wish that you'd stayed in my memories

⠀

Мэри

Мэри возложила единственную розу, красную, как кровь ее жертвы, на могилу своего сына. Все кладбище, кроме могилы ее сына, было заполнено опавшими листьями, рисуя портрет осени, давая им понять, что наступил сезон потерь и горя. Летнее тепло еще не ушло, однако зимний ветерок уже стучался в их двери, яркий, как весна, но в то же время унылый, что трудно объяснить– очень похожий на зиму. Малиново-красный цвет розы, яркий, как кровь ее жертвы, какой была кровь ее сына– он слишком хорошо подходил сезону, точно так же, как подходил Натаниэлю. Красный цвет сильно напоминал ей о нем; о его рыжих волосах, огненных, диких и вьющихся, в которых терялись ее пальцы всякий раз, когда она расчесывала их– и в то же время о цветущих розах на коже, которые вскоре приобретали оттенок гнилых цветов, увядая по мере того, так как это было неподходящее место для их роста. Неважно, сколько было хороших воспоминаний о том, что они просто были одним целым, о днях, проведенных с ним в ее объятиях– плохие сумели превзойти их, и так будет всегда. Маленький мальчик похоронен на глубине 6 футов, чтобы никогда больше не увидеть солнца. Мэри поймала себя на том, что ей хочется посадить розы рядом с могилой своего сына, чтобы его присутствие ощущалось независимо от того, сколько лет прошло с тех пор, как мальчика не стало. Но ее брат действовал быстрее, чем она. Однако он посадил не красные розы, а белые лилии. Оно не подходило им, ни Хэтфордам, ни Веснински, но каким-то образом слишком хорошо подходило Натаниэлю– и из-за этого Натаниэль сделал так, чтобы оно подходило и им. Не как именам, которые они были рождены носить, а как матери, потерявшей своего сына из-за волков, отцу, которому не довелось подержать своего сына на руках, и дяде, который был тем, кто нес мертвое тело своего племянника на руках к своей машине– был тем, кто похоронил его в одиночестве. Это подходило им, потере невинности– или, может быть, гораздо лучше было бы назвать это потерей сердца, человечности. Они никогда не были невинны с самого начала. По крайней мере, не такими, каким когда-то был ее брат Абрам, какой была ее мать и каким когда-то был Натаниэль– все трое, чистые и лишенные какой-либо грязи, в отличие от остальных. Она не была уверена, было ли это благословением или проклятием, поскольку именно это привело их к ранним могилам. Может быть, давным-давно она и пролила бы слезы из-за потери своего сына– она сделала это после смерти своего брата. Но, возможно, они просто высохли после того, как она также потеряла свою мать. Она больше не плакала слезами, однако позаботилась о том, чтобы ее враги сделали это за нее своей кровью, медленно высасывая ее из них. Горе и грусть не так давно превратились в чистое бешенство, ослепляющую белую ярость. — Мне жаль, Мэри, — сказал Стюарт, и на мгновение у нее возникло ощущение дежавю: искренность его слов и стоящее за ними чувство вины были такими же, как тогда, когда он не смог защитить их мать. В тот раз он потерпел неудачу, но не в этот раз. Мэри не хотела ни его вины, ни его искренности– она желала, чтобы он был так же разрушен, как чувствовала себя она. Она желала увидеть, как из его глаз потекут слезы, как он упадет на колени и закричит на весь мир за то, что забрал Натаниэля– она желала, чтобы он сделал это, чтобы она тоже смогла. Что они снова смогут вести себя как люди, которыми они когда-то были– или выдавали себя за таковых, что она сможет в последний раз побыть и матерью, и сестрой. Но они оба держались молодцом, и по наследнику Веснински не было пролито ни слезинки. — Я никогда не хотел, чтобы ты узнала об этом таким образом, — заговорил он тогда, и с его губ сорвался вздох. — Думал, что ты знала– мне сказали, что ты знала. Он все равно должен был позвонить ей, должен был накричать на нее, спрашивая, о чем, черт возьми, она думала, что делала– должен был назвать ее Папочкиным маленьким творением, самим дьяволом. Но он этого не сделал. Она задавалась вопросом, когда это зашло так далеко, что Стюарт разочаровался в ней так– было ли это тогда, когда ему нужно было хоронить Натаниэля в полном одиночестве? Она ничего не сказала, но вместо этого тихо промычала. — Думаю, я знала, в какой-то степени, — ее голос был мягким, когда она продолжила, позволяя брату мельком увидеть девочку, которой она когда-то была, задолго до того, как ее поглотил мир и ей пришлось выползать обратно из глубин самого ада. — Я всегда верила, что Натаниэль никогда не смог бы выжить в нашем мире, когда мы отослали его. Она хотела защитить его, так же как и Натан– вот почему они отослали его в первую очередь. Они оба просто забыли, что снаружи были монстры гораздо хуже, чем они двое. — Я думаю, что я просто забыла, что Гнездо все еще было частью Мориямы, Якудзы, и что они ничем не отличались от нас. Стюарт просто промычал что-то у нее за спиной. — Он был хорошим ребенком, совсем не предназначенным для нашего мира, да? Созданный точно таким же, каким был Абрам, наш младший брат. Абрам, их братец-подсолнух. Мэри была уверена, что он полюбил бы Натаниэля, если бы прожил достаточно долго, чтобы увидеть его– одной мысли об этом было достаточно, чтобы на ее губах появилась грустная улыбка. — Абрам, он тоже был чем-то совершенно другим, — она тихо пробормотала. Ее младший брат унаследовал свою внешность от бабушки, в то время как все они унаследовали ее от своего отца. Его волосы были светлыми, а глаза зелеными, как изумруды, в то время как остальные члены их семьи были брюнетами с карими глазами и загорелой кожей. — Я держу свое слово до самой смерти, и после нее тоже, — сказал Стюарт, и Мэри повернулась, чтобы посмотреть на своего брата, при этом ее взгляд оторвался от могилы сына. Она открыла рот, чтобы спросить, что он имел в виду, но ее снова прервали. — И я защищаю своих. Она не была уверена, было ли это ударом по ней и Натану и по тому, как они не смогли защитить Натаниэля, или Стюарт имел в виду, что они не смогут отвезти гроб Натаниэля обратно в Балтимор. У нее возникло неприятное ощущение, что это было что-то другое, но она не стала настаивать, чтобы получить от него ответ. Мэри чувствовала себя опустошенной, она чувствовала усталость, и ее пальцы чесались от желания пролить немного крови– особенно крови тех, кто причинил боль Натаниэлю. Поскольку она не могла по-настоящему добраться до Рико или Тецудзи, она предположила, что сделает следующее, что будет лучше всего, и выместит свой гнев на Кенго, усложнит ему задачу и заставит его отступить как можно скорее– поскольку это был единственный способ, которым, как ей казалось, она сможет чтобы заполучить в свои руки змею, которая, как случилось, оказалась братом Кенго и человеком, которому они доверили заботиться о сыне Мэри. ⠀