Кровь Лилит

Go ahead and cry little boy

Кленово-красная абривиатура NERV маячит перед глазами Синдзи чаще, чем его собственное отражение. NERV — гласит надпись на карточке-пропуске рядом с его фотографией, на стенах штаб-квартиры и в лифтах, на обшивке Евангелиона и рабочей форме сотрудников; на контактных костюмах, пепельницах, кружках и ручках. N E R V — это первое, что видит Синдзи, когда Каору открывает ему дверь. NERV — отпринтовано на его белой безразмерной футболке. — Блять... — бесконтрольно слетает со рта Синдзи, и он тут же краснеет под цвет абривиатуры, под цвет изображению клëна рядом с ней. — Не знал, что ты умеешь ругаться. — Каору улыбается — это слышно в его голосе. Синдзи, не решаясь поднять взгляд, видит, как на его оттянутой руке, придерживающей дверь, вьётся синяя венка и в районе запястья распадается на тончайшие синие лучики. Загипнотизированный белизной его по-девчачьи безволосой кожи Синдзи пытается пробормотать извинения, но Каору вдруг поднимает руку и кладёт указательный палец ему на губы. — Забудь. — он пропускает Синдзи в комнату. — Чем займёмся сегодня? У Синдзи в желудке ворочается странное предчувствие, ладони потеют — так всегда рядом с ним, но это даже приятно: что-то вроде бабочек в животе. Приятнее всего, что Синдзи когда-либо чувствовал. Он не знает, что это такое, и оно пугает его, как пугает всë неизвестное. По крайней мере, робость ему привычна, и он прячет за её ширмой всë, что вызывает дискомфорт внутри его чересчур чувствительного тела. — Не знаю. Чего бы ты хотел? От Каору пахнет свежей стиркой, он смотрит так же, как и обычно, и Синдзи почти забывает о дурацком принте на его футболке. — Того же, что и ты. Такое обескураживает. Синдзи привык к тому, что именно он поступает так, как хотят от него другие. Но Каору раз за разом терпеливо воспитывает в нём то, что не мог дать ему ни один человек на Земле. Внутри Синдзи живёт испуганный, загнанный зверëк, и он всегда будет жить там, не доверяя людям. Но Синдзи игнорирует его существование, потому что оно слабое и незначительное по сравнению с чувством удовольствия, которое настигает его всякий раз, когда Каору смотрит на него так, будто для него нет ничего важнее Синдзи. Синдзи верит и не верит, но ему хочется верить, и он безвольно этому желанию подчиняется. Потому что дружба с Каору — единственное, что приносит ему ощущения, совершенно противоположные тем, в которых он завяз, как в трясине, с того самого дня, как приехал в этот город. Кажется, за всё время, проведённое здесь, не произошло ничего по-настоящему хорошего. Быть значимым для Каору стало важнее, чем быть значимым для отца. Для Аски, для Мисато, для Рей, для одноклассников и всех людей на планете. Синдзи льнëт к нему всей своей незрелой больной душой, и Каору принимает на себя этот груз с лёгкостью существа, которого не волнует ни жизнь, ни смерть, ни пустота космоса. С той же лëгкостью Каору снимает замок со школьной калитки. Так, будто он и не был заперт. Его рукам подчиняется всё без исключения, как и Евангелион, и Синдзи оставляет тщетные попытки разгадать причину этой аномалии. Это ведь Каору. Нет ничего удивительного в том, что сам Мир и Бог любит и лелеет кого-то вроде него. Синдзи сомневается, что сам заслуживает такой любви, но всё же он одарён добротою Каору. Наверное, он был бы добр ко всем, кого бы ни встретил, а Синдзи просто подвернулся ему под руку в этом мëртвом безлюдном мире. Пускай так. Синдзи готов принять это, лишь бы снова почувствовать себя нужным. Они бродят по запыленным классам, по пустым коридорам и лестничным пролëтам; мел крошится под пальцами Синдзи, когда он, изображая из себя учителя, аккуратными рядами выводит на доске кандзи, повторяя изречения древних буддийских мудрецов, а Каору сидит, подпирая голову руками, на том самом месте, где когда-то сидела Аска. Он никогда не учился в школе. Наверняка он был бы самым популярным учеником. Такой благородный — слоновая кость и яшма, Каору точно стал бы кем-то выдающимся. Тем, о ком спустя много лет говорили бы на уроках истории, — и Синдзи почему-то не хочется, чтобы он увидел слово ЖОПА, нацарапанное на одной из парт. И он точно не выбрал бы меня в качестве друга, — думает Синдзи, перетекая из кабинета истории в кабинет литературы, из кабинета литературы в кабинет математики, из кабинета математики в кабинет музыки... Но Каору всюду следует за ним, на расстоянии протянутой руки, разделяя путь с ребёнком, заблудшим в собственных сомнениях. Каору вовсе не выглядит заблудившимся. Кажется, будто бы он всегда на своём месте, и Синдзи смиряется с мыслью, что сейчас место Каору — рядом с ним. Синдзи вцепляется в него, как в спасительный якорь. Может, так и должно быть: они только вдвоём, прячущиеся друг в друге от стремительно разрастающейся вокруг них пустоты. Каору распугивает её, когда его пальцы бегут по клавишам школьного пианино. — Теперь ты должен сыграть со мной, Синдзи. Прежде чем Синдзи успевает среагировать, Каору игриво хватает его за руку и усаживает рядом с собой: их четыре узких бедра вполне умещаются на одном табурете. Синдзи чувствует воткнувшуюся в него бедренную косточку, нагретую телом ткань рубашки и запах свежей стирки. Молочные руки Каору задевают руки Синдзи — на пару тонов темнее; его улыбка маячит совсем близко, пока они извлекают из инструмента до странного складные звуки, а затем, беззаботно ребячась, пихают друг друга локтями. Так, будто конец света никогда не наступал и никогда больше не наступит. — Никто не построил для них Ноев ковчег, — говорит Синдзи, глядя на изображения животных на карте Земли пятнадцатилетней давности. — Но, я слышал, утраченные виды можно будет восстановить с помощью генной инженерии и ДНК. Хотел бы я своими глазами это увидеть. — Так или иначе, экосистема планеты безвозвратно разрушена, — отзывается Каору, пропуская слова сквозь свою обыкновенную улыбку. — Океан теперь непригодное место жительства для большинства морских существ. Всё старое неумолимо движется к вырождению. Не то чтобы Синдзи приятно это слышать, но он всё равно по привычке смотрит Каору в рот. Он близко, он всегда подходит так близко. Синдзи встречается с ним взглядом, ожидая обнаружить в его глазах добродушную снисходительность, но там лишь абсолютно искренний интерес и необъяснимая, вгоняющая в ступор нежность. — Не говори так, — едва не заикнувшись произносит Синдзи. — Технологический прогресс невероятен. Думаю, люди смогут восстановить утраченное. В конце концов, — добавляет он тише, — люди создали Евангелион. Что-то внутри него непонятным образом вдруг сжимается от страха. Что-то, похожее на богобоязнь внезапно завладевает его телом, вгоняя в оцепенение. — О, Синдзи, не стоит волноваться о таких вещах. Мы с тобой всë равно не доживём до конца времён. Синдзи посылает ему самый подавленный взгляд из всей коллекции своих подавленных взглядов. Вздыхает, снова глядя на карту. Затонувшие континенты, уничтоженные культуры, последние песни птиц — миллионы лет эволюции, канувшие в бездну. — Честное слово, иногда ты такой же, как Аянами. Каору растекается ярким радостным смехом по пустому кабинету географии. — Ты не представляешь, насколько ты прав. Краем глаза Синдзи кажется, что вот она, Рей, сидит вместе с ними тоже, там, где она сидела обычно — за последней партой возле окна. В окружении больничных коридоров Каору превращается в нечто потустороннее, противоестественное. В разуме Синдзи две вселенные болезненно схлопываются, когда он переводит взгляд с его лица на бессознательно-бледное лицо Аски, спящей беспробудным сном. Теперь Синдзи видит: на контрасте с Каору она просто слабая девочка, которой оказался не под силу вес собственных проблем. А Синдзи пытался навешать на неё ещё и свои. В груди Синдзи трепещет странное чувство неправильности, но он насильно заставляет его молчать. — Евангелион был смыслом её жизни, — говорит он. — Она сломалась, когда больше не смогла синхронизироваться с ним. Каору остаётся безмолвен, поэтому Синдзи, разделив с ним секунды тишины, продолжает: — Я не знаю, что будет, когда мы победим всех этих ангелов. Я хочу найти какой-то смысл в своём существовании, но только не так... Один мой знакомый занимался земледелием... — его слегка передёргивает, будто за ему за шиворот снова заползают ледяные струи воды. — Похоже, это действительно доставляло ему радость. Тебе, наверное, легче с этим. Ты ведь столько всего умеешь. Каору по-прежнему ничего не говорит. Он протягивает руку, и Синдзи непроизвольно задерживает дыхание, когда его белые пальцы прикасаются к полубезжизненной кисти Аски. И потом он берёт Синдзи за руку, соединяя их троих в одно цельное существо. Он говорит: — Смысл моей жизни быть рядом с тобой. Синдзи щетинится, пытается выдернуть свою руку из его руки, но хватка Каору внезапно становится крепкой, как железное кольцо. — Ты не можешь разбрасываться такими словами, — бессильно, с нотками истерии говорит Синдзи. — Я совершенно искренен. — Почему? — Потому что ты мне нравишься. Синдзи всё же выдергивает руку, но никуда не уходит. Только отворачивается от него, от Аски, от своих чувств. — Почему? Он хотел бы выкрикнуть это, но боится нарушить мëртвенный покой палаты. — Чтобы любить кого-то не нужна причина. Синдзи боится взглянуть ему в глаза. В глаза цвета освежеванной плоти. В слепой надежде он смотрит на Аску. Ничего не происходит. Каору выводит Синдзи из больницы, крепко держа его за руку. Песок сочится сквозь пальцы Каору, и горсть в его ладонях постепенно становится меньше. — Ты должен поверить мне. Ты важен. Важен для меня. Гладь воды уходит вдаль, теряясь между неестественными глыбами полузатопленных высоток. Крошечная рябь несёт к песчаному берегу такие же крошечные волны. — Фойер писал об этом. Если ты сдвинешь с места одну единственную песчинку, то ты изменишь вселенную. Ты не просто важен, Синдзи, ты Вселенски важен. Солнце склоняется к закату, но оно всё ещё жаркое. Такое же как вчера, как позавчера и много миллиардов лет назад. — По твоей теории каждый камень вселенски важен, — подавленно говорит Синдзи. Каору смеётся, усаживаясь на землю. — Мы песчинки, затерянные в космосе. И нам посчастливилось оказаться здесь, вместе, рядом друг с другом. Это уже говорит о многом. Синдзи смотрит на него сверху вниз и думает, наверняка его макушка уже нагрелась солнцем. И он, не давая себе отчёта, тянется рукой к его серебрянным волосам, приглаживает их гладкость и жар, пока ладонь не касается головы, твёрдой поверхности черепа... И затем, страшно краснея, Синдзи отдергивает руку, отшатывается: что я творю?! Семнадцатый ангел, Табрис, плоть от плоти Адама; сосуд, рожденный Лилит, — кладёт ладонь Синдзи обратно себе на голову и льнет к ней, словно любвеобильная кошка.

***

Заброшенный готический собор на окраине города давно уже стал чем-то иным, нежели местом веры и поклонения. Каору прикасается к запылëнным клавишам оргáна, давит с лёгким усилием, и застоявшийся воздух поёт глубоко и ослепительно, растекается по высоким стрельчатым сводам. Ангельские лица с фресок внимают — они давно не слышали ни грехов, ни молитв, ни вибрации струн. Чтобы сыграть Баха, гению нужно четыре конечности, простому человеку — больше четырёх. Каору ни одной. Он взмывает вверх вместе с музыкой и растревоженными частичками пыли и пепла, ныряет в водоворот цветного света, проникающего в собор сквозь цветные стекляшки. Экстатический госпел сотрясает ветхие стены — здесь исповедуются в первородном грехе. Каору раскидывает руки напротив распятия, с любопытством смотрит на идола и чувствует легкость. Люди распяли бога, люди убили бога, люди издревле ненавидят бога, они его создали. Они безнаказанно нарушали заповеди, но теперь, когда они решили стать богом, когда никто не разрушил их вавилонскую башню, — теперь они будут наказаны. Каору благосклонен к этой планете. Он благосклонен к лилим. Лилит распята своими детьми. Низшие существа думают, что способны познать создателя. И всë ради счастья? Лилим достаточно наказаны, разве нет? Их наказание чересчур жестоко. Его не выдержал бы и сам Бог. Ангельские лица внимают. Солнце движется к закату. Однажды оно погаснет, и Бог, и всё, что было им создано, навсегда исчезнет, а семя его отправится блуждать по космосу в поисках новой звезды.

***

В единственном работающем на всю округу продуктовом магазине Синдзи встречает беременную женщину. Он уже отвык видеть людей где бы то ни было, кроме института NERV и курсирующей по городу электрички, тем более мамочек в положении. Судя по размеру живота, срок, должно быть, слишком большой, чтобы уезжать. Или, наверное, это супруга кого-нибудь из NERV, а может бывшая сотрудница института, ушедшая в декрет. Женщина неизбежно замечает Синдзи, который сразу же неловко отводит взгляд. — Икари Синдзи-сан, верно? — вдруг спрашивает она. — Ах... Да. — Он удивлен, что к нему обратились, ещё и так по-взрослому. Ещё больше удивляет, что, несмотря на тяжесть под сердцем, женщина склоняется перед ним в низком поклоне. — Большая честь, Икари-сан, — говорит она. — Спасибо за то, что защищаете нас. Когда мой сын подрастёт, он узнает вас, как героя, который сражался во имя всего человечества. Полупустые полки гастронома торжественно молчат, свидетельствуя этой странной сцене. Синдзи краснеет от загривка до макушки. Он прижимает руки к телу и старательно кланяется женщине в ответ. — Д-да! Я вас не подведу. Конечно же, он расскажет об этом Каору.

***

В тот день Синдзи был настроен воинственно. Похвала отца устроила взрыв дофамина в его унылой нервной системе, и теперь он готов был надрать задницу всем ангелам, которых только заприметят датчики новейшей аппаратуры NERV. Ты лучший! Синдзи лучший по тестам среди тройки пилотов, и Мисато-сан тоже гордится им. Аска бесится и паясничает, но Синдзи не обращает на неё внимания, пребывая в поразительной гармонии с собой. Новый ангел выглядит как радиоактивный мячик попрыгунчик из автомата, увеличенный в тысячу раз. Безликое существо, накрывшее Токио своей зловещей тенью. Синдзи ничего не боится, только крепче стискивает пальцы на рычаге управления Евангелиона. Чрезмерная уверенность скоро сыграет с ним злую шутку. — Я думаю первым должен вступить в бой наш самый талантливый пилот Синдзи, — заявляет Аска, как всегда не скупясь на провокации. И в этот раз Синдзи хватает наглости огрызнуться в ответ. — Смотри и учись! — говорит он в динамик связи. — Бой — занятие для мужчин. Рей молчаливо ожидает исхода их перепалки. В конце концов, в этой операции Синдзи отбирает у Аски роль лидера, и три Евангелиона занимают позиции на поле сражения. Разыгрывать из себя главного героя сенена у Синдзи выходит плохо: не проходит и нескольких минут, как он, после неудачной атаки, попадает в ловушку Ангела. Агрессивная инопланетная субстанция за считанные мгновения поглощает Еву-01, связь обрывается, и Синдзи остаётся один на один с пустотой, отключенный от блока питания. Может быть, бой и место для мужчин, но в моменты паники Синдзи зовёт на помощь своих соратниц. В этот раз девочки ничего не могут поделать, лишь бессильно наблюдают за тем, как Синдзи исчезает в небытие. Сколько бы Синдзи ни пытался выбраться наружу, он продолжал медленно идти ко дну внутри массы неизвестного происхождения. Сколько бы он ни кричал, никто не отзывался, никто не спешил к нему на помощь. Ему хватило ума перевести Евангелион в режим энергосбережения, чтобы не умереть раньше времени от нехватки кислорода. Теперь ему остаётся только ждать. Как всегда, бездействовать, пока кто-то не придёт и не решит проблему, которую он сам себе создал. Что за жалкое существо. Острый страх сменяется оцепенением. Синдзи ждёт, иногда проверяет сигнал и радары, но на них по-прежнему пусто, и, вроде бы, это всё же лучше, чем обнаружить здесь что-то, что могло бы откликнуться. Время исчезает, пропадает материя. Секунды здесь отмеряются иначе, и Синдзи теряет им счёт. Тревожный полусон и вспышки паники, бессмысленные вопли и попытки пробиться голыми руками сквозь броню Евангелиона. Мисато-сан, Аска, Аянами, Рицуко-сан, отец... Кто-нибудь, пожалуйста... Тускло светящиеся цифры на панели управления показывают, что прошло двенадцать часов; Синдзи начинает тошнить от голода и загрязнившейся среды капсулы — он безуспешно пытается отплеваться от ужасного вкуса крови, скапливающегося у него на языке. Ещё через пару часов отказывают системы отопления и подачи кислорода. Синдзи обхватывает руками колени и медленно теряет сознание. Удаляющаяся от него спина отца — это он обычно видит, когда закрывает глаза. Сколько бы Синдзи не бежал за ней, он никогда не может догнать. Вот он — источник всех его бед. — Нет, Синдзи, — говорит Рей, — источник твоих проблем — это только ты сам. Всё совсем не так! Я не... Ты ждёшь, что белая полоса наступит сама собой, что кто-то придёт и спасёт тебя, кто-то вернёт тебе детство. Неужели ты настолько несчастлив? Жизнь не приносит тебе и капли радости? Нет! Ты не счастлив? Нет... Почему? ... Почему? Что такое счастье? Что является счастьем для человека? Что является счастьем для Бога? Счастлив ли Бог, являясь Богом? — Люди счастливы, когда убивают людей? — Некоторые — да. — Почему? — Нужно своими руками познать хрупкость человеческой жизни, чтобы перестать бояться человека. — Почему люди боятся других людей? — Потому что они боятся себя. — Ты боишься себя? — ... — Ты боишься себя? Ты боишься образа Бога. Образа своего Отца. Кто здесь? Кто здесь?! Кто-нибудь меня слышит? Разве ты действительно хочешь умереть, Синдзи? Ровно в тот момент, когда нечто родное обволакивает его, он открывает глаза и видит Каору. — Снова кошмары? Кажется, Каору вообще никогда не спит. Сколько бы раз Синдзи ни просыпался в его кровати — Каору всегда ждëт его здесь. — А тебе, Каору, они когда-нибудь снятся? — Иногда, как и всем. В ночи хор цикад сменяется глухой песней сверчков. Ветер, проникающий в комнату через открытое окно, ворошит густой, нагретый дневной жарой воздух. Синдзи лежит в постели и смотрит в очередной потолок, давящий ему на мозг, и когда ему начинает казаться, что серое вещество вытекает из его уха на подушку, он вслушивается в дыхание Каору, растянувшегося на футоне рядом. Синдзи вспомнил, как Аска когда-то ложилась к нему в кровать посреди ночи. Иногда её маленькая стопа касалась его ног, тёплая спина соприкасалась с его спиной. Так вот чего на самом деле она хотела. Синдзи вдруг чувствует стыд за то, как сильно он порой ненавидел всех окружающих ему людей. Тех, кто каждый день боролся с собственными пороками или трудился на благо человечества, взращивая старый мир на пепле старого, или просто пытался прожить очередной день в этом неприветливом месте. — Ты думаешь слишком громко, Синдзи, — говорит Каору. — Я не могу не думать. — Что мне сделать, чтобы тебе стало легче? Синдзи вслушивается в стук собственного сердца, и затем тихо мямлит: — Ты можешь обнять меня? Спустя несколько секунд матрас рядом прогибается от веса ещё одного тела. Ладонь Каору деликатно ложится на плечо Синдзи; простыни шуршат, когда он придвигается ближе, накрывая его рукой, и Синдзи становится маленькой ложечкой. Плоская грудь Каору прижимается к его спине. Он, очевидно, чувствует, как сердце Синдзи тревожно трепещет, не в силах совладать с потоком мыслей. — Ты боишься смерти? — шепчет Каору ему в ухо. — Не знаю. Иногда мне хочется просто умереть, потому что есть вещи ещё хуже смерти. Но в то же время я не хочу умирать. Я просто хочу, чтобы плохие вещи перестали происходить. Взгляды Мисато, Рицуко, Аянами, отца — Синдзи во всём мерещилось осуждение. Они не скажут ему об этом, но они все его осуждают с той же порочной жестокостью, с какой осуждал и подозревал их Синдзи. Они избавятся от него, как только он станет им не нужен. Если он выживет, его отошлют из Токио, Мисато может быть будет звонить и спрашивать как у него дела, но отца, вероятно, он никогда больше не увидит и не услышит. Я их всех ненавижу. Всё ненавижу. Я ненавижу это место, меня тошнит от него, я ненавижу запах, будто я... Будто я в утробе матери, и она знает каждый мой нейрон, знает грязь моих мыслей; она знает, что я её ненавижу, знает, какой я на самом деле трусливый, мерзкий, мстительный, жалкий... Сможет ли он забыть эту жизнь? Сможет ли он забыть Евангелион; сможет ли забыть то, как ненавистен и жалок он был в глазах того, кто привел его в этот мир. Неужели он станет таким же, как Аска? На самом деле он не ненавидел никого, кроме себя. — Я хочу быть таким как ты, Каору. Хочу что-то значить. Каору прикасается носом к кромке его волос на шее. Худощавые руки крепче обвиваются вокруг дрожащего тела Синдзи, заключая его в капкан, из которого он не хочет бежать. — Ты значим, Синдзи. Ты значишь всë. И даже больше. На следующий день после тестов синхронизации Синдзи застаёт Каору за разговором с Рей. Это зрелище немного удивляет его, и он хочет подойти ближе, чтобы узнать, о чём же они могут говорить, но голос Мисато останавливает его на полпути: — Синдзи! Можешь, пожалуйста, зайти ко мне в кабинет и заполнить несколько бланков. Буквально пару минут, и будешь свободен. В стенах NERV любая фраза майора Кацураги не просьба — приказ, каким бы вежливым ни был её тон, поэтому Синдзи послушно плетётся за ней. Однако и здесь его внимание привлекает новая деталь: Мисато теперь носит при себе пистолет. Кажется, что-то происходит вне ведома Синдзи — вращаются шестерёнки механизма под названием человечество: дёргает за ниточки древний культ, на верхушке правительства грызутся за власть, Икари Гендо борется с ООН и где-то там, на очередном политическом собрании, пытается высосать ещё несколько миллиардов из бюджета Японии на содержание своих дорогостоящих игрушек. Закрывшись в собственном крошечном мирке и по чужой указке управляющий боевой машиной — Синдзи совсем позабыл, какая на самом деле его окружает жизнь. Ему даже становится немного жаль Мисато, продолжающую держать на своих плечах военную мощь страны. Заполнив нужные бумажки, Синдзи решает обратиться к своей опекунше: — Мисато-сан... Вы не знаете, почему Аянами так изменилась после того боя? Лицо Мисато, до этого сохраняющее рабочую сосредоточенность, вдруг становится неприветливым, жёстким. — Не знаю, о чëм ты говоришь. Может, спросишь у Рицуко? Взгляд Мисато метнулся за плечо Синдзи: Акаги стоит в дверном проёме белым призраком. Её светлые брови напряжённо сдвигаются к переносице, но потом она резко расслабляет лицо и улыбается Синдзи: — Кажется, ты можешь идти. Увидимся завтра. Синдзи, попрощавшись с обеими, спешит исчезнуть с линии перекрёстного огня между двумя женщинами. В раздевалке он спрашивает Каору об Аянами, но он говорит, что лишь хотел подружиться с ней. Синдзи не настаивает на подробностях. Рей, похожая на молчаливый призрак самой себя, вряд ли могла стать конкуренткой за внимание Каору. Хотя, Синдзи бы не удивился, если бы тот смог вдохнуть в неё жизнь так же, как в любую сломанную вещь. Укол совести прогоняет эти мысли — Аянами ведь так пострадала, защищая Синдзи. И всё же, его жажда любви намного сильнее совести. — Когда ты говоришь «ничего не случилось» ты ведь буквально кричишь «обрати на меня внимание», — говорит Каору, откинувшись на подушки. Он хватает Синдзи за узкий мальчишеский торс и сажает к себе на колени. Между их тел почти сразу становится жарко. — Папа никогда не держал тебя вот так? — шепот Каору вкрадывается в покрасневшие уши, и Синдзи почти сгорает от стыдливого удовольствия, захлестнувшего всë его существо. — Папа никогда не целовал тебя? Он жмётся к нему, прячет лицо в его шее. — Всё в порядке. Всё хорошо, Синдзи. — Одна рука крепко держит его поперёк поясницы, вторая гладит по позвонкам. — Никто больше не обидит тебя. Каору прикасается губами к его губам, это странно, и Синдзи съеживается, поджав рот. — Расслабься. Мышцы подчиняются сами собой. Кровь Синдзи горячая, значит он ещё жив. Тридцать шесть и шесть. Такая же горячая, как моча, пот и сперма. У Каору во рту так же жарко, как внутри женщины. Каору не похож ни на мужчину, ни на женщину. Он просто красив. Человеческое взаимодействие. Человеческое тепло. Язык Каору и его губы, обхватывающие краешек уха. Синдзи хотелось бы целиком оказаться у него во рту, раствориться в его слюне и существовать частью его кровеносной системы. Но тогда у тебя не будет свободы воли, Синдзи. Плевать. Синдзи ëрзает у него на коленях. Собственное тело ему неприятно, оно мешает. Мешает преодолеть барьеры. Оно боится и трепещет, бабочки скребутся о стенки желудка до тошноты. — Тише-тише. Тебе нечего бояться. Совсем нечего... Это я должен был умереть. Я — не Каору.

***

— Рицуко-сан. — Хм? — Внутри Евангелиона есть радио или типа того? — Что за шутки, Синдзи? Хочешь помереть под Битлз?