Вопросы на ответы

ПЕРСОНАЖИ: Рамон Альмейда, Ротгер Вальдес ВОПРОС: Превратитесь в животное, которое лучше всего Вам подходит. — — - — - — - — - — - — - — - — - — - — - — - — - — - — - — - — - — - — - — - — - — - Буря, столько дней справлявшая кровавый пир над недоеденным гусиным флотом и едва не сожженным фортом, наконец, уснула, оставив после себя лишь звонкую промерзшую тишину. Забавно, как быстро привыкаешь к шуму, и каким пустым и бессмысленным кажется покой, когда его источник пропадает. Грубо задернув занавеску, Альмейда вернулся к столу, невидящим взглядом уткнувшись в документ, с которым детально ознакомился больше четверти часа назад. Бумаг, требующих внимания, почти не осталось, но покидать кабинет было тошно. Увенчанный белесым небом Хексберг внезапно стал для адмирала бледным призраком себя самого. Не верилось, что совсем недавно в заливе гремели залпы, озверевший ветер ломал реи и деревья, моряки драли глотки сначала в проклятиях, а затем — в хмельных задорных песнях, коими полнилось празднование блестящей победы. Порой чудилось, что само время остановилось, обтекая адмирала, словно спокойная вода, рассекаемая носом корабля. Люди вокруг отмечали триумф над Дриксен, латали паруса, залечивали раны, а в кабинете будто только что затворилась дверь за лейтенантом с «Астэры». Тем самым, что терпеливо дождался очереди в коридоре, бесшумно положил перед адмиралом до боли знакомую саблю и сухим мертвым голосом доложил: — Вице-адмирал Ротгер Вальдес просил передать, что выполнил ваш приказ. Мы удержали Хексберг. Все, на что хватило Рамона — кивнуть и дождаться, пока офицер выйдет, прежде чем рухнуть в кресло. Происходящее казалось дурным сном, на краю сознания билась мысль, что он понял что-то неправильно, однако спорить с очевидным было бессмысленно: оружие живых командирам не отдают. Ротгера больше нет. Прощаться было не с кем, море получило тело еще до конца боя. Матросы говорили, что это кэцхен прибрали своего любимца, в рапорте офицеров значилось, что смертельно раненого смыло волной из-за проломленного ядром борта. Так или иначе, могилы не было. Была сабля среди каменных глыб на утесе. Был глухой звон бесконечных бутылок и замутненный касерой разум, раз за разом выскребающий из памяти беззаботный смех и притворно скорбное: «Как это печально, меня все-таки добьют. Друзья мои, вспомните ли вы вице-адмирала, сложившего голову за свое достаточно-таки неразумное отечество, или лишь дамские слезы оросят мою могилу?» Тогда Аларкон смеялся в ответ, утверждая, что могилы у Бешеного не будет, он не сомневался, что тот вернется, просто не верил, что мир может существовать без Ротгера Вальдеса. Никто из них не верил. Кому было знать, что глупая шутка обратится пророчеством? Отложив бессмысленный документ, Альмейда машинально потянулся к горлу, все еще хранившему болезненные следы пальцев упившегося вусмерть капитана-командора. Аларкон долго извинялся, протрезвев, но сказанного во хмелю было уже не отменить. Он винил в смерти друга отдавшего приказ Альмейду, они все винили, хоть и безмолвно. Но куда паршивее было то, что адмирал был с ними согласен. Липкая тоска, ставшая в последние дни почти сестрой, испуганно отшатнулась, когда за окном раздалось омерзительнейшего звучания «мяу». Кажется, кот намеренно прилагал все усилия, чтобы вызвать у окружающих немедленное желание запустить сапогом. Рамон не ведал, за какие заслуги к его персоне прибилось это исчадие заката, однако кот, кажется, считал, что ему необходимо жить именно при особе адмирала. То, что, вероятно, командующий флотом не будет рад назойливому и изрядно подранному собаками комку неуемной энергии, в пушистую голову явно не приходило. Мяуканье повторилось, став еще пакостнее, хотя полминуты назад это казалось невозможным. Со вздохом покинув свое место, мужчина отворил окно, позволяя незваному гостю нарушить уединение. Выполнив свой кошачий долг и вытерев о сапоги адмирала всю скопившуюся на шерсти пыль, пришелец занял себя изучением кабинета, а Альмейде оставалось только вернуться к испещренным строками листам. Присутствие неугомонной зверюги раздражало, но это странным образом отгоняло скорбь, словно точащая когти о дорогую мебель паскуда заполняла собой гложущую пустоту. Заполняла настолько, что, когда наглец взлетел на стол, раскидав бумаги, с губ адмирала совершенно невольно сорвалось: — Брысь, Ротгер! Показавшиеся вдруг до боли знакомыми темные глазища лукаво сощурились, колени ощутили живую теплую тяжесть. Лишенная пальца рука сама собой зарылась в густую взлохмаченную шерсть, и Рамон вдруг понял, что он прощен.