Свободная пресса

— Эй, Ви.  На входе в салон патинко торчит Хаято, подпирает стену розовым кроссовком. Когда она подходит ближе, выставляет катану — касается лезвием двери. Вот позер — охранять салон его раз в пару месяцев присылает Хикару, когда хочет смягчить материнское сердце после семейных неурядиц. Или занять у Вакако денег.  «Мама, вы совсем не заботитесь о безопасности. Слышал о перестрелке на рынке. Отправляю к вам Хаято, смело пользуйтесь его услугами». Вакако пользовалась, да — со смешком выставляла Хаято скучать у дверей, время от времени — отправляла за фруктами.  «Дорогой, я хочу, чтобы ты хорошенько приценился. Не бери дороже пятнадцати и дешевле семи — и расскажи мне потом, что к чему».   Бедолага кис на Чпок-стрит сутками. Сравнивал цены на виноград, и это было еще самое веселое. Потом — бродил у салона кругами, поигрывал катаной и рисовал на ярких рекламных баннерах гениталии. В общем-то, он правда был неплохим охранником — обычно крышевал самого Хикару, и еще собирал карточные долги. Занятия скучнее, чем охранять Вакако, для Когтя вроде Хаято было не придумать. У маленького салона никогда ничего не происходило, никто в здравом уме никто не взялся бы не то что угрожать покою этого места — даже повышать здесь голос.  И тем не менее, Хаято послушно охранял. Вакако наблюдала за его страданиями пару дней, потом отсылала восвояси, а Хикару отправляла полное династического холода письмо — копировать и вставить. «Дорогой сын, что может согреть сердце матери вернее, чем надежда — незыблемая опора, которую она обретает в своих детях? Однако спешу вернуть тебе Хаято — не могу не думать о том, как без этого доблестного воина слабеют твои ряды. Что касается твоей просьбы о встрече, готова принять тебя на следующей неделе, в среду, 16.45. Не опаздывай и не используй, пожалуйста, тот парфюм, который наводит на мысли о промежности стриптизерши». Прелесть. Хикару письма матери, наверняка, хранил у сердца. — Какие дела? Давно тебя не видел, — Хаято снимает очки, цепляет за край майки — где-то у пупка, так, что они задевают за блестящий ремень. Катана по-прежнему преграждает ей путь. Ви скрещивает руки на груди.  — Хаято, мне некогда. Я по делу. — Ну разумеется, — он улыбается — показывает зубы, ядовито розовые — почти как его обувь. — Показывай давай, че в сумке. И карманы. — Серьезно? Тебе заняться нечем? — А я че, недостаточно серьезный? Показывай-показывай, вход только после досмотра.  — Сука, — Ви стягивает маленький рюкзак. Потом выворачивает карманы — на асфальт шлепаются ключ-карта и сигареты.  Впрочем, Хаято на этот мусор даже не смотрит — достает бутылку, откручивает крышку, нюхает. Потом крутит в пальцах пулеметные гильзы. Заглядывает в одну — его улыбка, и так похожая на оскал, становится еще шире. — А это че такое интересное? Дашь попробовать? — Это для Вакако.  — Серьезно? Ты че, пробники впаривать нанялась? Тип тук-тук — посмотрите наш каталог? Шла бы лучше к нам в стрипуху, если дела плохи. Потрясешь сиськами, заработаешь, все такое. Ви закатывает глаза. Хаято снова берется за катану. Водит лезвием перед собой. — Ни к чему бы тем, кто тебе это дал, в Уэстбрук соваться, а? — его глаза, озорные, почти черные, ненадолго становятся пустыми — как два дула. — У нас тут все окей с ассортиментом, чем там ебанутые недомехи себе носы пудрят — такое точно не интересует. У нас приличные клиенты. — Да ладно, Хаято — от вашего ассортимента приличных клиентов тоска берет, ты же знаешь, — Ви наклоняет голову, улыбается — хватается за тяжелую, жирную скуку, которой Хаято накачан по уши. — Я понимаю, Хикару — человек творческий, но последнее, что он выпускал — по-моему, у него кризис. А тут такой подгон — ну разбавит блестками, назовет в духе «Укус самурая». И все, будете снова на коне. — А ты у нас типа самая умная? — Хаято моргает, снимает ее с прицела — снова смотрит по-человечески. — Советы что ли приперлась давать? — А чего я приперлась, это я с Вакако буду говорить, не с тобой. Серьезно, отъебись уже, ну подогнали мне ништячок — классный же подарок. Дорогой. Хочу сбыть в умелые руки, окей? У вас же умелые руки? Хаято улыбается — розовыми, неправдоподобными зубами. Потом берется за лямку ее майки. — Умелые еще какие.  Держит лямку крепко, как если бы падал с большой высоты, а лямка была веревкой, сброшенной ему вслед. То ли развлекается, то ли угрожает — фиксирует Ви, как перед ударом. Непроизвольно, наверное. Просто его тело так подготовлено. Для охраны — не для игры. — Но и ты у нас видать не промах. Пойдем может отойдем, покажешь — ну, то, что ты там своим кибер-уебкам показываешь за ништячки. А я потом тоже что-нибудь подарю, а? Ви отцепляет его руку — как кровососущее насекомое. — Кое-что для переговоров показываю. Старые-добрые пытки, тебе не понравится. Хаято пожимает плечами, прячет руку в тесный карман.  — А че, они сами с пытками уже не справляются? Знаешь Кацу? Так он как-то зацепился с одним их уебаном у клуба. Тот сказал, что Кацу на педика похож, а Кацу — что у этого умника мясорубка вместо рожи, и типа как он вообще через нее смотрит и педиков себе высматривает, непонятно. Ну и слово за слово. Мы короче сидим, думаем — что-то Кацу долго нет. Потом он возвращается — а у него под полметра нахуй колючки в жопе. — В смысле? — Ви поднимает брови. — Ну берешь, вставляешь трубочку, — Хаято изображает в воздухе два полукруга, ныряет ладонью посередине. — В трубочку — проволоку. Потом трубочку достаешь. Старые-добрые пытки — ты же сама сказала, что шаришь. — Бля, — Ви поеживается. — Не, знаешь, у меня немного другой подход…  — Ну, мне ты все равно не хочешь ничего показывать, — Хаято щелкает ее по носу — быстро, она даже не успевает увернуться. Потом снова прислоняется к стене. — Ты такая скучная, когда трезвая. Все о работе да о работе. — Так ты сам вроде работаешь. — Точно, охраняю. Ни один мышь не проскочит.  — Меня-то пропустишь уже? — Ладно, ты шуруй. Только зря стараешься — Вакако сейчас не в духе. Хикару ей на днях такой разрыв кассы устроил — она его часа два воспитывала. Типа знаешь, по голограмме. Кружила там у нас, как призрак, жуть, — он делает шаг от двери в сторону, выплевывает жвачку. Комок летит по крутой траектории, шлепается об асфальт. — Кстати о разрывах кассы, будешь в Хейвуде, напомни-ка этому, как его — который у вас на баре стоит — что он нам денег должен. Пусть платит, а не то я к нему заеду. И говорить с ним буду нихуя не как вот тут с тобой. — А я че, почтовая служба, — Ви проходит мимо Хаято, ныряет в салон. — Тебе надо, ты и напоминай. — А разве нет? — он хмыкает ей вслед. — Посылки-то вроде возишь — не жалуешься. А как пару слов передать, так сразу западло.  Дверь закрывается за ее спиной — звуки улицы срезает, как лезвием.

***

В салоне патинко душно — Ви как будто ныряет под воду, теплую и не оставляющую никакой возможности сделать вдох и выдох. Напротив автоматов сидят несколько человек — некоторые выглядят так, как будто гоняют шарики не первые сутки. На одежде желтым разводами оседает пот. Она проходит между автоматами и узкими, приклеенными к автоматам, спинами. Отодвигает штору из бусин, которая отделяет игровой зал — от кабинета. Вакако курит — смотрит в одну точку. Перед ней, над огромным столом, висит телефонная голограмма с ускользающим, не распознаваемым — зашифрованным — лицом. На секунду ее взгляд соскальзывает на Ви, и она поднимает тонкий палец — «жди».  — Ко мне пришли с интересным запросом, Вакако — достать дерево. Не спил, не семена. Целое дерево, прикинь. Живое, типа для ритуала. Большое дерево, чтобы ты понимала. Типа — даже саженец не впаришь. Хотят такое, видавшее виды. Вакако ненадолго переводит взгляд на изящный бонсай — проводит по стволу пальцами. — Интересно. И сколько готовы платить? — Щедро. Только где я, по-твоему, найду в радиусе тысячи километров сраное дерево? — Ну, есть ботанический сад «Арсаки», — она все еще гладит крошечный клен. — Но под охраной. Скажи своему клиенту, что большое дерево будет стоить ему, как война — небольшая. Возможно, это охладит религиозный пыл. — Принято. Вакако кивает, смахивает голограмму. Ви делает пару шагов к столу — и нарушает его безупречную стерильность. Выкатывает на гладкую поверхность две пулеметные гильзы. — Привет, Вакако, — голос звучит чуть выше, чем Ви хотела бы. — У меня тут для вас кое-что. Черное кружево. Высший сорт. Вакако поднимает брови. Тушит сигарету в пепельнице черного нефрита — в форме играющего карпа. — Мои сыновья иногда балуются разным мусором с окраин, да. Примитивные решения — для примитивных умов. Быстро пробегает взглядом по гильзам — изучает их, как пятно на дорогом ковре.  — Самые совершенные кружева — это всего лишь паутина, верно, Вайолет? Никогда не любила воздушные текстуры. Но у молодежи свои причуды. Оставь. Я передам Хикару твой сувенир. Ви кивает. — Я смогу привезти еще, если заинтересует. Вакако издает короткий, сухой звук, похожий на кашель. — А какое мне дело, что интересует Хикару? Мой интерес, чтобы его предприятия приносили прибыль. У твоего подарка есть потенциал к прибыли, вот только Нортсайд — это кладбище, а его хозяева — мародеры. Выкупить что-нибудь, что они объявляют своим — конечно, можно, но что касается сотрудничества… Как дела у тех, кто дал тебе это, Вайолет? Говорят, в последние дни у них — было жарко. — Были проблемы, — Ви чувствует, как потеют ладони. — Но мы их устранили. И этот товар — что-то вроде… побочного продукта стабилизации обстановки. Короче, мне заплатили за услугу, и я подумала, что.. Что ваш Хикару точно сможет по достоинству такое оценить. Вот и приехала. — Мы, — повторяет Вакако, как будто пропуская мимо ушей остальные ее слова. — Какое занятное слово. Оно превращает тебя  в соучастницу, ты знаешь? Только не пойму — в чем ты участвуешь.  Потом она вытаскивает из ящика аккуратные кухонные весы. — Я дам тебе за это три тысячи.  — Я думала о трех с половиной, — Ви откидывается на стуле. — Учитывая редкость и… транспортные расходы.  Вакако поправляет очки. — Минус за репутационные издержки, связанные с поставщиком. Потом касается виска — телефон Ви вздрагивает, уведомляет о поступлении средств. Она много раз просила Вакако так не делать — меньше всего ей хочется объясняться с налоговой. Но Вакако все равно — вряд ли она верит, что такие суммы могут привлекать внимание. Да и в целом, что творится с Ви за пределами ее кабинета и ее задач — Вакако волнует сильно вряд ли.   Она снимает очки, трет переносицу — как будто от транзакции у нее разболелась голова. Пото протягивает Ви визитку с логотипом салона патинко и незнакомым номером. — Это? — Ви непонимающе берется за темный картон. — Твой пропуск. На одно из наших производств в Кабуки. Там хозяйничает мой Нобуру — такой творческий мальчик. У него… специфическое хобби — собирает игрушки, знаешь, для асигару вроде тебя. И для его игрушек всегда нужны разные мелочи: необычные сплавы, детали без серийных номеров. Узнай, в чем дефицит — и передай своим друзьям из Нортсайда. Ви берет карту — холодную, невесомую. — Э… спасибо. Но, Вакако, я не разбираюсь в таких вещах — вы же знаетНортсайдотаю на долгосрок, не лезу в дела банд и все такое. Мне просто платят за небольшие услуги. — Знаешь, Ви, — Вакако снова закуривает, и дым делает ее лицо нечитаемым. — Многих в этом городе ты начинаешь интересовать не только как пара рук для грязной работы. А как… долгосрок, да. Ситуационный актив. — Мне больше нравится быть парой рук, если честно. Понятные условия, четкий контракт, все такое, — Ви пожимает плечами.  — Контракты друг с другом заключают равные. Люди твоего ранга — служат, — Вакако выдыхает дым, поправляет рукав пиджака. Ви морщится и тоже лезет за сигаретой. — Но ты даже не задумывалась, какой у тебя ранг, верно, Вайолет? Двигаешься на ощупь. — Вакако, когда вы со мной откровенничаете, мне становится не по себе… — Откровения. Если бы ты была моей дочерью, и мы бы действительно откровенничали — я бы назвала тебя глупой, — Вакако снова поправляет пиджак — на этот раз, лацкан. — В тебе есть смелость, есть искра. Но ты не знаешь своего места. Много болтаешь. А еще — ложишься в любую руку, вроде пистолета. Знаешь, в чем должна быть разница между твоим пистолетом и тобой? Ви молчит — накручивает на палец косичку. — Ты должна выбирать, в чью руку тебе попасть, Вайолет — внимательно. Выберешь правильно — может быть, дорастешь и до контрактов. Вакако наконец отпускает пиджак. Секунду рассматривает руки — у нее странные ногти, почти круглые. — У одного из моих мужей был добрый друг… Коллекционировал диковинки. Половину гостиной занимал террариум с пауками — он, помню, выбирал самые опасные экземпляры. Называл их «удивительными созданиями» и мог часами разглядывать узоры на их спинах.  Но однажды — помнишь землетрясения в шестидесятых? — по несущей стене пошла трещина. Вибрация разбила стекло, и освободила всю его коллекцию.  Ви молчит — борется с желанием почесать нос. Потому что как назло посреди этих путанных нравоучений, которые слушать полагается настолько серьезно, насколько только ты способна — он чешется все сильнее. — Его тело нашли через пару дней, когда земля успокоилась, — Вакако последний раз выдыхает дым — потом тушит окурок о круглый бок нефритового карпа. — Пауки обглодали его, а в глазницах отложили яйца. Урок простой: то, что может тебя съесть, следует держать за очень, очень крепким стеклом. Или не держать вовсе.  — Вакако, помните, я говорила про откровения…  — Деньги у тебя, — Вакако больше не смотрит на нее, оживляет телефонную голограмму, набирает чей-то номер. В воздухе тянутся унылые гудки — и рябят голубоватые помехи. — У меня важный разговор, прошу меня извинить. Ты можешь идти. Ви засовывает визитку в задний карман. «Специфическое хобби». Интересно, сколько дури нужно толкнуть Хикару, или сколько игрушек для асигару придумать — Нобуру, чтобы Вакако взглянула на них — ну, по крайней мере, не только как на статью расходов. Может, нет такого количества; все-таки иметь сыновей обременительно — их нельзя продать, обменять, списать с баланса. Только терпеть. Делать вид, что ты ими гордишься. Гордость матери — на День мертвых в гостиной Уэллсов, над рыжим диваном, вырастал пестрый, колючий — взъерошенный, устремленный в пространство тысячами бумажных лепестков — алтарь. Гвадалупе выставляла на него три фотографии: задумчивого Габриэля, Мигеля, сверкающего золотыми клыками, и Рауля — с ее загорелой рукой на голом плече. Против ежегодных появлений отца Джеки долго протестовал. — Мама, ну блевать же охота от этой рожи — и что сказали бы Габо и Мигелито? Устроили им соседство — тоже мне; мир их праху, и господи прости. — Хасинто Уэллс, — Гвадалупе делала страшные глаза, и, если у нее в руках случалась тряпка для мытья пола, шлепала Джеки по шее. — В этом доме к мертвым относятся с уважением, ты понял меня? Даже к мертвым говнюкам. Ви никогда не видела Рауля, и не застала в живых старшего сына Гвадалупе, Габриэля — иногда думала о том, что его смерть, возможно, была ее мостом в семью Уэллсов. Когда она появилась у них на пороге, сколько времени прошло с тех пор — месяц? Не важно, для нее дом всегда держался на трех столпах — Гвадалупе, Джекито, Мигеле. Первая заменила ей мать, второй — стал братом; третий — сложно сказать. Мигель был на несколько лет старше Джеки, и у них не было ничего общего — долгое время Ви просто до усрачки его боялась. Он появлялся в доме Уэллсов редко, а когда появлялся — бывал не в настроении; и с ним всегда появлялась пестрая компания Валентино. По вечерам гостиную затягивал сигаретный дым, и она не спускалась со второго этажа, даже если забывала внизу что-то важное — вроде маленького рюкзака с учебниками.  Роль Мики — в доме, в своей жизни — стала для нее понятной чуть позже, когда, по мере взросления, ей начала открываться суть вещей.  Жуткий, немного холодный, точно — он был их защитником; был — был же — добытчиком и завоевателем. Со временем она перестаяла его боятся, когда Мигель уезжал, она скучала. После первого импланта, гаража, так неудачно разделенного с Джеки, каких-то неурядиц в школе, однажды утром она увидела у лестницы его спортивную сумку, небрежно брошенную, напоминающую рыбу со вспоротым брюхом. Мигелито, видимо, ночью там что-то искал,  оставил открытой — вокруг валялись сумочные потроха: майки и бумаги. Ви тогда взлетела по лестнице, ненадолго остановилась у двери, даже постучала — ей никто не ответил. Тогда она вошла без приглашения и забралась на огромную — вот бы и им с Джеки заиметь такую — кровать, распихала подушки, подобрала под себя ноги. Аккуратно погладила по спине мирно спящего, еще пахнущего дорогой — теплыми машинами —  Мигеля. — Валентинка, — он грубо ловит ее руку, потом узнает и ослабляет хватку. Пожимает маленькую ладонь. — Здорово, какие дела? Ви не отвечает, качает головой — и запястьем, туда-сюда — в такт его движениям. — Хорошо быть дома.  — Да, хорошо, что ты дома, Мики, — свободной рукой она убирает ему за ухо челку. — Без тебя тут ужасно скучно.  Потом, у лестницы, он долго копается в сумке — потрошит ее уже до основания. Показывает Ви длинные бусы и тяжелый, неправдоподобный браслет в бархатной коробке. Он ей велик, но Мигель обещает подогнать по размеру. А вот бусы в самый раз — прикольно смотрятся на тонкой шее. Потом — тяжело ложатся в маленькую ладонь.  Ви отодвигает штору из бусин — на секунду замирает. Один из автоматов в зале коротко взвизгивает — следом раздается глухой удар кулаком по корпусу. Проиграл — не повезло. Хаято у двери даже не поднимает на нее взгляда — тыкает пальцами в телефоне, качается туда-сюда — от стены и обратно. — Будь здорова, Ви, — бросает, не отрываясь от экрана. — Про ваши валентиновы долги там не забывай, чего я тебе сказал. — Ага. Пока, Хаято. Визитка в заднем кармане острыми краями царапает ягодицу — Ви кажется, что от картонки, вверх и вниз, расползается холод.

***

— Погадаем? — Мисти оборачивается к Ви, подмигивает — потом высовывает руку в окно. В Арчер врывается, треплет волосы, одежду, тонкие пальцы Мисти — горячий ветер. — Все впариваешь свои расклады? — Ви придерживает перетянутый пластиковой пленкой ящик пива, не дает ему прыгать по сиденью. — Ты же не на работе. — Да нет, никаких раскладов, — Мисти принимается крутить радио, и Ви на секунду кажется, что из шороха поднимается голос Реджины. И тут же растворяется, теряется за какой-то попсовой тягомотиной. — Но я взяла с собой одну штуку, вам понравится.  Они забираются высоко на холмы — насколько позволяет дорога. День солнечный, да — если верить прогнозу, ебучий дождь пойдет не раньше полуночи. Джеки аккуратно съезжает на грунтовку, останавливается на пыльном пятачке — у огромных столбов-песчаников, за которыми дорога резко ныряет вниз.  Справа от них припаркованы еще пара машин — и все-таки, по сравнению с оживленными улицами, закуток кажется таким интимным. Обычно сюда привозят девчонок — поглазеть на город, выпить пива, подрочить друг другу — может быть, если будет настроение. Классный вид, Ви всегда здесь нравилось. С высоты Найт-Сити кажется безобидным — почти игрушечным.  Мисти садится на капот, стягивает свитер — сверкает аккуратными, маленькими сиьсками. Джеки вздыхает, оглядывается по сторонам. Потом вынимает из кармана пистолет и тычет в какого-то мужика, который высовывается из-за пыльной Галены. — Че-то интересное тут увидел, а? Мужик разворачивается на 180 градусов. Джеки прячет оружие, вылезает из майки и протягивает Мисти: — Хорошая моя, ты бы прикрылась. Терпеть не могу, когда на тебя пялятся всякие извращенцы. На вот, если в своем жарко — я же тебя блин просил одеться по погоде, это у вас с Виком в подвале вечная мерзлота.   — Вот именно — мне полезно солнце. Ты же знаешь, Джекито, я его вижу раз в неделю, — она вздыхает, но послушно берет майку. — И кстати, вы мне не сказали — будете гадать? — Мисти, — Ви ждет, пока Джеки откроет пиво — протягивает руку за прохладной бутылкой. — Мы не по этой теме, ну ты же в курсе.  — А вот не говори, пока не попробуешь, — Мисти копается в огромной сумке — по вечерам, пока ждет Вика, вяжет такие из мусора — пластиковых пакетов и обрезков виковых халатов, которые уже не спасает никакая стирка. Кладет крупные петли — щурится. У нее классная сетчатка, она угрохала на имплантацию разной хрени в глаза кучу денег — и все равно ее зрение становится только хуже.   Ветер играет майкой — так, что ее символическое наличие не делает Мисти менее голой. Джеки на всякий случай снова посылает в сторону Галены грозный взгляд — но мужика и след простыл. Двинул, наверное, от греха подальше чуть выше по холму — прямо через сухую траву.  — Это цифровой оракул, вам понравится. — Цифровой? — Ви недоверчиво рассматривает механизм, похожий на медаль. Или раковину — из тех, которые собраны из двух овальных створок. — Точно. Как по мне, оракул из него — говно. Зато, — Мисти стучит по медали ногтем, и по поверхности, как по воде, разбегаются голубоватые круги. — С ним весело играть. Давайте в «Я никогда не»? Умоляю — он в этом само совершенство. — Совершенство, как же, — Джеки фыркает. — Никогда не доверял искинам. Помню, Делаймен вместо «Эзотерики» завез меня на свалку в ебучий Нортсайд. У него, видите ли, навигатор глючил из-за солнечной бури. И к нам еще мусорщики прицепились — пришлось отбиваться огнетушителем из той же тачки. Я еще говорю ему типа «Делаймен, врубай боевой режим», а он мне — «ваш тариф не предусматривает». Так меня еще потом и штрафанули — огнетушитель-то я разъебал. — А как это работает? Это реально искин? — Ага, — Мисти поворачивает медаль, показывает порт на боку. — Простенький, но людям нравится. Изучает цифровой след, строит прогнозы. Подключись, пожалуйста — он попросит доступ к истории поиска и соцсетям, не отклоняй.  — Как-то стремно, — Ви ухмыляется. — Джекито, давай ты вперед. — Ну спасибо, — Джеки фыркает, но послушно берет малыша в ладонь — вытягивает из запястья коммуникационный кабель.  Блики на медали становятся ярче. Потом раздается тихий, карикатурно-меховский, то ли мужской, то ли девчачий, голос: — Здравствуйте, Хасинто. Готовы ответить на мои вопросы? — Так точно, — Джеки делает долгий глоток — авансом. — Пить, когда я не согласен с тобой, да? — Когда вы делали то, что я отрицаю, верно. Начнем? Мисти толкает Ви коленом — шепчет: «Слушай, закачаешься». Медаль мерцает у Джеки в ладони. — Я никогда не терял оружие. Джеки делает еще глоток, чешет широкий нос — они все-таки здорово разболтали бутылки, и в нос попадает — пена. — Ну, было — обрез выпал, и еще блять прямо перед патрулем — когда я им демонстрировал мирные намерения. На мосту — пришлось прыгать в воду, а то они подумали, я им угрожаю. Сука, так нахлебался — две недели глотку драло. — Вы говорите правду, — радостно сообщает медаль. — Следующий вопрос. Я никогда не воровал у своих. Джеки хлопает себя по колену, снова прикладывает к губам бутылку. — Тоже было, ага. Был еще пацаном, стянул у Падре немного с приходских  — знаете, с коробки, которая у него там у входа. У бати тогда были долги — мама так плакала... Он даже не бил меня — в смысле Падре, не батя. Сказал только чета в духе: «Ты украл не у меня, у семьи украл». Типа у Валентино — что мы как семья и все такое. Заставил отработать втридорога. Но это ладно — самое стремное, это насколько мне тогда было стыдно. Было стыдно, ну да — Джеки никогда об этом не рассказывал, по крайней мере, Ви. Зато она знает, что спустя годы Падре сообщит ему, что он ставит личные интересы выше семейных, снова — когда Джеки уйдет из-под его крыла на вольные хлеба. Раскреститься из Валентино — по причине того, что чуть раньше Валентино откажутся от Ви. Медаль мигает и предполагает снова: — Я никогда не боялся призраков. — Эта штука слишком часто угадывает, ну я же так накидаюсь. Настоящих, с того света — нет, не боялся, на самом деле. А вот цифровых… Эхо в Сети — встречали такое? Это какие-то осколки кода, или я не знаю — короче, червяки. Один раз ко мне прицепилось, ебанешься — пело колыбельные на японском два дня не затыкаясь, прямо в ухо. Вик еле отцепил. — Вы говорите правду, Хасинто. Следующий вопрос? — Ага, валяй. — Я никогда не нарушал приказ. — Да сука, —  Джеки снова пьет. — Было; как-то меня отправили убедить одну тетку продать лавку за «Эль пинче». По-хорошему она не соглашалась, надо было — ну, знаете, пыль в глаза пустить и все такое — показать зубы. Но она так напоминала мне маму… Короче, я не смог —  сказал Падре, что там жесткая охрана, ваще не пробиться. Она еще из стекла выдувала всякую хрень — помнишь, чика? — Ага, — когда Ви была маленькой, Джеки часто дарил ей стеклянных животных — слонов с огромными головами, лисиц и лошадей. — И что, она там так и сидит, в этой лавке? — Да не. Падре потом отправил туда Мигелито — разобраться, что к чему, чем там на самом деле лавочка-то торгует — раз такая крыша. Он надо мной еще месяц ржал, но не сдал — ну а тетку, получается, убедил. Ты же знаешь, ему такое было, ну… Не сложно.  Сложно никогда не было — точно. Ви вслед за Джеки прижимает к губам прохладное горлышко. — Мигель, мне не нравится, что ты устроил у нас дома, — Гвадалупе открывает окно — впускает в квартиру горячий воздух. Обычно днем в это время года окна держат закрытыми, но тугой жар все-таки лучше дыма. В квартире накурено так, что дерет горло. — Не нравится, что вы тут обсуждаете. Мечтаешь закончить, как Габо — пожалуйста, но я о твоих делах не хочу даже слышать.  — Не нравится, что мы тут обсуждаем? — Мигель скрещивает руки на груди. Потом берет мать за блестящую сережку — растягивает мочку. — А новые цацки нравятся? Что сходится касса каждый месяц у вас в баре, мама — нравится, да? Школа — сука, школа — нам с Джеки и не снилось, зато Виолета у нас ходит, и таким говном, как мы, не вырастет — это нравится? — Не смей так со мной разговаривать, — она хлопает его по руке, вытаскивает тяжелую золотую каплю из уха, потом вторую. Кидает на стол — серьги звенят по столешнице, катятся. Джеки потом помогает искать их — ползает с Гвадалупе на четвереньках, заглядывает под мебель. «Он просто устал, мама. У него столько работы, вы же знаете». А Мигель во дворе подтягивается на ржавом, выгнутом турнике. Ви насчитала сорок четыре раза. — Валентинка, тебя устраивает моя работа? — он отпускает перекладину, тяжело приземляется — из-под ботинок поднимается облачко пыли. Ви щурится — солнце отражается от золотистых пластин у Мигеля на предплечьях. Глянцевые, с аккуратными симметричными краями — в нескольких местах прикрывают мышцы.  — Чего? Да, конечно — вы с Джеки все время заняты чем-нибудь интересным, — когда Мигель падает рядом с ней на сваленные в кучу покрышки, Ви пробегает по одной из пластин пальцами. Металл теплый на ощупь. — Я тоже так хочу, если честно. — Тебе никогда не нужно будет заниматься такими вещами — у тебя есть братья, — он внимательно следит за ее рукой. — Красиво, да? В Атланте ставил — пиздатые рипер-доки. Не то что в этой дыре.  — Братья не берут меня в долю, — Ви пробегается по пластине снова, на этот раз —  острыми кончиками ногтей. Прислушивается к странному, глухому звуку. — Скучные братья. — Помогала бы лучше матери, — раскрасневшееся лицо Мигеля ненадолго становится — серьезным? На него ложатся тени — как будто над ними пробегает облако. Или это солнце сползает за здания, да — острые края билдов отсекают последние лучи. — Мы зарабатываем, вы проводите все красиво через кассу — пора бы тебе этому учиться. Тебе же не пять лет. — Да побольше, ага, — Ви откидывается на спину — так, что лопатки упираются в покрышку, а поясница провисает — тянет маленькое тело к земле. По небу, синевато-рыжему, как несвежий синяк, тащатся тонкие, полупрозрачные облака. — Сводить кассу — скучно, Мики. Не шучу — пиздец как. — А ты у нас любишь повеселиться? Что, Джекито тебя совсем не развлекал? — Ну, мы недавно четвертый сезон «Конец — это только начало» досмотрели.  — Чего? — А ты не видел? Там типа про девчонку с глючной оптикой. Из-за нее она видит призраков, которых корпораты завалили. Прям каждую неделю находит новое тело — и идет в полицию. Полиция не верит, призраки злятся — приходится ей самой в корповских интригах копаться. Кайф. Мигель хмыкает — потом хлопает ее по бедру. — Ладно, я понял. Поехали развлечемся по-нормальному, Валентинка. Она послушно идет за ним — кладет маленькую ладонь в его теплую руку. За несколько часов они обходят, наверное, все бары Глена — потом, с еще парочкой пестрых Валентино, курят на набережной. Она помнит темный залив и фонари — свет не может пробиться сквозь мутную воду, вязнет, лежит на ней вроде нефтяных пятен — только молочно-белых. Мигель пританцовывает — поднимает высоко над головой руки. Потом они едут в «Эль Ультимо Бесо»; Ви жмурится, когда вываливается из тачки — ее заливает неоном. Громила на входе рассматривает их — и его лицо ползет в разные стороны. Как будто он жует лимон. Или — наблюдает большого червяка. — Да ладно, Мигель. Заведение для совершеннолетних, ты же знаешь. — Это сестренка моя. Че, мне нельзя с сестрой отдохнуть, а? — Я совершеннолетняя, — добавляет Ви и хихикает. Впрочем, это — почти правда. Лампы в клубе мерцают, выхватывают из темноты тела — каждый раз в новой, странной, угловатой позе. Ви смотрит в танцпол; на голограмму — извивающуюся у них на столе, высокую, раздетую — почти не смотрит. На бедра голограмме накинут патронаш — заправленные в пояс гильзы лежат на выпирающих бедренных костях и лобке. Кажутся, по сравнению с маленькими острыми костями, просто огромными. Она сидит у Мигеля на коленях — пестрыми кроссовкам упирается в спинку дивана.  — Не нравится тут? — А? — она почти не слышит его из-за музыки, и Мигель наклоняется к самому уху. Что-то говорит, но она не может разобрать слов. Бродит по ее шее пальцами — изучает, точно как она чуть раньше — его золотистые пластины. Спотыкается о шрам — неровный рубец над стимулятором. Рисует вокруг маленькие круги — так, что по шее бегут мурашки.  — Болит? — Чего? Нет, уже нет, — она передергивает плечами — и съезжает с колен на диван. Мигель смеется и кусает ее за ухо — быстро, она даже не успевает понять. Потом ловит лицо Ви между ладоней и медленно поворачивает к голограмме. — Смотри, как красиво. Медаль снова дает яркий сигнал — как будто в воду бросили камень, и по поверхности пошли круги. Ви вздрагивает и роняет бутылку в траву. — Твою мать. Джеки ржет. Она подбирает пиво, вытирает налипший песок о шорты. — Чего ты так испугалась, чика? Это же просто свет. — Вы говорите правду, Хасинто, — голос искина ничего не выражает — виртуозно. Это ведь не так просто — ничего не выражать. — Еще вопрос? — Дамы, может хватит с меня? — Джеки поднимает руки. — Джекито, ну последний, — Мисти улыбается ему — обезоруживающе. Потом обращается к медали. — Оракул, давай что-то личное? — Хорошо, — блики бегают по поверхности, холодный свет льется Джеки на колени, ползет по капоту машины — ощупывает песок и колючую, сухую траву. — Я никогда не сомневался, что умру с оружием в руках — что скажете, Хасинто, это про вас? Джеки уже готовится прикладывать бутылку к губам, но когда слышит вопрос, останавливается. — Да не, не сомневался. Ну а чего — в нашем деле по-другому не бывает. Главное — чтобы это было за что-то стоящее, верно? — он ненадолго отрывает взгляд от блестящей медли — смотрит на Ви. — Джеки, — она тянется к нему, опускает руку на плечо. — Нету ничего, ну, достаточно стоящего — мы же уже обсуждали.  Мисти сползает с капота, тоже задевает Джеки — острым бедром. Берет маленькую медаль в ладони. — Давайте теперь я.  — Добрый день, Милагрос. Хотите начать игру? — Давай, да.  — Я никогда не давала обещание, которое не смогла сдержать. Мисти не пьет, пожимает худыми плечами. — Не давала никогда, правда. Обещания — это энергетические узлы. Развязать их — значит, запутать судьбу. Я обещаю только то, что в моих силах. — Мисти, да ты святая, — Ви хихикает. — Вовсе нет. Давай дальше, — Мисти гладит медаль — как живую. — Я никогда не дралась. Мисти улыбается — и пьет. — Всего один раз. В школе — тебя еще с нами не было, Ви, это был, не знаю — класс четвертый? Одна девочка дразнила мою соседку — за то, что у нее были дешевые, глючные импланты в глазах. Ее родителям пришлось ставить, свое-то зрение она еще в детстве потеряла, они жили а промзоне — плохо для здоровья, знаете. Я тогда еще не умела читать ауры — ничего такого. Но все равно прекрасно видела, что баланс добра и зла, ну, нарушен. Врезала сучке, которая дразнилась — учебником по истории корпоративных войн. Иногда грубая сила работает лучше магии.  — Моя хорошая, — Джеки обнимает ее за плечо. — Всегда знал, что в тебе не ошибся.  — Ага. Но я не оправдываю насилие, даже не думайте, — Мисти утыкается носом ему в висок, потом тянет медаль Ви. — Может, ты попробуешь? Ви берет медаль — прохладную и неожиданно тяжелую.  — Охуеть, как он вообще это делает? — Анализирует, — Мисти пожимает плечами. — Кажется убедительным, да? Но мне никогда не нравился — такая совершенная математика, и накой души. Ему легко нас поймать — только сути ему понять не дано. Потому что это, блин, искин. На секунду Ви кажется, что медаль у нее в ладони становится тяжелее. И — вздрагивает. — Я никогда не взламывала чужие импланты ради развлечения, — спокойно, все еще неясно — мужским или женским — голосом сообщает медаль. Ви улыбается и пьет.  — Было! Одному ублюдку в «Дарк Маттер» залила, помню, в зрительный мод демона «петтинг-зоо». Не спрашивайте, что это, поверьте, вы не хотите подробностей — но короче сработало как надо, бедняга решил, у него киберпсихоз. А еще как-то подключалась к соседу — у него стояла такая штука для крепкого сна, которая пишет все время, знаете? Там это не так просто отключить, только если каждый вечер вручную настраивать — обычно все ленятся. Ну и вот, я думала, будут какие-нибудь секреты — а он во сне шесть часов подряд сводил таблицы в экселе. Скукотища. Медаль моргает. — Вы говорите правду, Вайолет. Следующий вопрос. Я никогда не жалела о модификациях, которые прошла.  Ви пьет. — Так и знал, — Джеки кивает. — Эта хрень для настроения — я до сих пор в ахуе, что ты решила ее поставить. — Да не, об этом не жалела, — Ви трет поясницу. — А по вопросу — это был Кироси. Прикольно, но иногда ловлю себя на мысли, что, ну… Никогда больше не смогу просто смотреть. Всегда буду сканировать — типа как штрих-коды в магазине. — Как поэтично, чика, — Джеки хмыкает, салютует ей бутылкой. — Давай, цифровой брат, спроси ее тоже о чем-нибудь личном — раз она сегодня такая чувствительная.  — Хорошо, Хасинто, я подготовлю для Вайолет личный вопрос. Я никогда не проводила больше часа в промзоне Нортсайда без причины, связанной с работой.  Ви кашляет, потом пьет.  — Ну, там... интересная архитектура. Такой, знаете, промышленный минимализм.  Джеки отставляет бутылку в сторону. — Архитектура, серьезно? Ну-ка, оракул, че там у нее с Норстайдом — давай еще спроси, нам интересно. Медаль послушно мигает. — Я никогда не получала личное приглашение «сходить куда-нибудь» от члена враждебной группировки. Ви пьет, отводит взгляд. — Это было не «приглашение». Предложение обсудить потенциальное сотрудничество. В неформальной обстановке. И, кстати, враждебная группировка — это мы кого имеем в виду? Типа Когти считаются? Тогда я ебать сколько получала приглашений. — В неформальной обстановке, да? — Джеки про Когтей, кажется, даже не слышит — скрещивает руки на груди где-то на упоминании Норстайда. Фамильный жест Уэллсов, точно — маркер точки кипения. — Охренеть! Мисти, ты слышишь? Это небезопасно, я же говорил тебе. Помнишь золотое правило — что нужно делать, чтобы жить долго и счастливо? — Ну… — Держаться своих, да? Нет, я все понимаю — я всегда нормально относился к твоей широте взглядов — когда ты к нам домой таскала всякую шваль, я тебе ничего не говорил. Когти, блять, ну да — меньше всего хочется у себя в койке найти утром — знаешь чего? Какого-нибудь голожопого, блять, якудзу. Сука, с них еще так блестки сыпались — можно три раза потом пылесосить, все равно сверкало. Но это я как бы понял и простил. Но Мальстрем — чика, ну это не, совсем неа. На них же смотреть больно. У меня лично от них этот, как его… эффект зловещей долины. — Ну, не знаю, по-моему в кустарных модификациях есть определенная... инженерная эстетика, — Ви улыбается, толкает его кулаком в колено. — Честнее корповского глянца, по крайней мере — показывает характер. — Какой, социопатический? Типа если я себе паяльник прикручу на рожу, сразу стану интересным? Поедешь со мной тогда потенциальное сотрудничество обсудить в неформальной обстановке? — Джеки отодвигает ногу. — Не, я серьезно — прекращай с ними заигрывать, а? Это… чудовищно. — А свои типа не бывают чудовищами? Джеки ненадолго задерживает бутылку у губ. — Всякое бывает. Только это свои, понимаешь разницу?

***

Ви рано возвращается после уроков — у нее раскалывается голова. Прогноз обещает грозу, и перепады давления сводят ее с ума. Гвадалупе опять орет на Мигеля — она проходит мимо них на кухню, открывает кран, подставляет стакан. О толстое стекло разбивается пара капель. Воды в доме нет — ну разумеется.  — Мигелито, я сказала тебе нет. Категорически. — А у вас есть идея получше, мама? Может, отвезти ее в Койото — или на склады, чтобы ребята присмотрели?  — Мигель Уэллс…  Отвезти кого? Ви высовывается из кухни — ищет глазами третьего — загадочную, необычную причину раздора. Замечает не сразу — вот оно; по правую руку от Мигеля из-за спинки рыжего дивана торчит кудрявая макушка. Детская? — Я не сделаю ей ничего плохого, клянусь вам — я же не ебанутый. Она просто побудет у нас, пока ее папочка пораскинет мозгами и придумает, как рассчитаться с Падре. Гвадалупе скрещивает руки на груди — верный знак, что разговор не продолжится. — Не выражайся, пожалуйста, Мигель. И нет, ты не будешь держать заложников у нас дома.  — Ну разве это заложник, — Мигель замечает Ви, улыбается — показывает острые золотые клыки. — Это наша гостья. Валентинка, поухаживаешь? — Не смей втягивать в это… — Гвадалупе толкает его в плечо, пытается заставить снова повернуться к ней, обратить внимание. — Я помогу, да, не переживайте, мама, — Ви обходит диван, садится напротив девочки на корточки. На вид ей лет шесть — она тыкает пухлым пальцем в экран дешевого планшета — лопает цветные цифровые пузыри.  — Эй, — Ви гладит ее по руке. — Меня зовут Вайолет. Поиграем? — А мама скоро придет? — девочка ненадолго отрывается от экрана. — Дядя сказал, вы друзья мамы — и мне нужно ее тут подождать.  — Конечно, милая.  — Матерь божья, — Гвадалупе отвешивает Ви подзатыльник — довольно болезненный. Потом начинает нервно собираться — запихивает в маленькую сумку какие-то бумаги, зарядку для телефона, зачем-то — носок Мигеля, который свисает с перил. — Я поеду в Койото, у нас важные гости — и у меня нет времени тут с вами возиться. Но когда я вернусь — чтобы никаких чужих детей в моем доме не было, вам понятно? Чтобы все дети, блять, были у себя дома. — Конечно, мама, — Мигель поднимается с дивана — но Гвадалупе уворачивается от поцелуя на прощанье. — Сегодня все решим, малая поедет домой.  Так было задумано, да — отец Лу клялся Мигелю, что достанет деньги, и они ожидали поступления. Ви с мелкой играли на лоскутном ковре — Гвадалупе сторговала его, огромный, странный — на рынке за бесценок, и очень этим гордилась. Мигель потягивал пиво на диване — смотрел за их играми. Ближе к вечеру издалека стали доносится глухие раскаты грома — как будто за городом, где-нибудь над Роки-Ридж, взрывались снаряды. Потом по стеклам застучали крупные капли, и квартира погрузилась во мрак — вырубилось электричество. Мигель принес свечи — расставил на маленьком столе.  — Ты никогда не думала уехать отсюда? — он ставит ногу на диван, и кладет кисть на широкое колено. Все еще — внимательно смотрит на Ви. Она лежит на ковре, болтает голыми ногами —  рядом с крошкой Лу, заглядывает через плечо ей в планшет. Они по очереди водят по нему пальцами, играют в «Рисуй за меня». Одна начинает картинку, выводит какую-нибудь каракулю — вторая придумывает, во что это можно превратить. Лу чертит неровный круг — Ви добавляет ему лучи и кривую улыбку. Чтобы получилось солнце.  — Солнышко счастливо, — Лу переворачивается на спину, поднимает планшет над головой. — Круто.  — Из Найт-Сити? — Ви поднимает на Мигеля взгляд — мягкие блики бегают по его лицу, отражаются от имплантов; в таком свете он кажется — старше? — Думала, конечно. Я же родилась в клане, у меня это в крови — правда, плохо помню, что там за городом. Пустыня? — Ну, в пустыню я бы тебя не звал, — Мигель ухмыляется, потом поднимается с дивана — пристраивается на ковре рядом с ними. — Поехала бы со мной в Атланту? — Грабить банки? — Ви переворачивается на бок, подпирает рукой щеку, улыбается ему. — Возьмешь меня в дело наконец-то? — Ну, найдем тебе дела, не переживай, — Мигель кивает на Лу. — Ты хорошо ладишь с детьми. — Типа всегда буду в няньках при твоих заложниках? В смысле, при гостях, — она поворачивает голову, бросает быстрый взгляд на Лу — но та их не слушает. Забирается на освободившийся диван — снова разворачивает на экране игру с шариками. Тыкает по ним — хлоп-хлоп. Потом бросает: «Когда уже мама придет — я устала». — Потерпи, милая, — Ви треплет ее по колену. — Может, уложим ее, а, Мики? Чета твой хер долго там по сусекам скребет.  — Ну, сумма немаленькая. Наскребет, не переживай. И ты не ответила про Атланту. — Ну, не знаю — мне же школу надо закончить, — Ви падает на спину, закидывает руки за голову — разглядывает потолок.  — Я не заканчивал. — Поэтому бухгалтерию за тебя ведет мама? — Ви хихикает, щелкает его по носу. — Не, я бы поехала, конечно — но Мики, ты же не сможешь вечно за мной присматривать. Мне нужно будет двигаться самой, и все такое. А я там никого не знаю. — Почему не могу? — он трет нос. — Ну, — она снова поворачивается на бок, заглядывает ему в лицо. — Потому что мы даже не настоящая семья.  — Да это поправимо — если тебе это так важно, — он утыкается пальцем ей в щеку — как будто отцепляет какой-то мусор. Потом запускает руку под тугие косички, у основания — подтягивает ее к себе. Утыкается красивыми, сухими и очень теплыми губами — в ее маленькие холодные губы. — Мики, ну хорош, — она хлопает его по плечам — но он ловит ее запястья, прижимает к ковру. — Поедем, Ви. Она отворачивается — смотрит на диван. Лу не обращает на их возню никакого внимания — стучит пальцами по экрану. Хлоп-хлоп-хлоп. — Не хочешь, да? — Мигель сует язык ей в ухо — странно; тугая боль, которая простреливает, сверлит ей виски целый день, отступает. Как будто тоже — замирает и пугается. —  Кто-нибудь другой нравится?  — Мики, — она сдувает с лица прилипшую прядку, крутит кистями — пытается высвободится. — Я никогда о тебе не думала… знаешь, в таком духе.  Он запрокидывает голову — смеется или кашляет. Потом отпускает ее. — Ну, так ты подумай, — стучит пальцем ей по лбу. — Чему вас в школе-то учат — должна работать твоя думалка.  Она укладывает Лу без пятнадцати десять — запирает ее в комнате Мигеля. Потом — на пороге появляется взъерошенный, мокрый насквозь Джеки. Они с Мигелем о чем-то спорят вполголоса. Ближе к одиннадцати начинают собираться. — А я тебе говорил, что его это напугает.  — Так это и должно было его напугать, — Мигель накидывает дождевик — дурацкого, цыплячьего цвета. — Ага, супер, только теперь он из города съебался.  — А что с Лу, ребят? — Ви наблюдает за ними из кухни, мотает туда-сюда кран — пить хочется нестерпимо, вода должна вот-вот появиться.  — Отвезем ее потом матери. Посмотришь за ней еще немного? Мы пока попробуем ее дебила папаню перехватить — а то он у нас надумал встать на лыжи.  —  А можно я с вами? Чего за ней смотреть — она давно спит. — Нет, нельзя, — Мигель сует за пояс пистолет, потом начинает шнуровать ботинки.  — Почему, Мики? — Потому что я так сказал.  Ну, и ладно. Ви валяется на диване еще с полчаса — рисует рыб и разные растения в планшете, который Лу забыла. Потом слышит наверху скрип. Идет на кухню, наливает в пеструю кружку чай, берет под мышку пачку печенья. Поднимается, неловко ковыряется в замке — звуки в комнате затихают.  — Это я, Лу, не бойся, — толкает бедром дверь. — Не спится? Комнату наполняет до краев, заливает грохот дождя. Окно широко открыто — хорошо слышно, как вода бежит по водостоку. Лу приподнимается на кровати — смотрит на Ви круглыми, блестящими глазами. Рядом с ней замирает маленькая, насквозь промокшая, незнакомая Ви девчонка — вода бежит по куртке, капает на красивое, гладкое покрывало. Девчонка выставляет руку, закрывает Лу. Потом подтягивается — залезает на огромную кровать и ползет. Ненадолго замирает, когда Ви рявкает на нее: — А ну стой, блять. Ты еще кто? — Пожалуйста, — девчонка поднимает руки перед собой — так беззащитно, показывает пустые, узкие ладони. — Отпустите мою девочку. Вы же Вайолет, да?  — Не двигаться, — но мать Лу не слушает, падает перед Ви на колени — складывает ладони. — Вайолет, прошу вас. Вы же можете поговорить с братьями… Можете понять меня, как женщина — женщину… — Я.., — Ви теряется. Девчонка ненадолго поднимает лицо — совсем белое, покорное — и такое печальное. Потом выхватывает из кармана нож — и втыкает Ви в бедро.  — Сука, — печенье падает на пол — разлетается из пачки. Ви замахивается — бьет кружкой в висок, и горячий чай выливается на белое лицо, девчонка взвизгивает. Потом — резко подается вперед, обнимает Ви за колени.  Они катятся по полу — Ви не хватает веса, она с трудом подминает мать Лу под себя, но не может удержать. Та выворачивается, выскальзывает из рук — куртка на ней скользкая от дождя.  Ви хватает ее за волосы и прикладывает затылком об пол — раз, два. Три — плечо пронзает острая боль — Ви выгибается дугой, потом оборачивается. Над ней, сжимая нож, нависает Лу. На лезвии собирается тонкими дорожками, бежит по желобку — темная кровь. Девчонка выворачивается из-под Ви, ползет в сторону. — Люсита, дай мне нож, — она орет, тянет к дочери руку. — Живо!  Ви закрывает глаза. Слышит, как дверь грохает об стену; и потом дважды, а может, трижды, стреляет — такой знакомый Цунами «Нуэ». Хлоп-хлоп-хлоп.  — Ви, — Мигель падает рядом с ней на колени, приподнимает, утыкает лицом куда-то себе в живот. — Не смотри, хорошая моя — все хорошо. Это твоя кровь? Джеки, свет дай сюда — я нихуя не вижу.  — Что ты наделал, Мигелито, — Джеки замирает в проеме, опирается рукой о косяк. Его собственный пистолет выскальзывает из руки — глухо ударяется об пол.  — Я сказал тебе, вруби свет.  — Это ребенок, Мигель. Нахуя было…  — Ты че, глухой? — Мигель выпрямляется, одной рукой все еще крепко прижимает к себе Ви, второй тянется к выключателю — щелкает пару раз, но ничего не происходит — электричества в доме по-прежнему нет. — Бля, — Джеки проходит мимо них, ворочает что-то — как будто поднимает над полом, и роняет обратно — сумку, набитый жрачкой и шмотками — мешок. — Нам нужно тут прибрать. — Чего? — Прибрать, Джеки, — Мигель стягивает футболку, рвет — на две длинные полосы, комкает, одну дает Ви. Вторую — обматывает вокруг ее тонкого предплечья. — Прижми ногу, Валентинка. Покрепче, вот так. Мы сейчас отвезем тебя к врачу. — У них были другие родственники, кроме Карлоса, не знаешь? Куда нам их девать?  — Мы не повезем их к родственникам, Джекито, — Мигель помогает Ви подняться, сажает на край кровати. Держит на ее глазах — широкую ладонь.  — А куда мы их повезем? Он ничего не отвечает. Лезет под кровать, все еще одной рукой прикрывая лицо Ви. Вытаскивает коробку — полную инструментов и разной ерунды — для мелкого ремонта. Вытаскивает мотки изоленты.  — Неси ковер. Который внизу, знаешь. — Я помогу, — Ви стекает на пол, отталкивает руку Мигеля — ласково, ненадолго задерживает кончики пальцев рядом с его. В глаза болезненно бьет свет — которого, на самом деле, в комнате почти нет. — Я в порядке. Пойдем, Джекито. Принесем ковер. Вставай — и не плачь, пожалуйста.