Сезон размножения

      Эйгону Первому страшно повезло с сёстрами: столь разные и столь желанные, они обе приходились ему жёнами, но пока сильная и властная Висенья была достойной королевой, советником и воином, красавица Рейнис согревала его постель своей страстью, ласкала слух поэзией и нежила душу любовью. Эйгону Второму же в сёстры достались настолько своеобразные женщины, что перспектива записать даже одну из них ещё и в жёны иной раз доводила его до срыва.       Эймонду, однако, жаль его вовсе не было.       — Хелейна безобидная, — ответил он, когда брат вновь начал страдать о неминуемости грядущей помолвки, точно его отправляли не под венец, а на убой, как свинью.       Но тот лишь с отвращением покривил рот.       — Она странная… Вечно что-то бормочет и никогда не смотрит под ноги. Все девчонки её лет собирают цветы, а она — тараканов. Не хватало мне ещё из одеяла насекомых вытряхивать.       С трудом превозмогая жажду прилюдно почесаться, он поёжился, будто эти твари уже вовсю копошились у него под одеждой. Эймонд же продолжал стоять недвижимо.       — Зато она не предаст, — он украдкой покосился на сестру. Та, как и обычно, отстранённо занималась чем-то своим. Казалось, ей совершенно не было ни до кого дела. — Скажи спасибо, что матушка младенцем не женила тебя на Рейнире. Тогда бы Стронги кликали отцом тебя.       — Уж лучше так, — уже отчасти захмелевший, что с недавних пор стало до него нормой, Эйгон уловил недоверчивый взгляд младшего и, покачнувшись, пояснил: — Она… Она ж старая… Эта Рейнира… — он напористо ворочал непослушный язык. — Помрёт скоро. Я бы себе потом новую жену взял. Ну, или матушка бы нашла… Юную и красивую.       — Прямо как Хелейна, — подытожил Эймонд, и беседа тотчас кончилась.       Непроизвольно он поджал губы.       Так было всегда. И это было нечестно. Всё нечестно! Его выпивоха-брат, недоросль, задира и откровенный идиот, отличался разве что поразительными безответственностью и скудоумием. Ну почему он не ценил всего, чем боги наградили его столь некстати? Мать и дед видели в нём наследника, для отца он был первым и долгожданным сыном… Сколько Эймонд себя помнил, он не мог не сравнивать себя с ним, ведь при их общих стараниях в итоге внимание всё равно доставалось Эйгону. И не только внимание: имя Завоевателя — ему, дракона — ему, все ставки, все надежды — на него… А он ради этого — хотя бы в благодарность! — брезговал всего-навсего жениться! И не на ком попало, а на сестре, на такой же принцессе и драконьей всаднице!.. Да если бы Эймонду отдали всё то, что столь несправедливо перепало Эйгону лишь из-за порядка рождения, то он бы лично накопал для Хелейны три банки червей и выцыганил в ближайшей таверне мешок пауков впридачу! Он бы преклонился пред отцом, пожал руку деду и расцеловал матушку в обе щеки! И всё ради того, чтобы его просто оценили по достоинству… Об ином он и не просил.       Когда разговор зашёл в не устраивающее его русло, Эйгон зафыркал и удалился.       — Вот сам и женись на ней, — крякнул он по дороге, вновь утыкаясь носом в опустевший кубок.       Повисла тишина. Оставшийся наедине с собой, Эймонд окончательно загрустил.       Он, может, и женился бы… Но драконья невеста шла в комплекте с драконьим престолом. Ни того, ни другого ему было не видать.       Против воли он вновь зацепился взором за сестру. Как же ей, вероятно, было тоскливо, как печально, вдруг поразмыслил он. Не зря же она сбежала из мира людей в мир членистоногих уродцев. А не потому ли сбежала, что здесь ощущала себя лишней? Не потому ли, что маленькие букашки были так же беспомощны и беззащитны, как она сама?       Он нервно сглотнул.       А ведь действительно. Одинокая, не знающая гордости от похвалы, никем не признанная и осуждённая даже родными, Хелейна была невероятно похожа на него, на Эмонда. На драконьего лорда без дракона, на принца без короны, на сына… но на второго. Безвольная и грустная, она воплощала собой всё то, что он отчаянно силился в себе истребить.       Он не заметил, как ноги бесконтрольно понесли его к ней.       Лохматая и сгорбленная, в простеньком салатовом платьице, она бесцельно гоняла по белеющим костяшкам паучка. Тот, небольшой, с длиннющими лапками и пушистым брюшком, скромно скользил по поверхности, то преодолевая возвышенности, то спускаясь вниз. Любая другая женщина уже давно подняла бы визг, посягни это чудище на её драгоценное пространство… Но для Хелейны чудищами скорее были другие люди, а она сама — крохотным паучком, которого некто особо добрый пустил в людскую обитель побродить по своим пальцам. Человеческие пальцы были могущественны — могли раздавить, могли приласкать, — и потому она никогда не теряла бдительности.       — А где сороконожки?       Эймонд сел рядом. Он двигался тихо, не мельтеша и не шурша тканями, чтобы не спугнуть её. Хелейна, как он и ожидал, восприняла его присутствие спокойно.       — Их время кончилось, настал час пауков, — не отнимая глаз от насекомого, поделилась она. — Теперь они повсюду. Никуда не спрячешься.       Всё так же завороженно следя за перемещением паука, она повернулась к Эймонду. Он был единственным, с кем она не боялась делиться своими «друзьями», и ему было о том известно. Когда он, не дожидаясь предложения, выставил вперёд ладошку, она тут же пересадила паука к нему. Отчасти растерянный, тот засеменил своими тонкими лапками вдоль складочек кожи. Эймонду стало щекотно, но он не шелохнулся.       Поговаривали, будто эти самые складочки могли предсказать судьбу… Но он в не верил в сказки — ни в детские, ни во взрослые.       Паук потоптался где-то у линии, которую гадалки обычно связывали с любовью, и, словно заблудившись, замер.       Тогда Эймонд чуть нахмурился.       — Он что, будет вить паутину?       Хелейна пожала плечами.       — Вряд ли. В сезон размножения пауки часто захватывают паутины других пауков.       Он вздрогнул.       Когда их с сестрой взгляды пересеклись, она понизила голос и почти что прошептала:       — Это нормально… Ведь это их природа.