Protea

      Терпение никогда не являлось добродетелью Тафари. И пару раз столкнувшись с его крутым нравом, соплеменники очень быстро научились делать так, как нужно, подбирать правильные слова и проявлять такие чудеса взаимопонимания, какие ни у каждой влюбленной пары встречаются.       Белый гугу ничего такого ни демонстрировать, ни воспитывать в себе не собирался. Тафари это и бесило, и забавляло. Что из этого больше, он все никак не мог решить. Поэтому шаман, обуреваемый исследовательским интересом, пока просто наблюдал со стороны, строя планы мести и тысячи предположений по поводу того, что же в этом чудаке такого, что мешает ему взять ритуальную дубину, тюкнуть это бледное безобразие по макушке и прикопать в лесу. К чести Тафари, способов избавиться от самоуверенного конкурента он придумал куда больше, чем один. Но все никак не мог решить, какой из них ему нравится больше. Собственно, именно поэтому доктор до сих пор свободно шатался по деревне, основательно раздражая и мешая Тафари жить.       — Нет, не надо! Сейчас тебе надо остаться и слушать! — уже не церемонясь, он схватил упрямца за руку и втащил в комнату, в которой обычно принимал тех, кто рисковал переступить порог его дома. — Я буду спрашивать Нтанду. Ты будешь молчать. И слушать. Много слушать, — говорить по-английски было непросто, а Тафари редко делал то, что давалось ему с трудом. — А потом я скажу то, что знаю. Тебе это нужно. И сейчас молчи. Иначе убью.       Чтобы высказать все это в лицо мальчишки, понадобилось поднять его голову за подбородок и наклониться. Тафари был намного выше и шире в плечах, но суетливый белый доктор все время норовил куда-то сбежать, и шаман сообразил, что без запугиваний и прямого зрительного контакта не обойтись.       — Нтанда, не бойся, подойди, — Тафари перешел на язык племени, чтобы девочка поняла все, что он говорит. Его голос неожиданно изменился, зазвучал ниже и мягче, почти певуче. Изменились интонации, он все еще был серьезным и строгим, но из него исчезли нетерпимость и раздражение. Так Тафари разговаривал только со своей воспитанницей Айной. И с тем, кого когда-то считал другом детства — давно, так давно, еще тогда, когда его звали Иму. — Твой брат заболел после того, как что-то случилось. Что? Вы с ним что-то сделали? Куда-то пошли, верно? Куда вы ходили, Нтанда?       — Я? Мы не… Мы не сделали ничего плохого…       Губы малышки дрогнули. Она смотрела на Тафари круглыми глазами. Шаман присел на корточки, чтобы не пугать девочку, но та все равно, вжав голову в тощие плечики, тянулась носом к потолку, боясь отводить взгляд. Имани, дремавшая на циновке в дальнем углу, проснулась, почувствовав напряжение, и взволнованно фыркнула.       — Вы ходили к Змеиным Топям в запретную часть леса, — он не спрашивал, он утверждал. — И ты оставила брата без присмотра? Не бойся, я никому не скажу. Только не реви, — Тафари терпеть не мог ревущих детей. — Просто скажи мне правду, милая.       — Я не хотела. Не оставляла! Он сам, я только отвернулась на минутку, а он пропал. Я звала, искала. А он не отзывался. А потом я обернулась, и… он был сзади. Вышел из леса сам.       — Ннамду тебе сказал, где был?       — Н-нет. Он сказал, что вообще никуда не отходил. А потом мы поссорились. Я рассердилась, что он врет и стукнула его. А он… потом он заболел… ыыыы!       — Ты не виновата. Иди домой и никому не говори о том, что мне рассказала. — Тафари быстро поднялся на ноги, стоило малышке зареветь и, отдернув полог, крикнул. — Айна, живо сюда!       В комнату вошла красивая стройная девушка с роскошными длинными волосами и точеными чертами лица. Оценив ситуацию, красавица тут же обняла малышку и зашептала что-то успокаивающее. При этом хитро поглядывая на своего опекуна.       — Ненавижу женские капризы и ревущих детей, — рявкнул Тафари, понимая, что его раскусили. — Отведи Нтанду домой и живо назад. У нас гость. Надолго.       Последние слова он снова произнес по-английски, растянув губы в мстительной улыбке. А когда Айна увела девочку, опустился на циновку около Имани и запустил широкую ладонь в шелковистый черный мех, успокаивающе поглаживая кошку. Жестом подозвал доктора, приглашая его сесть рядом.       — Нам нужно поговорить, гугу. Я бы хотел, чтобы было не нужно, очень бы хотел, но это слишком важно. Это не лихорадка денге и никакая другая. Я вижу, чего ты хочешь. Ты хочешь докопаться до истины. Понять, чем болен мальчик. Но твой путь не приведет тебя туда, куда нужно. Только создаст новые проблемы. Не обнадеживай родителей Ннамду, ты не сможешь им помочь. Скажи, ты веришь в духов? В то, что существую силы, которые невозможно объяснить? Я не говорю о вере или наших богах, я знаю, что вас смешит наше «невежество», — шаман усмехнулся, встретившись взглядом с врачом.       — Мне не интересно мнение неразумных, возомнивших о себе, будто знают все и обо всем. Мне важно понимать, способен ли ты увидеть то, что недоступно людям из твоего племени? Не потому, что они слепы, а потому, что не хотят видеть. Если ты не глуп, то понимаешь, о чем я говорю, гугу.

*Гаспар*

      Это переходило уже все допустимые границы. Гаспар сидел в углу, пока шаман беседовал с ребёнком и пытался взять себя в руки. По-хорошему у него не получалось общаться с Тафари, но Гаспар оттягивал момент и сдерживал хлипкую дамбу, чтобы не прорвало прямо здесь и сейчас.       «Ты же врач! Хирург! Где твоё самообладание?» — обращался Леру к внутреннему голосу, но тот молчал как партизан.       Взгляд бездумно скользил по спине, по чёрной блестящей коже, которая казалась мягкой, и Гаспар знал, что она именно такая, какой представляется. Он сам ни разу не тронул Тафари, но активно контактировал с соплеменниками, когда ставил вакцины. Шаман от прививки отказался, Леру настаивать не стал, хотя мог бы.       Он поочерёдно потирал запястье и подбородок, пытаясь убрать ощущения от касания африканца, но они будто въелись, остались солнечными ожогами, и чем чаще Леру тревожил следы, тем глубже они уходили под кожу.       «Как же раздражает…» — выругался он про себя и глянул на мужчину.       Такое явление как компромисс похоже не было знакомо шаману. Ну или же он его попросту игнорировал. Что, другие люди что-то хотят? Плевать. Хотят куда-то уйти, у них дела? Дважды плевать! И эти угрозы, чёрт возьми, он Гаспара за кого принимает? За пугливого мальчишку? Не на того нарвался. За внешней покладистостью всегда пряталось вероломное упрямство, если Леру захочет, то Тафари не только отступит, но и начнёт его уважать.       Недовольство и возмущение переплелись в тесный клубок и сейчас разрастались в груди, от накатывающей злости Гаспару стало тяжко дышать. Он мог бы взметнуться, встать на ноги и, схватив рюкзак, вылететь пулей из шаманского логова. Тафари бы его не догнал, наверное… А вот Имани точно настигнет и может не оставить в живых и вовсе, пантере будет всё равно, что перед ней молодой и талантливый хирург, это лишь добыча.       Шаман уже закончил беседу с девчушкой, и они остались наедине. Стало как-то неуютно в полутьме хижины, Гаспар ощущал себя здесь незваным и нежеланным гостем, лишним элементом. Леру открыто взирал на говорящего с духами и молча слушал, на его приглашение пересесть хирург лишь покачал головой. Тафари сносно говорил на английском, что приятно удивляло и одновременно омрачало последующие будни доктора. Это значило, что теперь общаться они смогут напрямую, без Гачи, а сам Гаспар не хотел бы оставаться с широкоплечим шаманом наедине, поскольку чуял угрозу.       — Не знал, что вы сносно говорите по-английски, — молвил он, сдержанно улыбаясь. — Но давайте начистоту. Я не верю в проклятия. Но верю в то, что я вижу и в то, что могу потрогать. Поэтому если вы хотите, чтобы я действительно поверил, покажите. Он брал шамана на понт и не стеснялся этого. Гаспар допускал, что чего-то не знал, с чем-то не сталкивался, ведь это другой континент, люди и вера. Всё другое. Но он готов был поверить, если Тафари возьмёт его за руку и покажет другую сторону африканского континента. Неизведанную, мистическую и опасную.

*Тафари*

      Тафари и не надеялся, что доктор поверит ему вот так сразу. Он и раньше общался с миссионерами, торговцами, врачами. Все они, пусть некоторые и казались неплохими людьми и действительно хотели помочь, вели себя так, будто познали откровение свыше. Эти взгляды, эти интонации, Тафари не показывал, но прекрасно видел высокомерие, превосходство и снисходительность, ими так и несло от чужаков, хотя наивные жители деревни совсем этого не замечали. Они бегали по пятам за каждым белым, сгорая от любопытства, как маленькие неразумные детишки. Все им было в новинку, до всего было дело, вот и этого гугу в деревне полюбили практически сразу. И к чему это приведет? К доверию, к тому, что они начнут прислушиваться к его словам. А что может дать им тот, кто ничего не знает о мире, в который попал?       — Я говорю на нескольких языках, в том числе на английском и французском, — нехотя признался шаман, сверля Гаспара тяжелым взглядом. Он что, нарывается? В это Тафари просто не мог поверить, ни один из таонга не рискнул бы так вызывающе смотреть на него и требовать объяснений. Он зло прищурился и процедил:       — Хочешь доказать кому-то в этой комнате, что ты не трус? Мне это без надобности, значит, себе. Ты странный.       Доктор сесть рядом отказался, чем выказал шаману вопиющее неуважение. Отказываться от приглашения вождя или шамана присесть рядом, все равно как плюнуть в чай английской королеве во время официального приема, но разве этих белых поймешь. Тафари зло прищурился, чувствуя, как терпение на пару с решимостью объединить усилия с чудаковатым доктором покидает его. Он почти никогда не нарушал свои обещания, но сейчас готов был поступиться гордостью и отозвать данное Бохлэйлэ слово не трогать мальчишку. С каждой секундой придушить его хотелось куда больше, чем посвящать в свои планы.       Но вспомнив, как был обеспокоен положением вещей Бохлэйл, Тафари закатил глаза, моля духов даровать ему еще немного терпения, набрал полную грудь воздуха, медленно выдохнул, успокаиваясь, и продолжил.       — Этот случай не первый. До того, как ты свалился мне на голову со своими пилюлями и вакцинами, подобное уже случалось. Много лет назад, когда я был еще ребенком, в деревне от подобного недуга умерло четырнадцать детей. Спустя четырнадцать лет — еще четырнадцать. Все дети умирали в течение трех месяцев. В прошлом месяце исполнилось ровно четырнадцать лет с последней смерти. А значит, начался новый круг. В первый раз я был слишком мал, и плохо помню подробности, во второй раз меня не было в деревне. Мне сообщили, но, когда я вернулся, было поздно. Сейчас я здесь, и это моя ответственность. И если ты не хочешь помогать, хотя бы не мешай. Или прибью.       Тафари поднялся на ноги и подошел вплотную к врачу, сжал стальной хваткой плечо, заставляя подняться и навис над ним, заглядывая прямо в глаза, как будто хотел прочитать его мысли. Раздражение на его лице сменилось недоверием. Вблизи белый выглядел еще более непривычно. Лицо смазливое, как у девицы, ресницы длинные, густые, вздернутый кончик носа и кожа — такая гладкая и светлая. Хотелось дотронуться, чтобы понять, какая она наощупь. Понятно, почему за ним там девчонки бегают.       — Хочешь увидеть? Я покажу, — пальцы на плече разжались, и ладонь скользнула по плечу Гаспара вниз, по-хозяйски ложась на бедро. — Но, если боишься, уходи. Я не стану просить тебя остаться. Главное — не смей мешать. Хочешь, пои их теплыми отварами, сиди с ними рядом, утешай родителей, но не мешай мне пытаться исправить ситуацию. Пойдем, гугу, — Тафари неожиданно усмехнулся, почти беззлобно, и погладил молодого доктора по щеке. — Покажу тебе то, что твои коллеги так упорно отказываются видеть. Нам еще лекарство искать. Имани, за мной.

*Гаспар*

      «Вот значит, как, а шаман-то полиглот» — подумал про себя Гаспар и с усмешкой приподнял бровь. Интересно, как же в этой глуши он сумел выучить сносно несколько языков. Гаспара так и подмывало спросить что-нибудь на французском, но он мысленно бил себя по рукам, видя, как закипает Тафари.       И зрелище это было пугающим. Огромный абориген под два метра роста, косая сажень в плечах, ладони-лопаты, удар которой в лучшем случае оставил бы сильную гематому на теле Леру. Не стоило его провоцировать, но что делать, если Гаспар не верит «по умолчанию»? Если эти местные байки не более, чем страшилки для детей? Он готов поверить, Леру всегда был открыт новому и неизведанному, только предоставьте аргументы и доказательства.       В Тафари преобладали эмоции. Он пытался их контролировать, усмирить и подчинить, но выходило из рук вон плохо. Гаспар видел ходящие желваки и вздувшиеся вены. Слова больше похожие на удар кнута, хлёсткие, рваные. Тёмные опасные глаза, словно водовороты, манили и не отпускали, гипнотизировали. Непредсказуемость настораживала и немного пугала, Леру не хотелось портить и без того хрупкое перемирие, но идти на поводу у Тафари просто потому, что тот привык доминировать, он попросту не мог.       — Меньше всего я хотел бы вам что-то доказывать, эрбаре, — молвил доктор и отвёл взгляд. — Это опасно для жизни. Я лишь сказал правду, не моя вина, что она вас не устроила.       На пояснения о цикличности детской смертности, Гаспар лишь кивнул. Причины могут быть самыми разными, в том числе и теория шамана, что здесь замешаны потусторонние силы. Гаспар никак не ожидал, что хозяин хижины поведёт его куда-то, наивно полагая, что прямо здесь Тафари достанет миску, зажжёт травы и войдёт в какой-нибудь транс, заговорит с духами и может даже призрак явится Леру. И снова слишком близко. Слишком нагло и необоснованно, боль в плече была такой резкой, что Гаспар поморщился и поджал губы, готовый рявкнуть, чтобы хватку хотя бы ослабили, но горячая рука на бедре лишила дара речи. Жар проходил сквозь материю штанов, чуть ли не прожигая ткань. Глаза распахнулись, и доктор замер, затаив дыхание, когда пальцы коснулись щеки.       «Что за чёрт?» — мелькнуло в мыслях.       Слишком много прикосновений, слишком настырно и непохоже на то, что раньше исходило от Тафари. Но самое главное, тело странно отозвалось на такое взаимодействие, пах прошило спазмом, и Гаспара качнуло навстречу так сильно, что он едва успел спохватиться и удержаться, чтобы не прижаться к мужчине всем телом.       — …пойдем, гугу, — последнее, что услышал доктор и автоматически кивнул.       Подвисший Леру зачарованно направился за шаманом из хижины. На улице уже заметно стемнело, ещё немного и джунгли захватит тьма. Тафари взял керосиновый фонарь и вручил спутнику, со словами:       — Смотри под ноги.       Жёлтый огонёк пламени мягко затанцевал, шаман манил доктора за собой вглубь джунглей, туда, где прежде Гаспар ни разу не бывал, и от этого молодому врачу становилось не по себе. Тафари шёл заученной тропой чуть впереди, блики от фонаря танцевали на лоснящейся спине, за ним шёл Леру, процессию закрывала Имани. В джунглях стояла такая непривычная тишина, что Леру ненароком боялся её нарушить, а его шаги, казалось, разносятся на десятки метров вокруг. Они шли достаточно долго, может с полчаса, пока Тафари не остановился, как вкопанный, а за ним и его спутники.

*Тафари*

      Сумерки сгущались, и жители деревни спешно прощались друг с другом, собирали инструменты и утварь, оставленную на улице, и расходились по домам. Ночью джунгли оживали, и жители племени таонга больше не чувствовали себя в безопасности. Перед тем, как взошла луна, неожиданно наступила почти полная тишина. Пение птиц стихло, даже шорохи в кустах и нестихающий шелест в высокой траве затихли на время. Время как будто остановилось.       Тафари шел впереди, бесшумно ступая по траве и камням, сзади топал доктор, создавая столько шума, что только глухой не услышит, за ним гибкой тенью кралась Имани. Пантера то и дело отбегала, делала круг и возвращалась. Тафари знал, что она охраняет глупого гугу, к которому по какой-то неведомой причине привязалась, и только недовольно морщился, когда этот ученый бегемот наступал на сухую ветку, издавая резкий треск. Да уж, в следующий раз, если им понадобится передвигаться, не привлекая к себе внимания, проще будет оглушить его и нести на руках. Почему-то Тафари знал, что в сознании доктор вряд ли позволит так с собой обращаться.       Луна взошла, и мягкий свет залил верхушки деревьев, тонкими лучами разрезая густую листву. И джунгли ожили. Застрекотали, зашуршали, захрюкали. В кустах почти у самых ног кто-то сердито затопал и зафыркал, вдали раздался низкий утробный рык, но тут же затих, стоило Имани подать в ответ голос. Говорящий с духами прекрасно видел в темноте и сам, но сейчас они шли в ту часть леса, где и днем следовало быть чертовски осторожными, поэтому он на ходу достал из набедренной сумки небольшой пузырек с настойкой из особых трав, сделал ровно четыре глотка и резко выдохнул, в первый миг оглушенный обрушившимися на него звуками леса, как будто кто-то выдернул его за руку из плотного войлочного кокона, приглушавшего все звуки. Зрачки шамана изменились, вытягиваясь вертикально, а радужка стала медово-янтарной, точь-в-точь как у Имани. Кошачье зрение и слух в джунглях были незаменимы, и эта их особая связь с Имани порой пугала. Сейчас Тафари мог видеть ее глазами и слышать ее ушами, и это сильно упрощало положение.       — Пришли, — он остановился, протянул руку назад и сомкнул пальцы на запястье Гаспара, безошибочно определив, где именно стоит доктор. — Здесь начинается часть леса, куда ты никогда не должен ходить один, гугу. Можешь мне не верить, но не суйся сюда без меня или Имани. Иначе если заблудишься, тебе уже никто не поможет, даже я. Таонга не ходят сюда, это табу. Но дети глупые, играют и не смотрят, куда бегут. Именно сюда пришли Нтанда и Ннамду. Тут начинаются Змеиные Топи. Это очень плохое место. Что-то произошло, и Нтанда потеряла брата из виду, но я не думаю, что он отходил далеко, не стал бы, дети чувствуют и видят больше, чем взрослые. Это место их влечет и пугает. Потом снятся кошмары. Что-то его закрыло, и сестра его какое-то время не видела. Нам нужно понять, как далеко он зашел в Топи. Смотри внимательно и не отходи от меня ни на шаг. Если увидишь что-то, что могло принадлежать мальчику, скажи мне сразу.       Тафари не умел уступать и с трудом сдерживал раздражение, если ему кто-то не нравился. И до сегодняшнего вечера белый чужак был последним, с кем он стал бы делиться своими опасениями. Но что-то в их разговоре сегодня изменило его отношение. До этого беспокойного гугу все белые, кто приходил в деревню относились к традициям и верованиям таонга свысока. Этот мальчишка первый не стал воротить нос, а прислушался к его словам. И, что еще хуже, Он впервые готов был признать, что справиться с ситуацией в одиночку будет намного сложней. Бохлэйл не в счёт, он всё равно не сможет ничем помочь детям. А у белых есть их наука и фармакология, отмахиваться от такой помощи было глупо. Каким бы суровым и бессердечным не казался жителям деревни шаман, он защищал своё племя, и вылечить детей — его прямая ответственность.       Тафари внимательно осматривал кору деревьев, землю под ногами, ближайшие кусты. Можно было бы прийти сюда днем, но только в этом месте всегда темно, солнечный свет точно так же едва проникает сквозь густую листву, и разглядеть что-то так же сложно, как и ночью. К тому же, шаман не хотел привлекать внимание к тому, что делает.       Осматриваясь, он совершенно некстати вспомнил, какой мягкой была кожа шуршащего рядом мальчишки, когда он прикоснулся к ней. Какими мягкими волнами лежали шелковистые волосы. Он так и не коснулся их, хотя было чертовски любопытно потрогать. Он не верил, что доктор так быстро сдастся и поверит в существования духов, но его готовность слушать подкупала. И Тафари впервые понял, что он готов рассказать то, что знает.       — Гугу, ты… — он не сразу понял, что звуки изменились. А подняв взгляд, не увидел перед собой Гаспара. Похолодев, Тафари медленно вдохнул, наполняя легкие воздухом и резко пронзительно свистнул. Имани в мгновение ока оказалась у его ноги и боднула бедро широким лбом. Чужака все так же не было. Шаман не слышал его и не видел. Тот только что стоял перед ним и вдруг исчез. Африканец закрыл глаза, отключая все органы чувств, кроме одного — интуиции, и, делая шаг, протянул руку вперед. Невидимая пелена, еще не успевшая сгуститься настолько, чтобы поглотить свою жертву, поддалась, и Тафари буквально выдернул доктора за руку, крепко прижимая к себе. Ловушки этого места непредсказуемы. Отойди он чуть дальше, мог бы уже его не найти.       — Держись рядом, — рявкнул Тафари, обжигая мальчишку взглядом янтарных кошачьих глаз. — Да хоть за хвост Имани хватайся, но ни на шаг не отходи. Пантера возмущенно мяукнула, мол, я при чем, я-то рядом. И шаман нехотя разжал медвежью хватку, выпуская изрядно помятого доктора из объятий. Привязать его к себе, что ли.       — Держи глаза открытыми. Это место морочит головы и путает сознание. Вот к тем цветам, — Тафари указал пальцем, как маленькому, на белоснежный красивый цветок с кроваво-красной сердцевиной, который можно было увидеть только ночью. — не подходи, они ядовитые. Не они сами, их пыльца. Что-то вроде легкого наркотика, но, если руками не лезть и нос в них не совать, чтобы понюхать, вреда не будет. Заметил что-то?