мгновение замолчал, вновь устремив взгляд в киноварь неба. — У рабов не должно быть дома кроме хозяина, но, м, все мы откуда-то родом. Даже такие, как ты. — Это какие же? Грандмастер посмотрел на него — внимательный и мягкий, и Локи невольно задержал дыхание. Где-то рядом высоко, счастливо прокричала птица, и Локи вдруг показалось, что сейчас между ними произойдёт что-то, к чему он совсем не готов. Вместо этого по бедру Локи ощутимо шлепнули веером. Да так увесисто, что он тонко, по-девичьи вскрикнул, и чуть не снёс стол, отскакивая. — Наглые юнцы, передерживающие мастерский чай, — Грандмастер фыркнул, совсем, судя по голосу, не сердясь. — Он будет горьким, если, ну, не снимешь его сейчас же. Локи кинулся к чаю — конечно, Грандмастер был прав. Листья под крышкой отдали зелень и расцветали уже болотным, и вода становилась угрожающе тёмной. Локи судорожно, быстрее, чем предписывал этикет, слил воду в стоящие плошки, ополоснул листья холодной водой и оставил их снова, чтобы они могли быть готовы для новой заварки, если Грандмастер пожелает этим утром ещё. Его сердце по глупому колотилось. В нём расцветало облегчение, но и тоска, по чему-то, что Локи надумал себе, но чего не случилось. Он был уверен, Грандмастер способен был это на его лице прочитать, и Локи оставалось молиться, чтобы он не понял, что видит. Грандмастер попробовал чай, и почти не скривился. И всё же отставил чашку, не завершая полного глотка. Локи почти спросил, желает ли он переделать, но Грандмастер заговорил снова. — Мы никогда не говорили о твоем доме. Локи сглотнул, и отвёл взгляд, не найдя себе силы смотреть открыто. — Никогда, Грандмастер. — Расскажи мне, — в бархатном тоне почти не было просьбы, как не было и беспрекословной жестокости приказов. — Если тебе. Если Локи не сложно. Но мы поймём если нет. — Мы? Грандмастер только вздохнул, словно Локи был надоедливым шаловливым ребёнком. — Я-правитель понимает, что, м, приказывает слуге то, что формально запрещено. Я-человек не знает, насколько, знаешь, юноша передо мной болит сердцем по дому, и, ну, мне-человеку не хочется его лишний раз терзать. И мы оба, ну, знаем, что это лишь собственное наше, м, любопытство. Так ты будешь доволен ответом, этого господина? Локи тянуло сказать «вполне», но он не сказал. Вместо этого он и сам посмотрел на небо. Смотреть на Грандмастера вдруг сделалось тяжело, как если бы он собирался выйти перед ним голым. — Помните, как этот слуга пытался сбежать? Грандмастер мелодично рассмеялся в ответ. — М, как иначе. Такое редкий опыт в, знаешь, жизни правителя. — Дома постоянно была зима, — слова давались Локи несмело, но неожиданно легко. — Я так привык к её угрозе, что думал, что не выживу и в местной зиме. — Наши зимы суровые. — Что вы. Ваше Небо щедро на милость и здесь, — Локи улыбнулся ему, и себе самому. Он так давно не думал о доме, но стоило только заговорить, и его разум покрылся воспоминаниями, точно узорами инея на бычьем пузыре оконной рамы. — В моей стране зима отступает на два с половиной месяца. На три или четыре, если очень хороший год. У нас нет весны, и нет осени. Ты просто просыпаешься одним днём, и понимаешь, что изменился воздух. Начало луны, и снег ещё везде, но не пройдёт и её половины, как стужа покажется наваждением. Всё будет утопать в зелени, кричать, цвести, и закончится потом столь же резко, когда подойдёт срок. Ваши зимы на это совсем не похожи. Скади добра к вашим землям, Грандмастер. — Что? Локи вздрогнул. Только тогда он понял, что имел неосторожность сказать. Удовлетворять любопытство Грандмастера — это одно. Но поминать чужеземных богов было совсем иным. Локи не хотел пропадать в передряги, и совсем не хотел, чтобы Грандмастер узнал вдруг, к примеру, как в его стране давали имена. — А ещё мы все протыкали в себя рисунки. — Эм, прости? Протыкали рисунки? В себя? Грандмастер казался сбитым с толку и немного испуганным, и Локи с облегчением поблагодарил богов и духов. Грандмастер, при всех достоинствах, всегда легко отвлекался при разговоре на более интересные темы. — Не знаю как объяснить. Мы себя… раскрашивали? Что-то вроде. Только не кистями, а… вгоняли краски под кожу иглами. — Иглами? — Грандмастер смотрел на него с недоверием. — Зачем? И всё же через недоверие поступала вечная жажда нового. Даже когда Грандмастер щурился, хмурился, он всё равно наклонялся вперёд и вслушивался, как любопытный ребёнок. Локи, наверное, должен был себя контролировать. Но он ловил себя всё чаще и чаще на лёгкой улыбке, когда они с Грандмастером разговаривали, и он не смог отказать себе в ней, когда к нему проявляли столько внимания. В этом красивом саду. На фоне всех оттенков красного, розового и золота, чертящих небо и затухающие звёзды. — Чтобы они остались на коже навсегда. Их не надо подкрашивать. Такие рисунки с нами до конца жизни. Грандмастер задумчиво поводил глазами по столу и деревьям, прежде чем вновь остановиться на Локи. — Возможно. Но, это… Я, знаешь, не понимаю. Все делают так? Эм, почему? Локи пожал плечами. — Это символы статуса. История жизни. Дети. Браки. Профессия. Доброе и злое, что повлияло на других. У всего на теле есть символ и место. И когда ты видишь человека, сразу знаешь всё. Если правильно смотреть. Вместо немедленного вопроса (или ответа), Грандмастер потянулся к чаю. Его глаза блуждали вместе с мыслями, и Локи позволил себе ухватить момент, чтобы понаблюдать за его подвижным лицом. — Что ж. Это, эм, пожалуй удобно, — Грандмастер сделал маленький глоток и всё же скривился. — Нам нужен новый. Хотя, стой! Мы сами заварим. Локи, уже было подобравшийся, почтительно поклонился. — Позвольте этому слуге… — Мы сами. Твоего чая на это утро… знаешь, достаточно, — Локи фыркнул, на что заслужил вполне справедливый укоряющий взгляд. — Тебе везёт что мы, знаешь, одни. Распорядитель тебя за такое бы выпорол. Локи театрально приоткрыл рот, и скорбно наклонил голову, поникший, как тяжёлые ветки рябины. — Грандмастер позволил бы меня выпороть? Золотые глаза привычно уже смягчились. Грандмастер даже оторвался от воды и заварника, и они пересеклись взглядами. — Нет. Хотя, ну, может, иногда стоит. Мы тебя слишком балуем. — Балуете, — согласился Локи с охотой. — Но не слишком. Грандмастер только рассмеялся на это, высоко и звонко. Стук маленькой крышки чайника вторил ему, и прозрачный фарфор в его пальцах казался Локи ещё прекрасней, чем просто на рассветном свету. — Значит, у тебя тоже есть, м, рисунки? — Это знак совершеннолетия, — отозвался Локи после короткого промедления. — Я не успел сделать ничего, чтобы меня наградили. — Ты был так мал? Когда, знаешь. Попал в рабство? В голосе Грандмастера, к облегчению Локи, не было жалости — лишь тот же интерес. — Не совсем. Я просто… Так уж сложилось. — Почему? Если бы Грандмастер только знал, как часто Локи сам себя об этом спрашивал. Локи сжал и разжал свои тонкие пальцы, не зная, куда смотреть будет хуже — на Грандмастера или на себя. — Не знаю. Я был третьим ребёнком. Самым младшим, — слова, казалось, начали забивать ему глотку, как вековая копоть забивает стены и дымоходы. — И мои старшие были выдающимся и без меня. Я думаю, все хотели чтобы я жил, как скажет сердце, а не стремился к вершинам. Локи решил промолчать сразу о многих вещах. Грандмастеру, как всякому господину, не стоило знать, что когда-то его раб был ребёнком больших амбиций, какие только могли быть у принцев. Не сговариваясь, они оба проследили за редкими облаками. Тем утром они походили на сбежавшую молочную пену, окрашенную ягодами и растёртым камнем, и ветер почти не подгонял их прочь от ползущего солнца. Из-за этого казалось, будто оно покоится в них, как кувшинка. У дворца его детства росли такие, и от этого вида у Локи в глазах защипало. Локи так давно молчал о семье, что думал, что всё уже отжито. Но коснувшись её, нашёл не рубец, а гнойную рану. Грандмастер молчал, пока не допил полную чашку чая. — Значит, совсем ничего? — Ничего выдающегося, — Локи проглотил слёзы, и нашёл сил улыбнуться. — У Грандмастера посредственный слуга. Грандмастер вежливо улыбнулся в ответ из-под опущенного вера. Локи не стал говорить ему о нескольких острых линиях на затылке, где начинали расти его волосы. Как и о многих прочих вещах, о знаке королевской семьи, рисуемом во младенчестве, Грандмастеру не стоило знать. — Посредственный, значит? — Очень. Грандмастер жестом подозвал его ближе. Показал сесть — и Локи попробовал было встать на колени, но вместо этого его с неожиданной силой усадили на подлокотник мастерского кресла, словно наложника. Локи предательски вспыхнул от одной только мысли. Как хорошо, что красное рассветное зарево всё ещё тем утром было на его стороне. Грандмастер невесомым движением рукава промокнул его редкие слёзы. — Этот слуга не должен, эм, наговаривать на себя. Нам, нам не нравится. — «Нам»? Вместо обычного вздоха, Грандмастер наклонил голову. — Как слуга думает. Если этот Грандмастер, м, швырнёт в него персиком. Слуге, ну, понравится стирать свою форму в холодной воде? Его голос сочился мёдом и заботой. От неприкрытости угрозы Локи вздрогнул. — Этот слуга так не думает. — Да? — Грандмастер хмыкнул, и потянулся к подносу с фруктами. — Мы, знаешь, так подумали тоже. — Прекрасно, — пробормотал Локи себе под нос, неотрывно следя за чужим движением. Но, судя по лисьей улыбке, Грандмастер всё равно его слышал. Несколько мгновений Грандмастер взвешивал персик на ладони, прежде чем разломить нежную мякоть пальцами, и протянуть Локи одну половину. — Этот слуга может отпустить волосы, если хочет. Локи удивлённо моргнул, а потом счастливо поклонился (насколько мог из положения сидя), и принял угощение из рук. Рассвет из алого перешёл в золото, и тёплое солнце наконец возвестило империи новый день.