Кровь Лилит

Ultraviolence — Lana Del Rey

Луноходы скрипуче перебирают лапками, озираются по сторонам своими механическими головами и бездушно сканируют окружающую поверхность выпученным глазком видеокамеры. Между кратерами торчит копье Лонгина, нарушая однообразный ландшафт Луны. Каору восседает на холмистом нагромождении горных пород и бесцельно смотрит на точки космических кораблей, изредка шныряющих вдоль голубовато-серого горизонта. Он смотрит на Землю, покрытую янтарным свечением океана. Когда шар отвернется от солнца, он увидит крошечную блестящую паутинку на уцелевшем клочке суши — Старейшина сказал ему, что это Токио. Там, где спит Лилит. Прелестный сияющий муравейник, который можно уничтожить одним неосторожным движением. Столь хрупкая жизнь, — разве не расточительно будет лишить её воли и жажды к эволюции? Впрочем, все эти слова оставались чем-то за гранью понимания Каору. Жизнь, воля, желание. Как Бог не постижим для человека, так и люди непостижимы для Бога. Тело Каору досталось от Лилим, поэтому он хочет понять их. Хочет понять, в чëм их счастье. Каору встаёт, отталкивается носком от камней и воспаряет, легко преодолевая слабое притяжение Спутника. Ему не терпится снова увидеться с Синдзи. Снова сделать его счастливым.

***

— Здравствуй, Икари-кун, меня зовут Масао Ивата, я твой психотерапевт. — Можно просто Синдзи. Доктор улыбается, предлагая Синдзи присесть напротив своего рабочего стола. Синдзи садится на самый край стула, словно бегун на низком старте. Он готовится к неприятной прожарке мозгов, — от самого факта пребывания в этой ситуации почему-то становится стыдно. Он представлял себе мозгоправов совсем иначе: суровый человек в очках и белом халате, выносящий больным их неутешительные вердикты и упаковывающих психов в смирительные рубашки. Масао Ивата носит белый халат, но почему-то он похож не на доктора, а, скорее, на добродушного моряка. Наверное, такое впечатление складывалось из-за его усов и грубой загорелой кожи. Синдзи кажется, что этот приветливый мужчина никогда не поймёт природу его мыслей. Просто потому что они слишком разные. Просто потому что этому смелому моряку и в голову не придёт, насколько слаб духом может быть человек, застывший сейчас перед ним деревянной статуэткой, как выпь в зарослях рогоза. После небольшой речи о конфиденциальности и о том, что Синдзи может чувствовать себя комфортно и делиться любыми мыслями, которыми захочет, Ивата спрашивает: — Итак, Синдзи, тебе нравится в Токио? — Не особо, — нехотя отвечает Синдзи. — Почему же? Колличество причин заставляет Синдзи на несколько тиков секундной стрелки потеряться в потоке мрачных мыслей, и не то чтобы ему хочется вываливать это всё на человека, который только-только ему представился. — Потому что это поле сражения. — Тебе не нравится быть воином? Не нравится управлять Евангелионом? — Конечно нет! Синдзи осекается, — не прошло и минуты, а признание в трусости уже вырвалась из его рта. К счастью, доктор решает не заострять на этом внимание. — Я понимаю, тебе нечего стыдиться. Но ведь есть и то, что тебе нравится. Расскажи мне об этом. Конечно, есть много чего, что ему нравится, но вся загвоздка в том, что Синдзи привык вращаться исключительно вокруг своих проблем. Маленькие радости его жизни меркли в сравнении с чудовищными размерами неизвестности и страха, с которыми он сталкивался почти каждый день. Первое и единственное, что приходит Синдзи на ум — это имя. Нагиса Каору и всё, с ним связанное, — это нравится Синдзи во всех возможных амплуа... Его красивое лицо и гладкая кожа; тембр голоса, запах на его одежде и пальцы, бегущие по клавишам. Симфония его взглядов, касаний и улыбок; бескомпромиссная преданность и неизвестная, океаническая печаль на донышках его глаз. Синдзи ëрзает на стуле, рот наполняется слюной, и он шумно сглатывает, чтобы не захлебнуться. — Нам обязательно говорить об этом, доктор? — осторожно спрашивает он. — Разве я болен и нуждаюсь в вашей помощи? — Ты не болен, Синдзи, но ты можешь получить поддержку. Ту, в которой ты нуждаешься. Если я узнаю тебя получше, то смогу помочь тебе найти ответы на вопросы, которые ты хотел бы знать. Синдзи скептически выгибает бровь: — И вы сможете ответить мне, как и для чего на самом деле создали Евангелион? — Боюсь, в этом я не специалист. — Вы знаете, ради чего приходят Ангелы? — голос Синдзи снижается до шёпота. — Ради чего пострадала Аска и все остальные пилоты? Доктор терпеливо выдерживает его нападки. Как можно мягче, он говорит: — Нам не дано понять как и ради чего происходят многие жизненные процессы. Однако, мы можем обсудить это и прийти к принятию некоторых неизбежных вещей. Синдзи с громким выдохом врезается лопатками в спинку стула и переводит взгляд в окно. Непрошенная влага в уголках его глаз подсыхает, пока он смотрит на покачивающуся снаружи ветку магнолии. — У меня есть один вопрос, на который вы точно должны ответить, доктор, — спокойно говорит он. — Я весь внимание. — Когда двое мужчин занимаются сексом, им нужно предохраняться?

***

Каору протягивает Синдзи трубку, и он дрожащей рукой прислоняет её к уху. Звонок от Мисато застаёт врасплох, особенно здесь, в обиталище Пятого дитя. Голос через помехи связи звучит пусто, безэмоционально, будто автоответчик. Цепочка слов стоит в неправильном порядке — так не должно быть, но Синдзи слышит то, что слышит. — Мне очень жаль. Похороны пройдут завтра. Ком в горле Синдзи не взрывается рыданиями. Синдзи просто держит его внутри себя, пока на смену ужасу не приходит апатия. Каору смотрит на него со странной смесью замешательства и сочувствия. Положив трубку, Синдзи молча уходит, бежит от духоты бетонных стен, и Каору так же молча следует за ним. Город превратился в выжженный пустырь. Здесь всё давно вымерло, кроме вездесущих цикад, и даже их стрекотание стало глуше, дальше, спряталось в сухой зелени пригорода. Синдзи слышит тихое мяуканье первым. Сначала он думает, что ему только кажется, и всё же идёт в сторону звука, который приводит двоих мальчиков к заброшенной автобусной остановке. Одинокий облезлый котёнок сидит под скамьей, и смотрит на людей печальными водянистыми глазами. — Бедняжка, — говорит Каору. — Наверное, он был слишком слаб, и мать оставила его. Он садится на корточки и берёт животное в руку — маленькое беззащитное тельце легко умещается в его ладони. Глаза Каору бесстрастные, как мёртвое море. Спустя мгновение крошечная трахея оказывается под гильотиной его натренированных музыкой пальцев. Слышится слабый писк. — Что ты делаешь?! — кричит Синдзи, бросаясь на Каору. — Отпусти! Он разжимает руки, когда Синдзи разбивает ему нос. Струйки крови хлещут из его ноздрей, превращая лицо в акцентный экспрессионизм. Каору едва ли сдвигается от удара. Кажется, будто ему совсем не больно, хотя он выглядит немного удивлённым. Зрачки Синдзи расширены, ладони дрожат — он напуган собственной реакцией, напуган тем, что посягнул на неприкосновенность собственного альтер-эго. Котёнок, приземлившийся на четыре лапы, однако, не пострадал, Синдзи спешит бережно поднять его на руки и осмотреть. Каору невозмутимо облизывается, собирая языком кровь со своей губы. — Почему ты разозлился? — спрашивает он, наблюдая на Синдзи. — Почему?! Что ты пытался с ним сделать? — Прервать его жизнь, разумеется. — Зачем? — Он всё равно не выживет здесь, в одиночестве. Он будет мучаться. — Ты... Это не значит, что нужно его убивать! — Между жизнью и смертью нет разницы, Синдзи. В конце концов, всех живых существ ждёт полигенезис. — Поли-что?.. Не важно! — Синдзи прижимает живое существо к своей груди. Он будто бы хочет выпалить что-то ещё, разразиться ругательствами, но неизвестный импульс заставляет его потупить взгляд и отвернуться. Он разворачивается и идёт прочь. В его ладонях возится крошечный тёплый комочек, отсрочивший всю гибель на несколько незначительных мгновений.

*

Романтизации приходит конец. Расщепление делает невероятные вещи — из-за одного странного действия идеальный образ Каору рушится, как карточный домик. Однако, когда резко бьёшь по тормозам, — инерция продолжает нести тебя вперёд по выбранному пути. Синдзи утратил способность злиться на Каору, даже несмотря на то, что он без проблеска сочувствия мог бы свернуть ему шею, как любой бездомной скотине. Но отказаться от него почти невозможно: он таблетка обезбола, без которой жизнь становилась невыносимой. Бесполезно пытаться вырваться из этих наркотических сетей, даже если пройти ломку, рехаб и двенадцать шагов в кругу таких же зависимых. Легче принять неизбежное, чем лишится его ласки — его пальцев, нежно перебирающих волосы, побуждающих помнить о бескорыстной любви, которую Синдзи никогда не получал от матери. — У тебя есть родители, Каору? — Я в этом не уверен. — Не уверен? Каору молчит. Его рука, глядящая Синдзи по голове, замирает. Синдзи, лежащий у него на коленях, кажется не ждёт никаких ответов. В его природе продолжать спрашивать до тех пор, пока он не услышит то, что хочет слышать. — Тогда где ты родился? — Здесь. — В Токио? Каору снова обдумывает простейший ответ. Кажется, он никогда не бывает до конца честен. — Я всегда с тобой честен, Синдзи. Синдзи разлепляет сонные глаза, и Каору говорит: — Я могу рассказать тебе один секрет. — Он склоняет голову, его шёпот едва заметно шевелит воздух над ухом Синдзи. — Вселенски важный секрет. И тогда Синдзи выворачивается из его объятий. Он верит, что Каору доступны вселенски важные секреты, и это не то, что способно выдержать ограниченное человеческое восприятие Синдзи. Он видит всё в глазах Каору. Видит неизбежный конец. Видит несоизмеримую любовь и жестокость божества, готового без слëз и скорби принести любого на жертвенный алтарь во имя Счастья. Каору не понимает его молчание: и вот она, стена, стоящая между всеми разумными существами. — Ты злишься? — спрашивает он. — Нет. — Почему ты закрываешься от меня? Синдзи качает головой. — Я не... Каору протягивает ему руку: — Идём на наше место. Синдзи неуверенно вкладывает ладонь в его ладонь. В доме без крыши становится зябко. Подсыхающий пот холодит кожу, Синдзи ëжится под звуки Девятого ноктюрна Шопена. Музыка не успокаивает его сегодня, не вызывает грёзы — странно тревожит. Навязчиво дребезжит запавшая клавиша, и Синдзи почему-то слышит только её в потоке идеального ритма. Композиция некрасиво обрывается, брякают клавиши. Синдзи вздрагивает и забивается глубже в своё излюбленное кресло. Каору грустно роняет руки на колени. — Так почему же, Синдзи? Он не отвечает, и Каору встаёт из-за рояля. — Я — тот, кого тебе придётся убить последним, — говорит он. Голос подводит Синдзи, он только шепчет: — Ч-что?.. — Ты уже всё понял, разве нет? Когда Каору начинает приближаться к нему, Синдзи тоже встаёт. Всё ещё съеженный, сгорбленный, ищущий взглядом куда бы сбежать. Снова звучит Шопен. — Аска... — бормочет Синдзи. — Она... — Не волнуйся, Синдзи, её воля к жизни достаточно крепка, чтобы возродиться. Но чтобы возродиться нужно умереть. Синдзи заходит за кресло, чтобы хоть что-то было между ним и Каору, и это кажется бессмыслицей. Он даже не знает, отчего прячется; почему ему вдруг стало так страшно, — или, может, все страхи, накопленные в нём, просто одновременно вырвались из глубин его существа. — Почему ты убегаешь от меня, Синдзи? Почему ты снова бежишь. Между трёх стен Синдзи чувствует себя овцой, которую смотритель зоопарка подбросил в клетку хищнику. Он пятится назад, к обрыву, пока его пятка не наступает в пустоту. Как глупо. Он не успевает вскрикнуть, только взмахивает руками в неудачной попытке удержать равновесие, и падает вниз. Вот так? Вот так всё закончится? Закончатся все проблемы, кроме одной: я падаю. Падаю, падаю, падаю... Ощущение свободного полета длится недолго: чьи-то руки грубо врезаются в его корпус, останавливая падение. Гребаная сцена из человека-паука, Синдзи в роли Мэри-Джейн. Каору обхватывает это плотнее, и они зависают в воздухе над ночным городом. Это сон, это просто сон. Инстинкты заставляют Синдзи вцепиться в Каору всеми своими конечностями. — Отпусти, — лепечет он, комкая рубашку на его плечах. От ветра его глаза слезятся, солёная влага течет через край. Каору не спорит, осторожно спускает его на землю и молча наблюдает за тем, как Синдзи убегает прочь.

*

Возле входной двери Синдзи хлопает себя по карманам и обнаруживает, что оставил у Каору ключи от квартиры. — Черт! Он принимается биться в дверь, остервенело стучит пальцем по звонку. — Мисато! — орëт он, но никто ему не отвечает. В отчаянной попытке он дёргает за ручку двери, и она вдруг поддаётся, распахивается настежь и шумно грохает об стену. Видимо, грабители — это последнее, чем заняты мысли Мисато, но Синдзи сейчас без разницы. Самой Мисато, похоже, нет дома. Синдзи, бессмысленно пометавшись по пустой квартире, бросается на кровать у себя в комнате и визжит в подушку. Он не знает, что делать. Не знает, как поступить. Он не хочет никому звонить, не хочет бежать в штаб, не хочет видеть никого. Отлив адреналина в крови наполняет тело ужасной слабостью, и Синдзи, измученный, проваливается в сонное оцепенение и валяется в отключке до самого утра. Он распахивает глаза, когда слышит, как хлопает входная дверь. Доносится шум и тихая ругань голосом Мисато. Синдзи, не теряя времени, встаёт с постели, чувствуя себя разбитым после нескольких часов тревожного сна. Отслеживая перемещение звуков в квартире, Синдзи заходит на кухню и встречает Мисато там. Она, видимо, пытается взглядом материализовать еду в пустом холодильнике. — Доброе утро, — говорит, не глядя на него, после чего всё-таки выуживает из холодильника лапшу быстрого приготовления. Синдзи ничего не отвечает: к горлу снова подкатывает ком, не давая заговорить. Почувствовав неладное в этой гнетущей тишине, Мисато, наконец, разворачивается к нему: — В чём дело? Выглядит она не лучше Синдзи — скорее всего, провела ночь на работе. — Я... нам нужно поговорить, — произносит Синдзи, преодолев своё невролгическое онемение. Мисато первой прерывает зрительный контакт. Подходит к гарнитуру, чтобы поставить чайник. — Это срочно? — уточняет Мисато. — Я умираю с голоду. — Не знаю... Может, он ошибается? — Хорошо. Тогда, позавтракаем сначала? Синдзи согласно кивает. Вскоре по кухне разносится аромат двух порций дешёвой лапши. Странно снова вот так есть за одним столом. Когда пустота в желудке Синдзи наполняется едой, почему-то становится легче, правда, всё ещё ужасно хочется спать. Интересно, что будет, если он так ничего и не скажет? Едва он собирается открыть рот, как Мисато поднимается со стула, и снова лезет в холодильник. Конечно, Синдзи видит, как она извлекает оттуда банку своего любимого пива. — Последняя... — печально говорит Мисато, и потом вдруг спрашивает: — Не хочешь выпить? Синдзи немного удивлен. Он смотрит на покрытую конденсатом банку в руке Мисато. Почему-то ему кажется, что она очень хочет, чтобы он согласился. Пошло оно всё к чёрту, — думает он, и говорит: — Давайте. Разве можно быть достаточно взрослым, чтобы убивать, но не достаточно взрослым для слабоалкогольных напитков? Мисато разливает пиво в две кружки, — одну из них подталкивает к Синдзи. Холодная кисловатая жидкость лопается пузырьками на его языке, когда он делает первый глоток. Ничего особенного, но, вроде, приятно. Или приятно то, что Мисато разделила с ним эту последнюю банку. — Спасибо тебе, Синдзи, — вдруг говорит Мисато, улыбнувшись краем губ. Синдзи смотрит на неё, спрашивая одними глазами. — Когда ты живёшь здесь, сразу становится так уютно, — поясняет она. — Особенно, когда готовишь, следишь за домом. Знаешь, я никогда не была замужем, — Синдзи давится пивом, — но, наверное, так себя чувствуют жёны, когда возвращаются домой к своим мужьям. Встретив возмущённый взгляд Синдзи, Мисато даже смеётся: — Да шучу я! — одним махом она опустошает свою кружку, щёлкает языком, смакуя последний глоток. — Так о чём ты хотел поговорить? Синдзи сбился с настроя от минутной вспышки этого неуместного веселья, и всё же тиски страха отпустили его в компании этой смелой, бесстыжей женщины. — Мисато... Вы то хоть знаете, зачем они здесь? Мисато безошибочно определяет о чём идёт речь. Посерьёзнев, она спрашивает: — Ты задаешь эти вопросы после того как способствовал уничтожению, по крайней мере, восьми из них? — Никто никогда не давал мне ответов. Все просто говорили, что так нужно. Да ты и сам ничего не хотел знать, придурок! Он вспомнил слова Аски: «Мы воюем с ними, потому что они нападают!» — Синдзи, я уверена, что истинной цели Ангелов не знает никто из нас. Они предоставляют угрозу человечеству и стремятся уничтожить его остатки — это всë, что нам достоверно известно. Ох, как же я уже устал от этого дерьма. — А если у меня есть ещё информация? — Откуда? Синдзи не мог допустить, чтобы подозрения Мисато подобрались слишком близко к истине. — Залез в секретные файлы, — дерзко врёт он. — И что же ты выяснил, юный хакер? — Местонахождение Ангела. — Это всё Каору, да? Он надоумил тебя? Синдзи снова теряет дар речи. — Синдзи, если это не шутка, я немедленно доложу в штаб. Мисато накрывает его ладонь своей, заглядывает в лицо, понижая голос почти до шёпота: — Пожалуйста, Синдзи... Ты должен. Синдзи отмахивается от её руки, вскакивает с места так резко, что стул, находящийся под ним, заваливается на спинку. Вряд ли всё дело в глотке́ алкоголя, но в нём вдруг поднимается волна, которую он в себе всё это время сдерживал. — Нет! В кои-то веки я решу всё сам! Не ты ли раньше не хотел вообще ничего решать? — Постой! — Мисато поднимается вслед за ним, возвращая к себе его внимание. — Секрет за секрет! Я покажу тебе кое-что и тогда ты решишь... Сам решишь, как следует поступить. Надрыв в глазах Мисато заставляет Синдзи прислушаться к ней.

***

Мисато держит его за руку, когда они вдвоём спускаются на лифте в глубины шахт NERV. Атмосфера этих стен давящая, устрашающая, но Синдзи почему-то спокойнее от мысли, что у Мисато при себе огнестрел. Интересно, от чего он поможет защититься здесь? От липких щупалец первородного страха, от призраков мертвых Евангелионов и тех, кто узнал слишком много тайн? Синдзи старается не думать об этом, стискивая ладонь Мисато как рычаг внутри Евангелиона. Он же хотел знать правду. Наконец, двери лифта разъезжаются в стороны, оголяя двоих людей перед лицом Первосоздателя. Синдзи уже перестал удивляться так же легко, как он удивлялся раньше, и всё же масштабы этого существа, его обескровленной плоти, пронзённой копьём и распятой на огромном кресте — это было чудовищно. Мисато кощунственно прерывает тишину: — Это Лилит. Начало всей жизни на Земле. Синдзи кажется грешным смотреть на неё, и всё же он не может отвести взгляда. — Именно это место мы защищаем от Ангелов, — продолжает Мисато. — Если одному из них удастся проникнуть сюда и слиться с Лилит — наступит третий удар, что уничтожит остатки человечества. В молчании они покидают свою Матерь. — Я знаю, кто может показать тебе больше, — сообщает Мисато, отпуская вспотевшую ладонь Синдзи. Она смотрит на запутанную карту многоуровневой штаб-квартиры, сверяется с чем-то у себя в телефоне и затем решительно направляется в технический отдел. Когда дуло её перезаряженного HK USP прижимается к спинному мозгу доктора Акаги Рицуко, Мисато говорит: — Пришло время узнать всю остальную правду. Рицуко, как всегда, невозмутима. — С чего ты взяла, что я не предпочту смерть? — холодно спрашивает она, не напрягаясь ни единой клеточкой своего тела. — Он заслуживает знать, — говорит Мисато, грубо подталкивая её пистолетом в спину. Планировала ли Мисато всё с самого начала, и стал ли внезапный уговор с Синдзи спусковым крючком к исполнению её плана? Ха, пора бы уже перестать надеяться, что малолетний пилот влияет хоть на что-то, но после увиденного ему не то чтобы не плевать на что он там хотел влиять. Рицуко смотрит на Синдзи, её взгляд чем-то похож на взгляд отца. — Что ж, как хотите. Мне уже всё равно. Всё происходит так быстро, что Синдзи не успевает реагировать, не успевает осознавать. Он лишь наблюдает, как в кино, за разворачивающейся перед ним драмой. Детективом, триллером, ужасами, бодихорром... Мисато вталкивает Рицуко в один из сотен лифтов, и заложница проводит им незабываемую экскурсию по NERV. Они проходят через через кладбище списанных Евангелионов и главный генератор, через замызганные подземные коридоры и комнаты, похожие на грязные тюремные камеры, в которых пахнет кровью и человеческими отходами. Доктор и майор сухо переговариваются между собой, Синдзи не встревает в их разговоры. Он всё ещё не может отделаться от образа Лилит, пришпиленной к кресту, когда видит десятки обнажённых Рей, — десятки бледных бездушных тушек, плавающих в жидкости ЛСЛ. — Господи... — вздыхает Мисато, от шока спуская Рицуко с прицела. Синдзи сгибает пополам и тошнит лапшой быстрого приготовления — телу становится легче. Мисато, не глядя, протягивает ему носовой платок. — Это фабрика по производству ядер для псевдопилотов, — тем временем говорит Рицуко, не обращая внимания на эту грязную сценку. — Человек попытался подчинить бога, бог создал Адама. От Адама человек создал Бога по своему подобию. Отплевавшись и утерев свои слюни, Синдзи подаёт голос: — Евы... это люди? Устами младенца... — Отчасти. Мы вложили в них человеческие души. И затем никто не успевает ничего предпринять — Рицуко нажимает какую-то кнопку на пульте управления, и тела серийных Рей начинают распадаться, растворяться в питательном конденсате, превращаясь в первичный бульон... — Ты!.. — Мисато вскидывает пистолет, будто теперь это хоть чем-то может помочь, будто бы Рицуко хоть секунду боялась быть пристреленной. — Что ты творишь?! Останови это! Свободной рукой Мисато хватает её за отворот халата и встряхивает безвольное тело гениальной учёной. — Всё равно они не живые, — ужасающе равнодушно произносит она. — Всего лишь подделки, копии... — Да как ты можешь!.. Мисато брезгливо отталкивает её от себя, и Рицуко падает на колени — Синдзи не уверен, но, кажется, будто она плачет. — Убей меня, — просит она. Мисато, быстро взяв себя в руки, опускает свой пистолет. — Это не избавит тебя от страданий... Синдзи пятится к лифтам: извилины шевелятся внутри его мозга, как черви в свежей могиле. Какая разница: ангелы, боги, люди... Даже Лилит ничтожна перед лицом вездесущей Вселенной. Почему Синдзи? Почему Синдзи должен решать все эти судьбы? Доброго, терпеливого, всепрощающего бога нет — нет рая; грешники не получают по заслугам, не воспевается праведность. Мы одни при жизни и при смерти, лишь выдумываем что-то возвышенное, чтобы не спятить от ужаса пустоты, который нас ждёт, когда мы избавимся от столь же мучительной бренности. Когда Синдзи оказывается в лифте один, он сползает по стенке вниз и сжимается в комочек, прячет глаза от царапающего слизистую света синих электрических лампочек. Перед его взором предстает распятие и разлагающиеся тела Рей, улыбается сгинувший призрак его матери. Синдзи готов завыть, зареветь, как животное на убое, но, когда его омерзение и страх достигают пика, из громкоговорителя разносится по всем коридорам и закоулкам NERV: — АНГЕЛ ОБНАРУЖЕН В ПРЕДЕЛАХ ШТАБ-КВАРТИРЫ!