Пигмалион

      — Ты хочешь остаться без обеда? — пи`Пай озадаченно хмурится. — Но надо же нормально питаться, чтобы не болел желудок!              Галф умоляюще смотрит:              — Ну пожалуйста! Я потом еще вечером поработаю, если задержусь дольше, чем на час, чтобы все компенсировать!              Леди выглядит озадаченной, но соглашается, правда взяв с него слово, что он хотя бы бутерброд съест, чтобы не быть вообще без еды до вечера.              Именно поэтому Галф сейчас может с чистой совестью подняться наверх на второй этаж и тихо скрестись в уже знакомую дверь:              — Можно?              — Вчера ты был куда смелее, когда шантажировал меня заявлением в полицию, — знакомый голос заставляет его вздрогнуть и испуганно оглянуться: не услышал ли кто.              Но коридор пуст, поэтому Галф проскальзывает внутрь, плотно закрывая за собой дверь, чтобы поднять глаза на весьма мрачного парня, который, как всегда, в традиционной худи. Сейчас Мью стоит, скрестив руки на груди, и хмуро на него смотрит:              — Пришел все-таки.              Он понимает, что у кхунчая есть все причины на него злиться, но, тем не менее, старается улыбнуться:              — Конечно, пришел! Я же сам этого хотел, — Галф проходит дальше в комнату и замирает в неуверенности. — А что мне делать дальше? Где стать?              Он мало знает о позировании для художников, но кое-что погуглил, поэтому понимает в целом механику действий.              Мью не разделяет его энтузиазма, поэтому просто машет рукой в сторону кровати:              — Садись туда, там нормальный свет хотя бы.              Сейчас его немного колотит от такой интимности, хотя еще несколько часов назад Галф располагался тут же, когда ему обрабатывали рану на щеке. Он невольно касается кончиками пальцев пластыря, когда об этом вспоминает.              Его жест тут же перехватывают внимательные глаза:              — Болит?              Соврать, чтобы Мью не слился, или все-таки сказать правду?              Его заминка воспринимается как положительный ответ, поэтому парень мрачнеет и отворачивается:              — Давай начнем.              Галф все-таки присаживается на краешек кровати и тревожно замирает, но его заставляет вздрогнуть глухой раздраженный голос:              — Нормально садись! Ты так и пяти минут не продержишься, а натурщики должны часами позировать.              Часами?              Он нервно сглатывает, потому что отпросился только на время обеда и “еще чуть-чуть”:              — Это надолго?              Эти красивые губы презрительно кривятся:              — Что, уже хочешь отказаться? Не так все радужно, как ты представлял?              Но Галфа это только раззадоривает, поэтому он ерзает на кровати, устраиваясь поудобнее:              — И не подумаю! Буду сидеть, сколько надо.              А про отработку и договоренность с пи`Пай он пока не будет думать и побудет немного Скарлетт О`Харой.              И вообще Галф делает вид, что не улавливает этот хмурый взгляд, но потом жадно рассматривает разложенные возле мольберта принадлежности и с радостью узнает то, что сам еще с такими муками покупал недавно.              Мью замечает его улыбку и почему-то стесняется, бурча под нос:              — Не выбрасывать же все это! Сам говорил, что надо заботиться об окружающей среде.              Он тут же с энтузиазмом кивает, изображая, что поверил:              — Ну конечно! Экология и все такое…              А сам завороженно смотрит, как парень крайне аккуратно и медленно затачивает лезвием простой карандаш. И его сердце екает, когда рука немного дергается, и опасный острый металл проходит совсем рядом с пальцами:              — Ой!              Мью бросает на него непонятный взгляд, но ничего не говорит, а продолжает достигать необходимой степени остроты. А него щемит что-то в груди, когда Галф видит, как дрожат эти красивые руки от напряжения.              А еще чувство вины начинает есть кислотой изнутри.       Потому что это он все разворошил.              Но Галф старательно растягивает губы в уверенной улыбке, когда парень заканчивает подготовку и поднимает на него глаза:              — Готов?              — Да!              За изображение спокойной уверенности ему можно дать “Оскар”.              Но все его равновесие пошатывается, когда Мью откладывает карандаш и делает несколько шагов в его сторону. Он тут же сжимается от тревоги:              — Что-то не так?              Но ему ничего не отвечают, зато эти самые руки, на которые он залипал еще несколько секунд назад, теперь касаются его, несмело, но все-таки, управляя его телом как куклой: чуть приподнимая подбородок, а затем поворачивая голову. Мью немного отклоняется, критически рассматривает, а затем уже распрямляет его плечи, заставляя сесть немного по-другому:              — Вот так будет лучше. У тебя интересное лицо, а с такого ракурса оно будет выигрышно смотреться.              — Интересное? — почему-то ему становится жарко. — Тебе будет приятно меня рисовать?              Его опаляет этим темным взглядом, но Мью в итоге снова ничего не говорит, просто идет к мольберту и занимает свое рабочее место, чтобы взять подготовленный карандаш в руку и замереть над заранее закрепленным листом бумаги.              Да, было бы неплохо вспомнить, как дышать, но это сейчас не важно. А только то, как сосредоточено и красиво в данный момент лицо, которое склонилось над листом бумаги. Чуть дрожащая рука нависает над рабочей площадью, большой палец прижимает карандаш сверху, остальные четыре фиксируют снизу, и…              Мью матерится сквозь зубы уже после первой линии:              — Блять!              Галф замирает испуганным сурикатом:              — Что такое? Бумага плохая? Я просил дать мне самую лучшую, что у них есть! — но злобный взгляд заставляет его умолкнуть и вжать голову в плечи. — Все, я молчу! Молчу!              Парень снова смотрит на лист перед ним, со вздохом тянется за ластиком, смахивает образовавшиеся катышки и опять застывает с карандашом в руке. Тот, кажется, начинает двигаться самостоятельно, что-то очерчивая на бумаге, потому что лицо снова искажается от злости и какой-то неистовой боли:              — Все не то! Не то!!!              Галф вздрагивает от звука порванной бумаги, которую безжалостно сорвали с мольберта, скомкали и бросили в угол. Но хуже всего ему от отчаяния в этих красивых глазах:              — Этого ты хотел, да?! Унизить меня, напомнить о том, чего я лишился?! Еще раз доказать, что я теперь инвалид? — парень швыряет куда-то в угол и карандаш, явно не намеренный сегодня еще рисовать. — Я же тебе говорил, что ничего не выйдет!              Вроде бы такое поведение должно пугать, отталкивать, но он видит только боль и темную безысходность в словах и действиях, поэтому ему не страшно встать и подойти, нарушить очерченную между ними границу между слугой и сыном богатых родителей. Именно поэтому Галф аккуратно и бережно дотрагивается до травмированной руки — только до ладони, но и этого достаточно, чтобы Мью как-то испуганно окаменел:              — Что ты делаешь?!              Он ожидал всего: злости, агрессии, даже применения силы, что его оттолкнут. Но вот эта тревожная беззащитность — это то, что нанесло удар прямо по сердцу, которое продолжает бешено колотиться. Поэтому Галф смелеет настолько, что закатывает рукав привычного худи выше, обнажая руку почти до локтя.              — Ты!..              Мью задыхается, наверное, от паники, но почему-то не вырывает руку и не останавливает его, а это дает смелость продолжать. Поэтому он деликатно касается кончиками пальцев бледно-розовых линий шрамов и только потом поднимает голову, чтобы посмотреть прямо в глаза:              — Ты не инвалид, нет! Я не хотел сделать тебе больно, а лишь напомнить о том, что раньше приносило тебе радость.              Мью как-то обреченно прикрывает глаза и выдыхает:              — Но ты же видишь, что я больше уже не тот, кем был раньше! Тот Мью умер, погиб в автокатастрофе вместе с…              Галф понимает, почему тот не завершает фразу, и улыбается через силу, скрывая проблемы с дыханием из-за грудной клетки, которая сжимается от напряжения и тревоги, а также из-за непонятной боли:              — Но ты выжил! Ты здесь, со мной! А это уже повод для того, чтобы начать жить. Пусть и по-другому, но жить!              — Жить? — ему криво улыбаются. — А зачем? Когда ты потерял все и даже себя, зачем продолжать трепыхаться?              — Потому что есть надежда, что дальше будет лучше, — он все еще бережно держит эту дрожащую руку, поглаживая бледную теплую кожу кончиками пальцев.              — Надежда? — Мью поджимает губы. — Какое глупое чувство.              Но Галф не сдается:              — Ты же сам этого хочешь!              — Я? Хочу? Не смеши меня, — парень фыркает от такого предположения.              А ему есть, что на это возразить:              — Тогда почему ты наблюдаешь за мной из окна? Почему начал выбираться из своей комнаты? Я вижу, как ты смотришь на цветы, которые я срезаю! И, наконец, почему ты согласился меня рисовать? Мы оба знаем, что из меня крайне фиговый шантажист, но ты почему-то пошел на это. Получается, что сам хотел, но боялся себе в этом признаться? И тебе нужен лишь внешний толчок для этого.              Мью поджимает губы и резко вырывает руку из его ладоней:              — Не неси чушь!              Парень отворачивается к окну и делает вид, что что-то рассматривает на улице. А Галф подходит ближе и почти шепчет, уверенный, что его прекрасно слышат:              — И почему ты меня сейчас не оттолкнул, не прогнал, а продолжаешь слушать мою “чушь”?              Он видит только напряженную спину, выражение лица остается загадкой, но Галф берет со столика еще один лист плотной бумаги и закрепляет его кнопками на мольберте:              — Попробуем еще раз? Я обещаю не шевелиться, пока ты не разрешишь.              И идет к кровати, чтобы там сесть и воспроизвести ту позу, которая понравилась Мью.              А тот стоит какое-то время у окна, словно и не слышал эти слова, но потом в итоге оборачивается, одаривает Галфа темным нечитаемым взглядом и все-таки берет карандаш в руку.              Он очень старается не улыбнуться:              — Не спеши, у нас все время этого мира.              Пи`Пай его точно убьет.