Свободная пресса

— Ты куда собрался? — Дум-Дум ловит Курта у тачки — нарисовался там под предлогом помощи, ну да. Отбирает у Ви сумку, пытается запихать в багажник. — Тебе че, мало мусорщиков? — Прикрытие, — Курт на него даже не смотрит, продолжает свои пихательные движения — машина скрипит и качается. По факту — че тут возразишь, прикрытие им нужно, да. Хотя Ройс о чем-то там с мусорной королевой допизделся, Дум-Дум уверен: заявись они с Ви к ней вдвоем, так же напару их там и разберут. Поэтому интимной поездки не выйдет — что, в общем, жаль. Пока они ковыряются в оружейке — ну как, он ковыряется, а девка вьется вокруг, снимает со стоек стволы, тычет ими в невидимых врагов и Дум-Думу в затылок — он ловит себя на том, что найди на нее и сегодня настроение лезть ему на хуй, это будет даже и не обременительно. Будет наоборот — вполне себе, ну, желательно. Сумка никак не пихается. Еще бы, Дум-Дум, несколько деморализованный зовом плоти, которой у него, сука, даже нет — ну, практически — в приступе неконтролируемого альтруизма выдал девке столько обойм, сколько ей не отстрелять ни в жизнь. И портативный стабилизатор откопал в довесок — потому что от того, как Ви держит оружие, ему становится плохо.  Вообще, приблуду придумали военные медики — вешали стабилизаторы на солдатню, у которой от стресса мозги устраивали свистопляску и отказывались адекватно рулить всем, что располагалось пониже мозгов. В Мальстрем стабилизаторы обычно использовали после замены крупных мышечных групп — таскали пару недель, пока укрепленные тела шатало и штормило. Считалось, конечно, что настоящие мужики, а также заслуживающие особого уважения дамы способны справиться со своими конечностями и без стабилизатора. Дум-Дум, например, справлялся — пока случайно не загнал себе новенькой, просто потрясающей и абсолютно не подвластной ему пятерней вилку в щеку. Она завязла где-то глубоко под скулой, нарушила нахуй всю изоляцию — при попытках ее вытащить щелкала током. Пришлось тащиться к Брази и под задорные расспросы про вилку в глаз и возможные альтернативы перешивать половину морды. После этого сопротивляться идее стабилизатора Дум-Дум перестал. — Ди, ну ты его слишком опекаешь. Или допекаешь — бля, я слово забыл, — Рик накидывает сверху на сумку винтовку, от души нажимает и с силой закрывает багажник. — А ты, Мелкий, не сечешь момента. Мне бы кто сказал типа Рик, а ты куда собрался. Знаешь, че бы я ответил? Что ваще никуда, так, мимо проходил — и занимался бы своими делами спокойно.  — И чего у тебя за дела? — Дум-Дум выставляет перед собой руки — ждет, пока Курт передаст ему разрисованную какими-то зелеными рожами Кьюби. Тот не торопится — прижимает винтовку к груди. Делает маленький шажок — прячется за Рика. — Личные, — Рик пожимает плечами. — И вообще у меня смена сегодня — а тут ты со своими мусорщиками, блять, с утра пораньше. Я уже слишком старый для такого, ага — я в это время дня не шастаю, я в это время, типа как все нормальные люди — сплю. Слишком старый, ну да. Вообще, Дум-Думу тоже рано, жарко и, в целом, западло — если бы не Ви, присутствие которой придает ему некоторое ускорение, Ройс вряд ли бы развел его на какие-то движения до вечера. С другой стороны, в движениях был ровно такой смысл, чтобы, сидя на жопе ровно, не прирасти ей к заводу. А такое случалось — на всех старших Мальстрем время от времени нападало залипалово. И его необходимо было преодолевать — иначе с внезапно теряющим интерес ко всему, кроме разглядывания стен, экземпляром в ускоренном темпе происходило то, что Отмар Брази называл «деградация синаптических путей». — Здорово, Хеншель. Какие дела? — Дум-Дум перешагивает через сваленные в кучу боты и куртки — че Хеншель тут нахуй делал, строил баррикаду? Самого Хеншеля замечает не сразу — в подсобке темно хоть коли глаз, и тепловизор не распознает борга среди хлама. Потому что тот почти не функционирует — не нагревается выше комнатной температуры.  Хеншель сидит в углу на полу, башка запрокинута на коробку, зрительные моды прикрыты визором. Крутит поди какую-нибудь порнуху, на которую даже не может передрочнуть — в его возрасте это достаточно, ну, утомительно. На правой ноге у Хеншеля какой-то вырвиглазный, кастомный берц — покрашен из баллончика, на левой — скучный композитный кроссовок. Он не строил баррикаду, он наряжался — ладно. Дум-Дум вырубает Хеншелю мультики, откладывает визор в сторону. Оптика борга пару раз мигает — фокусируется.  — Ди, — голос у Хеншеля такой, как будто он пиздит откуда-то из слива раковины. Даже не старается — юзает вокодер, потому что шевелить лишний раз губами ему утомительно тоже. — Здорово. Давно тебя не видел. — Ага, — Дум-Дум принимается бродить вокруг борга, зачем-то собирает раскиданные повсюду шмотки — в последнее время Хеншель совсем плох. Они виделись с неделю назад — но он этого не помнит; его воспоминания касательно Дум-Дума почему-то обрываются на моменте, когда тот, что называется, пешком под стол ходил. То есть не ходил, конечно — просто был еще таким, новеньким и отвратительно органическим. Хеншель тяжело поднимает башку — медленно ведет мордой, пытается успеть за Дум-Думом. Преследует его, как ебучий подсолнух — солнце. Потом неожиданно резво вскидывает руку — ловит Дум-Дума за дред. — И прическу сменил. Не практично. Ты же как телка — за косичку хвать, и секир-башка.  Собранные вещи сыплются на пол — клепаный ремень шлепается с таким грохотом, что у Хеншеля перекашивает морду. — Ну а че мне, лысым гонять, — Дум-Дум аккуратно тянет дред — бесполезно, клешню Хеншеля можно разомкнуть разве что домкратом. — У меня череп кривой, я смешной, когда лысый. Ну все, хорош, не дергай. — Какой сегодня день, Ди? — Суббота, —  Дум-Дум отвечает уклончиво — конкретика в плане дат всегда выводит дряхлеющих боргов из равновесия. — А, а я чета думал среда. Выходные, заебись, — Хеншель наконец разжимает пальцы, роняет руку в пол, а голову — обратно на коробку. — Я за неделю так заебался, ты не представляешь. Никто точно не знал, с чем «деградация синаптических путей» была связана — по той причине, что почти никто до такого и не доживал. Выход из строя обычно начинался с каких-то проблем с подвижностью — дряхлеющие Мальстрем вроде Хеншеля, которых называли дедами, ползали туда-сюда по базам все медленнее, а за пределы баз их невозможно становилось выгнать и ссаным веником — там им было, видите ли, слишком жарко. Или слишком ярко. Или слишком шумно.  Потом начинались беды с башкой — более выраженные, чем в среднем по палате. Деды путали имена, забывали, в каком порядке шли те или иные события и не узнавали собственные импланты. В особо тяжелых случаях из их стремительно отмирающих мозгов стиралась вообще вся информация дальше совсем отдаленной — в попытках понять, куда пропали их ебла, деды удивленно ощупывали оптику, водили пальцами по пластинам, которые прикрывали провалы на месте носопырок, и иногда принимались выть. Отмар Брази настаивал, что вся эта кибер-деменция связана с искажением восприятия — согласно его теории, синаптические пути у Мальстрем накрывались пиздой из-за недостаточной сенсорной стимуляции. Компенсировать это дело он рекомендовал посредством БД — любых, какие пациенту больше заходят — хоть «рыжая стерва из арасаки раздвинула ноги перед отморозками», хоть «глажу котенка полтора часа». Смысл был в том, чтобы брейны напоминали, каково это — иметь кожу, глаза, язык и другие предметы для сенсорного исследования рыжих стерв, котят и прочего окружающего мира. Но на практике особо не работало. От брейнов деды тупели еще стремительнее — крутили свои материалы сутками, в случайных направлениях бродили по базам с визорами на мордах, натыкались на стены. Мальстрем, приставленные к ним для ухода — подкалывать стимуляторами и заставлять выгружаться в реальность хотя бы на пару часов — постоянно их проебывали. Деды застревали где-нибудь за кабелями или под тяжелой техникой и дохли — а загруженная на визор порнуха, или котята, или еще какая-нибудь муть продолжала крутиться — жечь уже мертвые мозги. Дум-Думу от всего этого было не по себе — когда представлялась возможность, он охотно спихивал Хеншеля и еще парочку закрепленных за ним дедов на Эллиса Картера, который к этому делу подходил с неожиданным рвением.  Рик говорил, это все потому, что у Картера доброе сердце — ну, если присмотреться к нему получше. Ага, блять — Дум-Дум то точно знал, что прикол в другом: Картер был просто хрестоматийным садюгой, на любой намек на человеческое страдание у него дымилась шишка. А уж деды страдали будь здоров. Но как бы там ни было, он так виртуозно обтирал их губкой, так дружелюбно подкармливал чипсами — или чего они там попросят — и с таким ангельским лицом слушал их байки, что Дум-Дум закрывал на дымление картеровой шишки глаза. Дедам-то он нравился — и ладно.  Единственное, что на Картера было никак не перевалить, потому что его творческая душа к этому, видите ли, не лежала, были сюрпризы. Так называлась возможная альтернатива пизде с синаптическими путями. Сюрприз заключался в том, что деда обвешивали взрывчаткой и вывозили с базы в последний путь — на какой-нибудь вражеский объект. Там выпускали — и дед гордо пиздовал к отчаянно пытающимся вальнуть его по дороге противникам. Это считалось хорошей смертью — веселой; многие на это подписывались. — Хеншель, помнишь, подмахивал такое, — Дум-Дум наклоняет над мордой Хеншеля планшет, крутит до расписки: «Использовать для боевых задач — даю добро». Хеншель все еще не двигается — с тех пор, как отъебался от дум-думовых волос.  — Да, помню, конечно. Сюрприз мать его — всех это ждет, а? — Точно, — Дум-Дум отстегивает со своей груди специальное оборудование номер пять — широкую пластину, необходимую для приведения сюрприза в исполнение. Встряхивает ей над Хеншелем. — Ну вот. Надо собираться.  Пару секунд Хеншель ничего не говорит. Думает, наверное — если еще есть, чем. Потом тянет — все еще не утруждаясь задействовать глотку, губы, зубы и язык: — Ди, а какой сегодня день? — Суббота, я же говорил. — Ага. А год? — Семьдесят третий. — А, — Хеншель с трудом поворачивает голову, смотрит куда-то Дум-Думу за плечо, на стену, к которой пришпилен старый постер Милитеха. Тупая агитка с толпой солдат, каждому из которых Хеншель пририсовал крестики вместо глаз и подмахнул поверх кривыми буквами War is Hell. — Так быстро время идет — ты замечал? Дум-Дум ничего не отвечает — пристегивает пластину к Хеншелю, закрепляет на широкой спине — с трудом подлезает между боргом и ящиком. Потом спрашивает:  — Не передумал? А то смотри — сидел бы, глядел кино — как будто плохо. Потом же все равно это самое, — он пробегает по специальному оборудованию номер пять пальцами. — Послужишь коллективу. Ты такой олдскульный — я бы даже себе кое-что забрал из твоего. — Хуевая примета, Ди, — Хеншель наконец отрывается от ящика, выпрямляется, поводит плечами. Поднимается —  Дум-Дум едва достает ему до плеча, хотя, как и Хеншель, считается крупной моделью. — С трупов чета снимать. Я вот никогда с мертвяков не брал — и смотри, сколько прожил. — Ну да, — Дум-Дум кивает Хеншелю на ступни. — С ботинками-то определись. Хеншель удивленно рассматривает свое ассорти, потом скидывает кроссовок и принимается бродить по комнате — ищет второй берц. Интересуется как бы между делом — Дум-Думу даже кажется, что в такт вопросу наконец-то шевелятся его губы: — Ди, только это… Нормальный будет бабах? — Ага, — Дум-Дум уверен в специальном оборудовании номер пять, сам же их собирает — каждый, сука, раз. — На тебя точно хватит.  — Хорошо. А то неприятно, знаешь, — Хеншель вздыхает. — Когда раскидывает, а сдохнуть не можешь. — Знаю, сам не люблю. Не ссы, Хен. Тебя раскидает, что надо — нихуя не останется. — Круто, — лицо Хеншеля приходит в движение — как будто размораживается вслед за губами. Становится ненадолго — таким мечтательным. Потом это проходит.

***

— Круто, — Рик откидывается на сиденье, руки скрещивает за головой — ведет себя так, как будто они двигают не к ебучим мусорщикам, а куда-нибудь на пляж. — Так ты типа читаешь мысли?  — Ну нет, — Ви кладет подбородок на спинку кресла — разглядывает Мальстрем на заднем сиденье почти с таким же интересом, с каким они разглядывают ее. — Только настроение в целом могу угадать, знаешь.  — Ну давай мое угадай.  Слева от Рика, крепко вжатый в стекло, ютится Рысак. Не то чтобы Дум-Дум любил иметь с ним дело — слишком нервный; но шугануть мусорщиков — самое то. Рысак — относительно новенький экземпляр; энергия, любопытство — все такое. А еще он неплохо социализирован — по крайней мере, для Мальстрем.  Еще у «Олл Фудс», пока Дум-Дум срался с Куртом на предмет того, кто, куда и с какой целью покидает базу, Рысак вырос рядом с Ви, которая безуспешно чиркала зажигалкой, сунул ей под нос скрещенные пальцы, большой и указательный, сказал «оп» и сделал огонек. Ви подкурилась — очень впечатленная. Потом, уже в тачке, щелкнула пальцами Дум-Думу на ухо и тихо спросила: «А ты так можешь?»  Он так не мог — пиромания Рысака была явлением уникальным. Он был одержим реакциями горения настолько, что уломал Брази на какую-то ебейшую вивисекцию — по исполненным самим же Рысаком чертежам док вспорол ему брюхо, вынул все лишнее, оставшиеся органы растолкал по углам а на освободившееся место установил баллоны с напалмом и азотом. Рысаку ведь мало было таскать с собой огнемет, он хотел быть огнеметом. Для пущего эффекта Рысака заправляли пропаном — газ бегал у него под кожей, и внезапными самовоспламенениями он очень впечатлял дам, противника и лично Брика, которого ебанца, особенно явленная миру в тяжелых формах, всегда приводила в восторг.  Любуясь на охваченного огнем Рысака, на котором от жара лопался реалскин, он часто повторял: «Он похож на ангела, правда?». Никто не любил попадать с Рысаком в замес — он же был, сука, ходячей бомбой. Когда по нему открывали стрельбу, товарищи бросались врассыпную — от греха подальше, на случай разгерметизации рысаковых взрывоопасных внутренностей.  Рысаку приходилось отстреливаться в одиночку. Потом он запускал мониторинг своего газопровода — и когда система сообщала ему, что сегодня он не подорвется, радостно окликал неверующих в его прочность: «Пацаны, да че вы, я целый!» — Угадай, какое у меня настроение, а, Ви? Она жмурится, водит перед собой руками. Потом говорит:  — Настроение какое-то ублюдское. Рысак скалится, пару раз стучит виском в стекло — и подтверждает:  — Бля буду, точно.  Навигатор ведет их в какую-то жопу в Кабуки — у Дум-Дума нет идей, как сюда вообще попал морской контейнер. Если везти такой землей, он бы тупо не пролез между натыканных вокруг бараков. Хотя выглядит он хуево — может, сперва сюда приволокли его, а потом развернули вокруг этот самострой.  У контейнера дежурит худой паренек — из-под восьмиклинки под углом ровно девяносто градусов к голове торчат два огромных уха. Как только они выгружаются из тачки, его как ветром сдувает — бежит докладывать. И еще — на крыше загорают две девки — и тут же, непринужденно, вот блять спасательницы Малибу, наставляют на них два Тактика. Даже не утруждаются присесть — так и целят с крыши, на тонких вытянутых загорелых ногах, уперев дробовики себе между сисек.  От края контейнера к соседнему бараку тянутся две веревки, ветер полощет развешенные на них шмотки. Слишком разнообразные, чтобы допустить, что это обстирался кто-то из местных. Интересно, стянутый с трупов шмот гандоны тоже продают — или это партийка для себя? Рик и Рысак целятся в девок в ответ — почти игриво, тоже широко расставив ноги. Курту, который пристраивается по левую руку от Рика, Дум-Дум кидает короткое «Не чуди». Потом кивает Ви на контейнер: «Подвигали, принцесса».  И она двигает — виртуозно, че говорить. Для того, чтобы гордо шагать мусорщикам в объятия, под прицелом у двух мусорных девок, которые выглядят вполне способными расхерачить кого-нибудь с Тактика просто потому что от этого мозги разлетаются прикольно, нужен ведь характер. Впрочем, гордо в ее случае — неправильное слово. Она шагает так, как будто вокруг не происходит нахуй ничего интересного — тупо чешет по делу. Не очень значительному — типа за сигаретами в магазин. Ненадолго притормаживает только у самой двери, касается кончиками пальцев до его живота — до косых мышц пресса, которые принимают ее, сука, пальцы, как родные. Буквально — система, которая ебла ему голову уведомлениями о близости подозрительного объекта все разы, когда девка принималась его за что-нибудь хватать, на этот раз на нее не реагирует. Она что-то хочет у него спросить — но передумывает; просто кивает и делает улыбочку. И тут он чувствует поворотный момент. Чувство поворотного момента было явлением Дум-Думу неясным и от этого неприятным — он вообще не любил, когда с ним темнят, а уж если это принималась делать его собственная башка, было совсем мерзко. С другой стороны, без чувства поворотного момента он не протянул бы столько, сколько, ну, протянул — много лет оно вело его нужными коридорами, подсказывало не трогать подозрительные предметы и обходить ненадежных людей. Вот и сейчас — Ви давит лыбу, все еще держит руку у него на животе — и это точно поворотный момент. Им не нужно туда заходить. Им нужно взяться за руки и дать по съебам — потому что массив событий, внутри которого это возможно, сейчас сделает, сука, поворот. Их время уходит — осталось три секунды. Две. Одна. Все. Он глубоко вдыхает, потом на четыре счета делает выдох. Если кто-нибудь узнает, что перед кучкой обоссаных мусорщиков его чуть не ебнула паничка, он повесится. И ведь все из-за девки — это от нее у него какое-то ебейшее, перманентное разжижение мозгов.  — Тут чета не то, принцесса. Будь осторожней, — он убирает ее руку и толкает дверь. — Я вперед, ты за мной.    Контейнер кишит мусорщиками — ебаная толпа вдоль стен дружно поднимает им навстречу черные дула. Анна, Анджела, или кто она там, явно любит спецэффекты — возвышается над своими гандонами на соответствующем статусу троне — выдранном из какой-то тачки кресле.  Почти шикарном, если закрыть глаза на то, что кожа в области, где когда-то вероятно располагалась башка водилы, разорвана — покрыта неровными короткими разрезами. Особенно уродские подклеены черной изолентой — кто-то заботливо соединил края, вроде как края ран. Интересно, долго они тут вот так торчали — куча выблядков вдоль стен, и главная по выблядкам. Рулевая без руля. Мусорная королева смотрит на них — ну, скорее пристально, чем угрожающе. Да и весь ее видок такой, скорее пристальный, почти не агрессивный. Какой бы мелкой не была Ви, с Анной-Анджелой они как раз находятся в одной весовой категории. Та тоже явно хуево в детстве кушала кашку — не выросла впечатляющей. Что тут впечатляет — так это количество народу; мусорщиков в контейнере как селедок в бочке. Дум-Дум чувствует, как его одновременно сканируют человек пять — наверняка фантазируют о суммах, которые им светили бы, разреши им встречать гостей так, как они привыкли. — Стоп, — Анна-Анджела делает широкий жест рукой — и весь контейнер послушно замирает — замирают и Ви с Дум-Думом. — Достаточно близко. Ви переступает с ноги на ногу, приветственно поднимает ладошку — потом тянет вперед, прямо к мусорной королеве.  — Я Вайолет, Вайолет Гарсия, можно просто Ви. — Дум-Дум, — он кивает, но не спешит совать руки куда попало — прячет в карманы.  — Можно просто, ну типа, Дум-Дум. Анна-Анджела на подсунутую ей под нос руку не реагирует никак — Ви недолго ждет, потом ретируется. Мусорная королева усмехается — именно Дум-Думу, не Ви.  — Оно разговаривает. Ну надо же. Прекрасно. Она говорит на английском — но ее английский хуевый. Жмет на букву «р» так, будто у нее в горле катаются камни. — Оно разговаривает по делу, — Дум-Дум делает полшага влево — останавливается между Ви и одним из нацеленных на них пистолетов. Самым непредсказуемым, да — ствол вздрагивает, парень, который его держит, явно нервничает больше остальных — да и вообще выглядит придурковатым. С такими надо аккуратно — вечно у них выходит то, что называется шальной пулей. — По сути вопроса разговаривает. Умеешь так? — Ну, смотря че за вопрос, — Анна откидывается в своем кресле, кладет ногу на ногу. — Вы такие милые, знаете. Ну чисто Элли и Железный Дровосек.  Потом меняет ноги и добавляет:  — Я не разговариваю с мехами, с искинами и с еще какой хуйней, которую вы, американцы, придумали. Кто из вас человек, тот пускай и излагает суть вопроса — итс окей, мы оул райт? Она и сама придурковатая — хорошо хоть ничем в них не целит. Ну, разве что взглядом — у нее просто огромные, круглые, как у рыбы, глаза. Радужки почти бесцветные — плавают туда-сюда, как куски льда в стакане. Странно выделяются на желтоватых склерах.  — А мы оба человек, — Ви пожимает плечами. — Он главный, но со мной болтать приятнее. — Приятнее, — она усмехается. — Думаешь, нам от извращенцев типа вас приятно? Что ты видишь в зеркале по утрам, подруга? А я тебе скажу, че ты там видишь.  Анна-Анджела ведет рукой в воздухе — широкий полукруг. Тянет, блядски насилует несчастную «р»: — Вырождение, вот че. У тебя на роже оно написано. Про этого вообще молчу — можно мы будем звать его американской мечтой? Мусорщики одобрительно гудят. Гандоны, че с них взять — и меньше, чем вести с ними дела, Дум-Думу хочется вот разве что знакомиться с их воззрениями. С которыми Анна-Анджела явно заряжена их познакомить. — Много пиздишь, — Дум-Дум зевает, потом перекатывается с пятки на носок. — Не по делу. Нам кто тут самый урод вообще срать — по мне так у нас с вами такая в этом плане, гармоничная компания. Вот и поищем может, чего у нас общего, а? Анна-Анджела вздыхает — и мусорщики дружно вздыхают следом за ней — поднимают, сука, ветер. То, о чем она говорит, выше понимания тупых американцев — чего поделать, ожидаемо. Ну ничего, зачитают свои методички кому-нибудь еще.  — Поищем, ага. Если скажете, хули приперлись.  — Наш порт, — Дум-Дум кивает — говорить по делу, это пойдет. — Приперлись узнать, че тебе до него за дело.  — Ах ваш порт, — Анна-Анджела снова меняет ноги. — Не знала, извините. Думала, он под япошками. Ви улыбается — широко и жутко. Дум-Думу даже приятно — приятно представлять, как она вцепится мусорной суке в мозг.  — У нас там маленький интерес. Подумали, раз у вас тоже — можем объединить усилия. Можем же? Анна-Анджела морщится — тыкает палец по центру лба, делает пару кругов. Потом поднимает на Ви рыбьи глаза.  — Ты у меня в башке ковыряешься? — Чего? — Ви наклоняет голову. — В смысле? У тебя же даже нету — ну. Тыкает пальцем себе в хромовый глаз. —  У тебя не в чем ковыряться. Вообще она права — Анна-Анджела не носит имплантов. Ну, почти — у нее переукомплектована часть органов, грубовато — самыми простыми моделями. Такие не ставят для понту — чаще по необходимости. Ее внутренности выглядят так, как будто тема с расстрелом коммунарами — не такой уж и миф. — Вы какие-то мутные, — мусорная королева подтягивает с шеи на лицо черную бандану, закрывает рот и переломанный в нескольких местах нос. — Не нравитесь мне.  — Ты нам тоже не нравишься, — Дум-Дум делает еще полшага, потому что придурок с трясущимися руками тоже перемещается — все пытается взять Ви на мушку. — И все-таки мы тут. — Ну да, — Анна-Анджела закидывает правую ступню на левое колено, принимается ковырять ботинок. — Что конкретно вам надо в порту? — А вам? — Ви снова улыбается ей — и сука сдается. Отпускает обувь — обе ее кисти обмякают, свисают вдоль грязного ботинка. Ногтевые пластины похожи на лопаты — такие широкие, и тоже нездорово желтые — прямо как королевские зенки. — Возим кое-что.  — Вот и мы, — Ви понимающе кивает. — Кое-что возим. У вас какой товар? Анна-Анджела отвечает не сразу — думает, а не послать ли Ви с такими вопросами нахуй. Потом пожимает плечами и сообщает:  — Человеческий. Ну разумеется. Дум-Дум, конечно, еще не встречал настолько говорящих мусорщиков — а также мусорщиков, единых в своем порыве и даже демонстрирующих что-то вроде идей. Жаль в остальном ни в мусорной королеве, ни в ее королевской рати нет ничего интересного — ну мусорщики и мусорщики. С человеческим товаром.  С другой стороны — а какая идея могла это изменить? 

***

— Ну как прошло? — Рик на прощанье помахивает девкам на крыше, тяжело падает на сиденье, быстро добавляет. — Кондей вруби, я ща сдохну. Чета зима в этом году жару дает — пиздец какой-то.  — Изменение климата, — Рысак тоже забирается в тачку, вид у него явно бодрее, чем у Рика — ну а че, ему-то заебись, он жаростойкий. — Говорят, в океане, сука, льда не осталось.  — Да нормально прошло, — Дум-Дум выкручивает охлаждение на максимум, косится на Ви. — Не дует? Она качает головой, застегивает олимпийку. Подтягивает под себя тонкие ноги. Дует, конечно — но ради общего блага, хули — она потерпит.  — Будем с ними работать? — Будем, ага. Осталось понять, над чем работать.  — Ну и времена, — Рик тяжело вздыхает. — С кем дела приходится вести, ебнешься. Вот уж точно. Дум-Дум еще раз осматривает девку — такая тихая, странно. Может, думает о какой-нибудь коммунарской хуйне — напоследок мусорная сука их все-таки пригрузила. По крайней мере, минут через пять Ви выдает:  — Ее бы с Эль Капитаном познакомить — они бы друг другу понравились.  Потом вытаскивает телефон — утыкается в экран. Стучит там что-то пальчиками, и куда-то перезванивает. Ну как куда-то — своему стероидному придурку, точно.  — Джеки, была по делам. Че купить? Сколько? А нахуя столько? Ну ладно, куплю, да. Скоро буду. Не знаю, час. Пока она делает звонок, все так вежливо молчат — даже страшно. Ви убирает телефон в карман и говорит Дум-Думу:  — У метро меня выкинете, хорошо? Потом добавляет:  — Мне майонез надо купить. Бля, да всем насрать. Но она добавляет еще немного:  — Рождество, все такое.  — Сука, — Рик хлопает себя ладонью по лбу. — Так и знал, что чета забыл — загоняли, блять.  — А вы че, празднуете? — Ви начинает накручивать косичку на палец — как всегда, когда у нее в башке происходит какой-то мыслительный процесс.  — Не празднуем, — Дум-Дум поворачивает к ближайшей станции. Чувствует себя немного — наебанным? Еще бы — ловкий христианский бог, уводит свою заблудшую овечку — отбирает у него лично. С майонезом — это он хитро. — Да мне детей надо поздравить, — моды Рика ярко вспыхивают — он что-то там крутит в системе. — Бабок скинуть.  — У тебя есть дети? — скорость накручивания косы на девкин палец вырастает примерно в два раза. — Ага, — в башке у Рика что-то щелкает. — Там до ебени фени этих детей, это в смысле у кошечки моей. Один мой, два у нее уже были, и еще двоих сейчас она где-то подобрала. По кой хуй я не знаю, своих видимо мало. Хотя с другой стороны — ну приблудились, че, не выгонять же их.  — А твою кошечку, — Ви даже поворачивается к Рику. — Не смущает, ну… Типа…  — Экстерьер? — подсказывает ей Рик. — Не, не смущает — да она и не знает. Я ей сказал, что умер.  — Прям так и сказал? — Ви поднимает брови. — И как, поверила? — А че нет. Она человек простой. Мне когда бабок ей надо кинуть, я пишу тип поздравляем, вы выиграли в лотерею. Итого за пять, а не, за шесть лет, — он принимается загибать пальцы, когда пальцы заканчиваются, заходит на второй круг. — Кошечка выиграла двадцать семь лотерей.  — И она не думает?.. — О, не, — Рик ухмыляется. — Чтобы она думала — такого не помню.  — Не скучаешь по ним? — Нет, конечно, ты че. День, когда я умер — был лучший день, — Рик наконец-то завершает финансовые процедуры, облегченно вздыхает — щелчки стихают. — Умер и воскрес. Ну ладно, вы такое не празднуете, я поняла, — Ви чешет в затылке, возвращается на место. Рассматривает дорогу. Они еле волочатся, ползут, как тромб по вене. Кабуки забит народом — и на машины, которые там-сям пытаются протиснуться сквозь толпу, народу категорически плевать.   — А чего бы нам праздновать, — на спинку девкиного кресла всем телом наваливается Рысак. Вот бля, про религиозные праздники — это она при нем зря. — Мы верим в другое.  Дум-Дум делает ей выразительный взгляд — ну, насколько может. Сигнализирует — только не спрашивай. Но Ви не понимает — а может, не собирается понимать. Ей же блять так интересно. А как они ебутся, а как спят, и не скучают ли по детям, и что думают о боге — Дум-Дум напоминает себе, что это, в общем, нормально, что они для нее типа инопланетян — или животных. Наличие у них физиологии, родственников и религиозных воззрений не может ее не интриговать. Ну, хули, сейчас ей объяснят — она поворачивается к Рысаку и от всей души, громко спрашивает: — А в че верите? Рысак обнимает ее кресло — крепко, как любовницу — и интимно сообщает: — Давным-давно… Вот сука. — Давно-давно, ага — на поле, где сошлись четыре армии — по сторонам света, поняла — пылающей ступней… Ну конечно, куда без огонька.  — Шагнула наша великая матерь, — моды Рысака загораются ярче, лицо Ви заливает алым. — Она несла такой яркий свет, такой, знаешь… Он перебирает пальцами по креслу. — От которого у всех, ну, кто не зассал заглянуть в лицо матери, — он отпускает кресло, подносит руки к лицу, сжимает кулаки, а потом раскидывает пальцы — изображает бам. — Не стало сперва глаз. Потом не стало лиц и не стало тела — вот такой ее свет был очищающий. Ви наклоняет голову — слушает внимательно. Уточняет: — Так вот куда глаза деваются. — Ага. На нее нельзя смотреть, поняла. Так вот, охваченные ее благодатным светом, армии таяли. И только один солдат стоял перед матерью без страха — его сердце было открыто ее огню.  — И он тоже, — Ви повторяет движения Рыска, тоже подносит кулаки к глазам и изображает «бам».  — Ага. Свет очистил его, но перед матерью остался дух — свободный, он купался в лучах ее благодати. И мать повела его за собой, и подарила солдату новое тело. Совершенный, в совершенной оболочке — он встал рядом с ней — командир воинства, которое однажды наша великая матерь поведет в бой. А воинство — это мы, поняла. Все, кому посчастливилось…  Рысак снова впивается в кресло.  — Ощутить ее благодатный свет.  Ви пару раз моргает, потом отстраняется. Тихо спрашивает:  — Это же метафора, да? Ваша великая матерь — это типа атомная бомба? В салоне подвисает тишина. — Это не метафора, это аяуаска, — Дум-Дум ухмыляется, слегка толкает ее коленом. — Голову себе не забивай. — А, — она кивает. Потом внимательно смотрит сперва на Дум-Дума, потом на Рысака, Курта и Рика. — То есть вы в это не верите, да? — Почему? — Дум-Дум высовывает в окно руку и пару раз стреляет в воздух — дорога мигом становится свободнее. — Верим.  Рик и Курт дружно кивают — чего бы им не верить в великую матерь, все ее видели. Рысак снова форсирует девкино кресло: — Мы все несем ее свет — рядом с нами проникаешься ее благодатью. Подожди, может, она придет и к тебе. Ви сводит брови. Рысак сверлит ее пылающим взглядом, потом откидывается на сиденье, ржет и говорит уже абсолютно нормальным голосом: — Да ладно, не ссы — не придет. Че ей, делать нехуй. Она только к избранным приходит — поняла? Ви ничего ему не отвечает. Поправляет косички, ждет, пока Дум-Дум тормознет тачку. Берется за ручку, сообщает «Моя остановка» — и задумчиво покидает пространство. Оставляет легкий запах синтетической сливы — ну да. Курт опускает стекло и бросает ей вслед:  — Счастливого Рождества! — Ну вот, спугнул женщину, — Рик вздыхает. — Теперь с нами, блять, только великая матерь — ты доволен? Рысак все еще ржет. Дум-Дум говорит: — Да она так-то не пугливая.  Потом тоже высовывается в окно и орет:  — Патроны!  Девка забыла сумку.