Пигмалион

      Он боится даже громко дышать, чтобы не спугнуть визитера, но все-таки не может не поклониться почтительно, когда Мью почти доходит до него:              — Кхун Мью!              Тот словно смущен тем, что все-таки согласился сюда прийти, поэтому кивает, но ничего не отвечает. А Галфу и не надо: один только факт, что его слова услышали и последовали им, наполняет его грудь радостью. Поэтому он широко улыбается, протягивая запакованную в перчатку руку к клумбе:              — Рассказать, что тут растет?              Выражение лица молодого господина странное, его сложно расшифровать и разложить на эмоции, но тот не отказывается, поэтому Галф начинает взахлеб перечислять, что успел высадить, указывая на каждый цветок и наблюдая за реакцией.              Мью продолжает молчать и смотреть из-под капюшона, но почему-то никуда не уходит и следит взглядом за его пальцами, которые касаются то одного, то другого растения. Но когда сам тянется рукой, то почему-то замирает и не завершает движение, словно чего-то боится.              Галф стоит, затаив дыхание, чтобы не спугнуть, но все равно не может сдержать разочарованный вздох, когда парень все же отдергивает ладонь, отворачивается и уходит, так ничего и не сказав. Но он все-таки пытается сохранять хорошую мину при плохой игре, поэтому кричит вслед:              — Приходите еще! Я вам остальные цветы покажу! А скоро будут цвести пионы — аромат вообще закачаешься!              Мью на секунду останавливается, и он не может отвести взгляд от широкой спины, но тот как будто съеживается еще больше и идет дальше, словно и не было этого случайного контакта в саду. Но губы Галфа все равно растягиваются в улыбке: он сумел хоть немного, но заинтересовать! А это значит, что шанс у него есть.              Но потом сам же себя осаживает: шанс на что?       На то, что кхунчай будет с ним более любезным?       Но зачем?       Богатые господа все равно в лучшем случае лишь снисходят до тех, кто их обслуживает.              Но почему-то у него внутри тянет тупая боль о том, что никто не заслуживает быть таким поломанным, что каждый человек достоин счастья. Что даже после обескровливающего горя должен быть хотя бы маленький лучик надежды.              Возможно, это излишне самонадеянно — назначать себя этим лучиком, но Галф не может сопротивляться этой внутренней потребности, даже если кто-то назовет ее “причинением добра”.              Именно поэтому он с особым вниманием к деталям собирает очередной букет, чтобы потом отловить одну из служанок:              — Джейн, отнесешь его в комнату молодого господина?              Девушка буквально на секунду останавливается около него, вытирая ладонью пот со лба:              — Ох, Галф, вот вообще нет ни секунды времени! Госпожа устроила глобальную уборку в своей спальне и разбирает там сейчас вещи. Давай сам в этот раз!              — Но я…              Договорить уже не успевает, потому что его знакомая скрывается за поворотом, откуда слышен голос матери Мью:              — Так, Джейн, а теперь займемся этой коробкой. Такое ощущение, что я ее не открывала лет пять.              — Да, госпожа Чончививат!              А он остается растерянный в коридоре с букетом в руках, который надо куда-то пристроить. Композицию в столовую Галф уже отнес, а вторую он всегда делал для Мью, но теперь не знает, как поступить, потому что еще никогда не заходил в личные покои хозяев и не уверен, что ему вообще туда можно.              Но Джейн же сказала?       Возможно, как такового запрета для него и нет?              Галф нервно оглядывается по сторонам, чтобы хоть у кого-то спросить, но как назло он один на этаже, поэтому он сначала делает шаг, затем второй, а потом уже практически решительной поступью приближается к спальне, из окон которой за ним часто наблюдают.              Комната ничем не напоминает пристанище какого-то затворника: светлые стены, приятный глазу пастельный текстиль — все новое и явно очень дорогое. Но шторы почти на всех окнах задернуты — это и создает ощущение какого-то убежища, словно живущий тут человек от чего-то прячется.              Или от кого-то.              Но чаще всего самые сильные демоны живут в нас самих, а от них не укроешься за плотной тканью штор, потому что они приходят во сне и наяву и напоминают о себе тяжкими мыслями и ночными кошмарами.              — Что ты здесь делаешь?!              Пожалуй, это первая полноценная фраза, которую Галф услышал от молодого хозяина, и можно было бы порадоваться этому факту, если бы не тон, которым та была сказана: холодный, полный ярости. От такого тона хочется съежиться, минимизироваться до размера атома или вовсе исчезнуть с глаз того, кто так на него смотрит.              Поэтому не удивительно, что он начинает заикаться от волнения:              — Простите, кхун Мью! Джейн не смогла, и я принес…              Голос-пощечина перебивает его и не дает договорить, глаза напротив угрожающе сужаются:              — Мне все равно на твои оправдания! Вон!              Его руки дрожат, и есть все шансы уронить цветы, которые он срезал с такой надеждой, но он решительно вздергивает подбородок:              — Я сейчас поставлю букет и уйду.              — Не нужны мне твои цветы! — парень смотрит на него как на противную букашку.              Галф растерян:              — Но Джейн раньше приносила вам — и вы были не против…              Мью кривится:              — А теперь против! И я сказал, чтобы ты убирался из моей комнаты! Кто тебя вообще сюда пустил?              Его губы начинают дрожать, и он прикусывает их, чтобы не начать плакать:              — Джейн сегодня занята и сказала, что я могу сам отнести вам букет…              Лицо парня выражает крайнюю степень ярости:              — Что тебе от меня надо?! Зачем эти разговоры? Эти букеты? Чего ты пытаешься этим добиться?!              Галф растерян, он не ожидал такой лобовой атаки, поэтому говорит полуправду, потому что помощь от него явно не примут и посчитают за жалость:              — Просто хочу подружиться.              Эти красивые губы изгибаются в презрении:              — Мне не нужна дружба! Мне никто не нужен!              И Галф бы поверил, если бы не глаза, горящие странным отчаянием, словно Мью пытается убедить в этом в первую очередь самого себя. Поэтому он почему-то спорит:              — Всем кто-то нужен рядом, иначе совсем одиноко.              На него бросают полный недоумения взгляд:              — Что за чушь ты несешь? — а потом парень отворачивается. — Раз ты не собираешься уходить, то это сделаю я. Но чтобы через пять минут тебя тут не было!              Наверное, это из-за ярости, но почему-то Мью сильно хромает, резко уходя в личную ванную комнату, спаренную со спальней, и в голову к Галфу закрадывается мысль, что последствия аварии могут быть не только ментальные, но и физические. Но почему тогда тот не хромал раньше? Или это он довел молодого господина до такого состояния?              Ему горько и больно, что по его протянутой руке ударили наотмашь и презрительно отказались идти на контакт, но Галф все-таки с любовью поправляет цветы в вазе:              — Не слушайте его! На самом деле вы ему очень сильно нравитесь, просто он боится это признать. Я видел, как Мью на вас смотрел в саду! Поэтому радуйте его как можно дольше, хорошо?              Конечно, ему никто не отвечает, а он испуганно поворачивает голову в сторону ванной, откуда доносятся какие-то звуки, и почти выбегает из комнаты, чтобы его вновь не отчитали. И в этот раз Галф не осмеливается подглядывать, но что-то подсказывает ему, что букет останется на месте.              — Галф, Галф! — пи`Пай, немного запыхавшись, зовет его.              — Что такое? — он все еще растерянный спускается по лестнице на первый этаж.              — Госпожа решила устроить генеральную уборку, поэтому все не ограничится ее спальней.              Галф понимающе кивает:              — Чем я могу помочь?              — На тебе большая кладовка возле кухни — там уже сто лет никто не убирался. Надо привести все в порядок.              — Хорошо.              К работе ему не привыкать, поэтому он лишь вздыхает о том, что в сад сегодня больше не попадет, но решительно открывает дверь, чтобы оглушительно чихнуть: и правда давно не открывали эту комнату, тут все покрыто пылью.              Галф раздвигает шторы и открывает окно, чтобы хоть немного проветрить, и удивленно замирает, когда видит какие-то странные сооружения, накрытые тканью. Он сдергивает полог и растерянно хлопает глазами: да это же мольберты!              Видимо, он это сказал вслух, потому что пи`Пай ему отвечает, занося тряпку и ведро с водой:              — Да, это кхунчая. Он рисовал… ну, до аварии, а потом велел все выбросить. Но у меня рука не поднялась — такие же хорошие вещи! — поэтому я велела все унести сюда.              Галф завороженно ведет рукой по холсту с незаконченным пейзажем:              — Как красиво…              И, кажется, у него только что появилась идея, как вдохнуть немного жизни в эту окаменевшую от горя душу.