День нового закона

Звуки трости сливались с дребезжанием ключей, которыми я обычно обвешиваюсь, когда я шёл к женскому крылу. Я никогда там не бывал. До закона вряд-ли там вообще кто-либо бывал, кроме Рыжего, который регулярно наведывался то к Рыжей, то к Длинной Габи. К кому имел честь наведаться я — не было секретом: с наглым рисунком бездарного мастера успел ознакомиться весь Дом. Когда я, не без труда, поднялся по лестнице и вошёл в двери, отделяющие коридор от лестничного пролёта, я заметил, что коридор у барышень будет длинее и чище чем у нас, комнат больше, несмотря на скудное, по сравнению с парнями, число обитательниц. Повсюду пахло чем-то сладко-пряным, и слышался девичий смех. Из воспитателькой комнаты показалась Крестная. Она всегда, если была поблизости, будто шла на звук моей трости, что бы вот так холодно посмотреть, сморщив складку меж бровей. После нескольких таких взглядов мне начало казаться, что я ей чем-то больно неугодил, только вот не помню чем. Ладно, просто надо не придавать этому важности. — Доброго дня, не подскажите где сейчас Циганка? — Пожилая женщина брезгливо сморшила носик, как графиня которую обязали заплатить по векселям. Ей не понравилось, что я посмел искать её любимицу. — Зачем она тебе? — По её взгляду можно было с лёгкостью прочесть, что она не ждёт ответа, вопрос нужен, что б смутить меня. — Боюсь, я не могу ответить на Ваш вопрос должным образом, так что я лучше промолчу. — Вежливо соскалился я, почтенно опустив подбородок. Принеприятнешая женщина. — В таком случае, я не имею малейшего понятия, где сейчас находится моя воспитаница. — Хмыкнула Крестная и снова скрылась в учительской. — Не злись на неё, она сегодня не в лучшем расположении духа. — Говорила, глядя на меня Циганка, выходя из дверей лестницы и выкатывая перед собой коляску, в которой сидела никто иная как Уроборос, или просто Змей. Мужская кличка девушки во многом определяла её внешний вид: очень короткая стрижка, слишком грубые черты лица и стиль приближенный к представителям агрессивного вида субкультур. Уроборос имела привычку выражаться словами «рамсы» и «фраера», курить по несколько сигарет за раз и улыбаться только половиной лица. Это была чрезвычайно отчужденная от всех, кроме Цыганки, девушка, о которой все говорили: «Знаю, но не общались лично». Змей улыбнулась насколько умела и вежливо отвесила: — Приветствую, Стервятник. Я с улыбкой уронил голову в кивке и пошёл за девушками к их комнате. Они единственные в женском крыле, что жили отдельно от всех. Циганка и Уроборос заняли бывшую учительскую комнату в конце коридора, в которую никто не хотел вселяться, из-за того, что окна этой комнаты выходили в Наружность. Но зайдя внутрь я понял, что Циганка справилась с этой проблемой. На стёклах было столько чёрной краски, что казалось они скоро лопнут от натуги. Солнечный свет заменяли свечи и разнообразные мягкосияющие светила, что дарили помещению приятный полумрак. Кровати, с полагающимися им прикроватными тумбами, стояли по разные углы комнаты, визуально деля её надвое по диагонали. Уроборос не любила излишеств, поэтому её половина комнаты выглядела непримечательно, а вот настенное экю жила в атмосфере, что соединяла в себе елементы разных миров. Огромный, старинный сундук, который Циганка откопала в подвале Дома, и перетаской которого в своё время занималась половина Второй, в союзе с романтическими и реалистичными классиками Франции на тумбе, напоминали о возвышеных замашках хозяйки. Большое овальное зеркало и целая линейка туфель свидетельствовали о любви хозяйки к своему отражению. А лёгкий, ненавязчивый запах благовоний и не собранные гадальные карты на постели добавляли нотку приторной мистичности. — Я в библиотеку, наверное, съезжу. — С одолжением кинула Змей. — Тебе что-то надо? — Да, если не затруднит. — Девушка взяла две из трех книг, лежащих на тумбе и положила в рюкзак подруги, что лежал у неё на коленях. — Ты мои вкусы знаешь. Стервятник наблюдал за всем, облокотившись на стену около дверного проёма. Смотрел, как коляска упрямо не хотела разворачиваться, и как ее хозяйка суетилась, пытаясь быстрее покинуть комнату, дабы не смущать ни соседку, ни гостя. Даже умилился, когда услышал насмешливое: — Я надолго. Дверь хлопнула и Стервятник позволил себе смешок к последней фразе. — Что ж ты стоишь? Присаживайся. Карты, что были раскиданы по кровати, на которую меня только что пригласили, сейчас аккуратно сложеные лежали в мешочке на тумбе, хотя я их ясно видел, когда зашёл, и Циганка к ним не прикасалась. Я принял это как должное и присел подкладывая лодышку здоровой ноги, под больное колено, скидывая обувь как что-то ненужное. Она застыла рядом, как каменная статуя не шевелясь, немного кривя губы от неприятных ощущений. Боль ударила в её губы резко, но я успел заметить. — Что птенцы? Не утомлют папочку? — Она попыталась улыбнуться своей фирменной улыбочкой сарказма, но снова губы дрогнули. Она сидела в непривычно зажатой позе, в которой не находилась, к слову, никогда, и я коротко спросил: — Корсет? — Да. — С досадой выдохнула она. — Чистые нательные рубашки закончились, пришлось надевать на голое тело. Я могу так иногда делать, когда не планирую долго находиться на ногах, но сегодня не получилось без утомляющих хождений. — Развернись спиной. — Почти промурлыкал, я сам того от себя не ожидая. — Не надо, Стервятник, не красиво… — Развернись. Девушка приподнялась и протиснулась между моих ног. Я ощутил её внешнюю часть бёдер своей внутренней, а пальцами поддел край платья, принуждаяя Циганку хорошенько поёрзать, что бы одежда соскользнула с ягодиц. — Руки. Поднимая свои кисти, с вложенным в них краем платья, все выше и выше, я медленно открывал рельефы этой девушки, будто завоёвывал их. Ощупывал взглядом открывшиеся мне бедра и плечи. Мешал только этот чёртов корсет, что напоминал мне картинки из книг темы «Ренессанс». Пальцы медленно двигались по шнуровке, принуждая её чувствовать каждое моё прикосновение. Я задевал её кожу и она почти незаметно вздрагивала. Её чувствительность выбирала меня из колеи, закупоривала моё спокойствие в малюсенькую колбу и выбрасывала куда-то далеко-далеко, на край света. Когда я вытянул шнурок, корсет открылся двумя створками и спал панцирем, обнажив красные пятна и местами содраную кожу, там, где особо сильно натирал. Я припал губами сначала к одной ране, после к другой, исцеляя, залечивая, как верный пёс вылизывая каждую ссадину и царапину. Она выгибала спину, не от боли, нет, я бы никогда не сделал ей больно, выгибала от удовольствия, проводя руками по моим икрам, сжимая их когда ей было особенно хорошо. — Я сожгу этот корсет. — Шепчу ей в один из позвонков. Она с громким вздохом опускает голову, когда я веду ногтем от одного плеча ко второму, продолжая скользить языком по позвоночнику. Дымчатый цитрус. — Посмотри на меня. И она выполняет мою просьбу. Аккуратно разворачивается и накидывает свои ноги поверх моих. Смотрит прямо в глаза, да так проникновенно, что я уже начинаю жалеть о своём желании. Я склоняюсь над её грудьми, к красному пятнышку между ними, и понимаю, что если она ещё раз так запустит пальцы в мои волосы, не разрешая отстраниться, или вздрогнет от касания моих губ, я озверею, озверею всей своей сущностью. — Стервятник, пожалуйста… — Свечение звериных глаз ослепили моё сознание.