неЗависимость.

      Выйдя из-за угла, она была очень красива. Настолько, что не знай её, то влюбился бы с первого взгляда. Поджатые от прохлады тонкие плечи перетекают в изящную оголенную шею. Лёгкое платье бережно касается тела там, где хотелось бы ему. На фоне темно-синей ткани кожа была ещё белее, но не болезненно. А коленки, буграми выглядывая из-под подола, вздрагивали. И этот пузырь жвачки лопается на пыльно-розовых и клочками остается на верхней и нижней. Аля кусает в этих местах губы, чтобы унять волнение, но как не старается, всё выдают зрачки.       «Неужели это правда была она? Неужели её слова правда? Раз все друзья орали дурью, что никакого ребенка нет, то, наверное, да. Не может же от всех скрывать целого ребенка?» — поочередно ударяет пальцами по рулю, создавая ритм, — «Нет-нет, что-то явно не так. Я это чувствую… Но что?»       В салоне авто пахло одеколонном и немного новым асфальтом. Его запах успел просочиться, пока Глеб стоял в пробке из области в город. Да, до Артема добираться было не так удобно, как до возможного обложенного подъезда или подкопа, но у него надежно во всех смыслах. Бросив взгляд на соседнее, с досадой поджимает губы.       — Вот я и не справился. Вот твой страх стал реальностью, Сашенька, — куртка, скрывающая два зип-пакетика с разным составляющим, молча не шевелилась.       Продолжив всматриваться в горизонт, Глеб размышлял и пытался нащупать внутри то ядро сомнений. Кажется, именно оно стопало приём яда, которое любезно продал приятель. Вообще, вечер и без того выходил максимально скомканный, а тут ещё и Аля со своим отрицанием какого-либо ребенка.       «Так, а если отбросить то, что она была самая красивая, а потом меня чуть не избили два её друга? Давай, Глеб, думай! Хотя, может думать нечего и это просто не желание принять нереальность фантазии?» — остановившись на светофоре, глазами проверяет, что до дома по навигатору осталось минут десять езды, — «Ладно: сейчас приеду, расслаблюсь и отпустит. Всегда отпускало и сейчас сработает. Раз ей удалось, значит и мне удастся. Раз она меня выбросила из памяти, значит, и я смогу. И на этот раз окончательно.»       В голове прикидывает кому можно набрать, чтобы не вариться в одного с несостоявшимся отцовством. Удобно всплывает образ Карины и понятно почему. Во-первых, свежая. Во-вторых, девушка точечно напоминала Алю и при этом не будет задавать никаких лишних вопросов. Пока не загорается зеленый, успевает найти контакт. Гудки не прерываются, поэтому кидает в телеграмме сухое: ‘привет’.       «Может продолжи я мягко и ласково, она бы сжалилась? Да как, блядь? Не могу, никогда не мог я быть долго мягким на её холод.» — телефон оповещает об ответе, но ясная мысль тормозит прочтение, — «А почему ребенок назвал её мамой?! Вот оно!»       Карина не удостаивается даже внимания к своему сообщению, ни то что ответа. Глеб на первом же развороте меняет маршрут и мчит к дома Али.       Надежда получает новый приток кислорода и заряжает всё тело так, что вот-вот возьмут судороги от напряжения. В ней сидит всё время, пока далеко за полночь бывшая не выходит из лифта. И, заранее испугавшись её остроты, с ходу вываливает все умозаключения за эти долгие часы ожидания. Не успевает удержать злость от неведения и говорит какие-то угрозы, которые изначально не планировал пускать в ход. Пока ждет, что девушка переоденется и спуститься, дабы рассказать правду, из сухой губы вырывается капелька крови и марает фильтр. От мысли, что на десятом сейчас спит его ребенок, внутри всё дрожало.       — Странно. Нет, ну, допустим, не дома, чтобы ребенка не будить. А че не во дворе то? Боишься, что мужик спалит?       Все так же, не выдерживая своего бессилия перед неизвестностью, хамит. Нет, а чего её жалеть с другой то стороны? Это ведь его разлюбили, скрыли нечто важное и сейчас играют с нервами. Такое отношение от женщин всегда порождает в нём монстра и очерняет любое светлое чувство. Но, не получив ответа, Глеб решает не настаивать. Становится страшно, что проявляй и дальше злость, не сможет потом договориться о встречах с ребенком.       Взяв обещание держать язык за зубами во время своего монолога, Аля начинает рассказ. То, что приходилось сдерживать внутри, не описать и в самых вычурных драмах. Кроме того, что захотелось бежать в квартиру, в которой уже точно был кровный ребенок или даже двое, так еще и надо как-то принять то, что снова причинил своей женщине кучу боли.       «Блядская Оля! Только попадись мне… Давно было пора эту малолетку поставить на место, раз добра не ценит. Попросил ведь держать язык в жопе! Ещё и в крысу ролики какие-то хранила.»       Новость о том, что Аля знает об измене и не верит уже ни в одну, даже очень правдивую ложь, стала главной в голове. До момента, пока бывшая не роняет словом ‘аборт’.       Живот скрутило и тут же отпустило. Глаза стало сжимать давлением, захотелось разодрать веки. Шок не позволил просочиться идеи перебить, возразить. Застыл лишь один негодующий вопрос 'Почему?'.       — Это конец. Прощай, Глеб.       Девушка, не смотревшая на него последние полчаса, также не глядя, удаляется. В отличие от неё, не может оторвать взгляда, но не шевелится. Внутри скопился заливистый смех, пока из глазниц норовили вырваться слёзы. Не верилось. Почему же сидит, не пытаясь остановить? Для этого нужны было быть готовым получить в сердце ещё раз.       В сквер зашли какие-то люди и побрели по одинокой дорожке в сторону музыканта. О их приближение сообщил бубнеж, лязганье металла и глубокое дыхание. Алин силуэт растворяется в поплывшем взгляде, пока стиснутые зубы оголились от оскала. Собака. Иронично. Мокрый нос четвероногого вошедших в сквер тыкается прямо в оголенную щиколотку и в этот момент не выдерживает. Заливистый смех проносится по округе. Пёс вздрагивает, но не теряет интерес. И это возвращает в прошлое, где ощущал её любовь даже на расстояние.       — Спасибо, друг, отрезвляюще! — бегло чешет за ухом и срывается с места.       Аля переходила дорогу, которая простиралась возле её дома, когда Глеб выбежал из зарослей. Запястьем трет глаза, нагоняет девушку и одергивает за плечо.       — Не-не! Стоять! Ты не могла так поступить. Ты мечтала о материнстве. Зачем так мерзко врешь? Хочешь, чтобы я просто отстал, да? — оскал не спадал, ведь разгадал коварный план.       Задрав голову к небу Аля тяжело вздыхает.       — Придумала ты, конечно, складно, но не реалистично. Ребенка ты хотела больше всего на свете - это раз. Я сам видел и слышал, как та малышка назвала тебя мамой - это два. И ты однолюбка, а любила ты меня - это три. Так что, если твой план ‘Б’ заключался в легенде о другом отце, можешь сразу пропускать, — сделав тон поспокойнее, Глеб спустил улыбку. — Давай, находи там смелость у себя и, посмотрев мне в глаза, скажи уже правду, Саша.       Целенаправленно не называл действие, которое якобы совершила. Не мог. Не поворачивался даже внутренний язык. Аля сделала шаг назад, огляделась по сторонам и сжалась, обняв себя.       — Ни в прошлом, ни в настоящее, ни в будущем я не стала бы врать такое про ребенка. Да, согласна, этот поступок может казаться мне не свойственным, если так подумать, но ты просто… — замотала головой из стороны в сторону, — Ты просто меня так и не узнал, Глеб.       — Скажи мне правду, — сцепив зубы, гундосит, глядя исподлобья.       — Боооже! У меня нет и не было плана ‘Б’. Ева называет меня мамой, потому что я её крестная и провожу с ней много времени, — задергалась, будто от мелкой дрожи. — Я сделала аборт в том году. Это и есть правда, — и тут вдруг наконец смотрит прямо.       В глазах стояли такие же слёзы, которые застыли у музыканта в сквере. Нижняя губа обмякла и набухла, а ноздри расширялись туда-сюда. Она не врала.       — Кто ты, блядь? — зрачки Глеба сужаются, — И тебя я пытался разлюбить весь этот блядский год? — уже рычит, — Как ты могла?! Ты решила за нас двоих! — шаг и упирается почти в бледный лоб, — Ты кто такая, а? Кто, чтобы убивать моих детей?       Резко отшатнувшись, Аля вытирает сбегающие слёзы. Заломив шею в одну, а потом в другую сторону, Глеб не терял зрительный контакт. Ярость захватила всё бесконечное пространство рядом. Выйди из-за угла милейший котенок, то и он был бы словно пропитан тем ядом, что исходила из самого сердца мужчины.       — Всё в прошлом. Ты никогда не поймешь, я это зна…       — Хах! Конечно, конечно я не пойму! Чтобы это понять, надо не иметь сердца. А у меня оно, — теребит футболку слева, — есть! И ты, сука, его растоптала. Кто дал тебе право решать за двоих?       — Я не имела цели ничего топтать! — вскрикивает каким-то не своим голосом, — Я сделала максимально так, чтобы ты ничего не узнал. Никому ничего не сказала, чтобы случайно не дошло. Уехала подальше, чтобы у каждого из нас был шанс быстрее начать жить дальше. Это ты приперся и стал угрожать моему спокойствию и моих близких. Если бы не это, то я бы никогда не рассказала.       — Хахаха, ебать ты стелишь! Я ещё и виноват? Ты скрыла убийство… возможно даже двоих моих детей, а я виноват, что, чувствуя подвох, потребовал правды? Да ты ахуела, — сжав кулаки, Глеб начинает наступать, припирает беззащитную к дому.       — Глеб, слушай, все уже случилось. Не вижу предмета разговора, — делает было шаг в сторону, но прям перед лицом в стену упирается кулак.       — Твой эгоистичный поступок предмет нашего разговора, — медленно наклоняется и, почувствовав знакомый аромат, вздрагивает. — Зря ты боялась моего разочарования, потому что нет ничего хуже моей ненависти.       Хотелось ударить её со всей силы, что скопилось в напряженных мышцах, но останавливал себя из оставшейся воли. Так больно ещё не делала ни одна.       — Чё ты молчишь? Отвечай давай, кто дал тебе право решать за нас?!       Но Аля только по очереди роняет слёзы.       — Я считал себя конченным идиом, когда узнал, что ничего между вами с этим Серёжей не было. Меня наизнанку выворачивало от своей никчемности. Знаешь, сколько раз я хотел себя убить? Нихуя ты, конечно же, не знаешь, тебе было плевать. А я… Не было ни дня, чтобы я не думал о тебе. Хотя бы через третьих лиц пытался узнать, что твоя жизнь наладилась и ты счастлива. Твой образ был везде, в каждой… Каждый месяц спрятал в песню и собрал целый альбом о нас, о тебе. Хотел, чтобы вышел к твоему дню рождения, и, может быть, хоть так ты меня выслушала. Не надеялся… Ладно, пиздеж! Конечно, отчасти надеялся, что тогда, может объявишься и у нас будет шанс. А нет, так я хотя бы знал бы, что сделал всё, что мог. Жил бы себе дальше… Недавно написал двенадцатый трек, в котором наконец-то решил отпустить. Отпустить, блядь, с добром и миром. И именно в этот момент появляется Стас, а потом все эти мысли! Я понял, что нихуя тебя не разлюбил. И меня это просто взбесило! Так, тут ещё новость, которая, казалось, дала мне шанс на новую жизнь. Жизнь, о которой так давно мечтал, но ты… Знаешь, я думал, что хуже Анжелы быть не может, но ты забрала лавры, — наклонившись ещё ближе замечает, как редко вздымается её грудная клетка. — Чего ты молчишь? Скажи мне, какого быть такой эгоистичной сукой?       — Всё сказал? — вздохнув вытирает последние слёзы о край футболки и высмаркивается туда же, — А теперь дай мне пройти. Я хочу домой. Ты хотел правды, ты её получил, так вот живи с ней теперь, — Глеб продолжает не давать прохода. — Пусти! Честное слово, Глеб, я ща кричать буду.       — ЗА ЧТО ТЫ ТАК, СУКА?! СО МНОЙ, С НИМ, НЕЙ… НИМИ, ЗА ЧТО? — маленькие капиллярчики лопаются в правом глазе.       Аля оказывается силой прижата к стене о плечи. Лишь легкое сопротивление Глеб ощущает в районе живота, когда та рукой упирается в него. Больше не плачет, а лишь морщится от продолжительного эха раскатившегося по арке дома.       — Я, конечно, понимала, что ждать нормальный разговор между нами так же глупо, как ждать, что колясочник сбегает за хлебом, но насилие… — уголок её губ пополз наверх, — Я больше в эти твои игры, зуб за зуб не играю. Наигралась уже... Так что, не надейся, никакой эмоции ты от меня больше не получишь.       Тут понимает, что сделала Аля это из мести. Такая добрая и принимающая, ранимая и раненая, стремящаяся к лучшему, взяла и обрушила весь свой гнев. За все те шансы и попытки, которые не оправдал. И сама жизнь дала ей оружие.       «Это насколько она ненавидела, что пошла на лишения себя мечты, лишь бы не иметь ничего общего со мной. Лишь бы лишить меня желаемого. Всё это из-за меня?!»       Руки онемели и не могли расслабиться, но девушка и не дергалась. По глазам было видно, что боится. Странно, боялась его впервые, но будто накопительно сильно.       — Пусти, Глеб. Мне больно, и я хочу домой.       Они стояли, глядя друг на друга, ещё какое-то время, пока, наконец, хриплый шепот не раздался в ночи.       — Я бы любил вас. Я бы жил ради вас.       — Невозможно любить кого-то, пока не научился любить себя. И жить надо не ради кого-то, а ради самого факта жизни, — так же тихо ответила, уже обмякшая, видимо, от эмоционального напряжения.       — Ааа, вон как ты заговорила.       — Что бы я не говорила, к сожалению, ты никогда не услышишь.       Наклонившись ближе, украдкой смотрит на губы напротив. Захотелось поцеловать так, чтобы поняла, как ошибается. Девушка зажмуривается со всей силы. Остается миллиметр, тепло каждого уже ощущается другим, как вдруг Глеб замечает эту реакцию. Рассматривая, как дрожат мышцы глаз от напряжения, дожидается, когда захваченная, начинает аккуратно поднимать веки. Глядя в глубину так похожих на его колодцев, музыкант понимает, что смотрят так в последний раз. И Аля не хочет увенчать это поцелуем.       — Да-да, ты права. Пусть в памяти последним поцелуем останется тот, когда ты ещё верила в мою способность любить.       Тонкая быстро удаляется прочь, как только чувствует, что хватка на плечах ослабевает. Разбитый не пытается догнать. Смысла пытать её больше нет. То, что хочется не получить, а услышанное ответило наперед на всевозможные вытекающие вопросы. Не помня себя, доходит до машины и едет куда-то прямо.       Разочарование во всём хорошем, что было между ними, нахлынуло и захотелось выть. В голове крутились картинки последних двух лет, где Аля то была, то нет. Вспомнилось то равнодушие, что порой испытывал в её адрес. Ту страсть, когда отношения вроде снова начинали налаживаться. Как верила, что за его душой стоит что-то большее и постоянно говорила про другой выход. Как ненавидела себя, а потом и его, потеряв ребенка. Все обещания друг другу. Все пристальные взгляды. Ещё ни с одной не был так близок к семье, даже не надевая кольцо. Шум, шум, шум в голове, словно сломанный телевизор, который замкнуло и глючно переключаются каналы. Перед глазами плывёт.       — Блядь, да пошло оно всё нахуй! Пошёл я нахуй!       Зажмурив глаза, раздаётся криком и стучит по всему вокруг. Разум затуманился атакой злости, жалостью к себе и стыдом, так, что инстинкт самосохранения еле вырывается вперед и позволяет увернуться из-под летящей навстречу фуры. Гул машин вокруг смешивается с глубоким дыханием, пока Глеб выруливает на свою полосу. Становиться причиной ещё чьей-то смерти не хотелось, а ведь сейчас мог навредить просто потому, что опять не справляется с эмоциями.       Припарковав машину возле ближайшего ‘РосАл24’ покупает бутылку коньяка и едет туда, где точно никому уже не навредить. У Дениса музыкант не бывал больше года, однако почему-то помнит, как найти парня на разросшемся кладбище.       — Здарова, не ждал? — даже не проверяя чистоту лавочки плюхается и открывает бутылку, — Давай, как в старые-добрые, без закусона?       На земле, где только всходили цветы и лежали почти завявшие, располагается стеклянный бокал с коричневой жидкостью. Сам же мужчина опрокидывает прямо из горла, предварительно чокнувшись с напарником по застолью. Скулы напрягались каждый раз, когда порывался что-то сказать, однако молча глотал раз за разом. На середине бутылке Сереге улетает: ‘альбом надо на стоп ставить. завтра обсудим’. А затем через сообщения Юля узнает о случившимся часами ранее. Конечно же, после этих действий телефон начинает разрываться от звонков, но говорить не хочется. Понять, чего хочется, было бы сейчас славно, ведь подавив содержимым бутылки нервную систему, стал ярче слышен голос в голове. Этот мерзкий и склизкий негодяй.       — Как-то нелепо и грязно у нас с Сашкой всё закончилось, — наконец заговорил, чтобы не слышать ужасы внутри. — Даже я было начал верить, что её свет будет сильнее моей тьмы… Ты это, извини, что так вышло.       Здесь слёзы вырываются, а злой смех разливается прямо в лицо блондина напротив. Горько осознавать, что сейчас всё могло быть иначе. Что рядом мог быть ни один человек. Но последнюю каплю надежды можно было положить прям вот здесь, по соседству и засыпать землей.       — Хочется нахуй от себя убежать. Чтобы в никуда, где не нужно никому ничего объяснять, притворяться. Где не нужно говорить и кому-то, особенно себе, ничего не нужно обещать, — слёзы падают на пачку сигарет и дрожащие пальцы. — Лучше бы я умер, а не ты. Она бы была счастлива. А теперь ни тебя нет, ни детей, ни её веры в мои чувства, ни её чувств. Нахуя мне жить, если единственный действительно особенный человек на планете меня так ненавидит, что лишил себя шанса на материнство? Не знаю, кого больше ненавижу за это - её или себя. Сука! Да что я за существо?!       Почти пустая бутылка со звоном рушиться о металлические прутья оградки и тишина. Такая хрупкая и жалкая. Обычно в такой первые ноты голоса хитрее и ещё более зловеще.       «Ты никому не нужен. Ты никогда не станешь таким, чтобы быть нужным. Ты никогда не сможешь заслужить быть отцом. Ты никогда не сможешь просто любить и получать это в ответ. Зато музыка успешна, ура! Хули не радуешься, а?»       — Не выпустить альбом мне не дадут. Ну, видимо, будет тринадцатый трек.       Дым от новой сигареты рассекает округу. Утро на удивление выдалось влажным, от этого пробегает дрожь. Капельки стекают по камню прям через лицо Дениса. Мужчина смотрел так пронзительно, что будто вот-вот заговорит. Интересно, что бы он сказал человеку, которому, не раздумывая, доверил самую близкую?       «Ничего хорошего о тебе уже никто не скажет. Ты конченный эгоист и истеричка! Написал, зная, что люди ща будут искать тебя, и заныкался. Хахаха! Ты вечный юнец, пытающийся стать взрослым. Надежда тебя оставила вместе с Сашей в тот день, когда ты вышвырнул ее из квартиры, дурак!»       — Надя уже похоронена, а я ещё нет, — будто опомнился, глядя в голубые глаза, и хлопает по оградке, — Дэн, по яйцам только не бей, когда увидимся.       Сиденья со скрипом кожи принимают усталое от бессонной ночи тело. Веки хоть и были тяжелыми, но сонливости не ощущает. Хватает два пакетика, что притаились на соседнем от водительского, и, растянув ноги между передними, располагается сзади. После бутылки коньяка координация приказала пенять на себя. Немного содержимого сыпется на черные джинсы. На перевернутом телефоне медленный убийца выстраивается песчинка за песчинкой. Глупая и от чего-то смешная идея приходит в голову, и Глеб тут же воплощает её. Слово ‘семья’ вырисовывается из порошка. Разом втягивает, а потом новую порцию. И ещё. И снова. Вдруг лицо мамы. Она улыбается, гладит по щеке. Следом Даша, которая идёт на встречу, но падает куда-то в пространство. Другие люди словно каруселью пролетают мимо и темнота. Глеб трет непослушные веки, что дрожат и непонятно двигаются. Резко захотелось пить и затошнило, но мужчина рвет край второго пакетика.       Глеб три дня дождя: ‘‘сегодня я узнал, что мой любимый человек из мести решился на аборт. вот настолько можно не хотеть ничего общего со мной. прикиньте был бы ща уже батей. мог бы назвать её сукой, но это итак ясно)) что я из этого понял? одиночество надежнее, женщины самые прекрасные и при этом самые жестокие создания, а любви достойна только мама и родина. если вы всё-таки услышите альбом, который я писал почти год, знайте, что всё было по-настоящему. в твоих глазах было всегда больше жизни, я бы хотел провалиться в них навсегда, но жизнь решила иначе пусть ты будешь последней и больше никому не сделаю больно. и никто больше так не разъебет меня аминь!’’       Глеб три дня дождя: ‘‘пс: вообще я тогда ведь просто ехал поболтать с проходящей девчонкой. не зная что это последняя попытка на жизнь. будьте внимательны и осторожны ребята, возможно сейчас рядом с вами ваш последний шанс, цените что имеете и выбирайте другой путь, говорят он есть, но я его так и не нашел’’       Солнце уверенно стремится к зениту, мимо чаще проезжают машины. Приходит уведомление от Сереги, что он нашел геолокацию музыканта и сейчас приедет. В десну втирается остаток порошка. Из магнитолы глухо звучит ‘Хаски-Отопление’. Перед взором рисуется кухня на десятом в темноте, где обнимает тонкий стан, и оба качаются из стороны в сторону. Вокруг запах его сигарет, лета и её цветочно-яблочного парфюма.       «Это всё из-за…» — прорывается тем самым голосом где-то в затылке, — «…меня!»       Веки сдаются и закрываются окончательно, накрывает протяжная волна жара, и голова опрокидывается назад. Легко и не больно. Ну, почти нигде не больно.       — Есть масса вариантов справиться. Давай ты попробуешь что-то другое? — то ли в голове, то ли возле уха звучит знакомый женский голос.