Последний этаж панельного дома

Противник, прижатый к канатам или попавший в угол ринга, становится опасен. Отчаяние - лучший катализатор безумной, страшной силы.

Пока он не осознал свое положение, лучше поменять дистанцию, дать ему иллюзию свободы, на время выпустить из угла.

***

— Блядь, руки бы тебе оторвать, еблан. Кир подошел к мойке и промыл руку с краснеющим ожогом от кипятка. — Слушай, ты… — он сдержался, понизил голос. — Проблемы оставляешь за дверью, ясно? Мне хватило того что ты с этой бешеной хуй пойми где толкался, а теперь явился ко мне с кислой миной. Не знаю что у вас там за разговоры были, но с такой рожей на меня не пялься, ясно? — Ясно, — выговорил Сережа, старательно вытирая полотенцем столешницу от кипятка. Кир подал ему влажную тряпку , и вдруг, через призму своей злости , слишком отчетливо и явственно увидел изменившееся, отчужденное лицо. Злость искала в нем причины разрастись, стать колкой и жгучей, может, довести до драки, но испуганно всколыхнулась и отступила. Курсед хорошо знал, что такое отпечаток вынужденной нервной бессонницы, и узнал его моментально: нехорошая топленая бледность, смятые глубокими стрелками губы — у Сережи искусанные, дерьмовая привычка… оттого сорванная тонкая кожа и кровавые вертикальные складочки, словно процарапанные иглой. Сережа, поняв, что его рассматривают, поднял глаза и быстро сменил их выражение на вопросительное, а Кир уже отвернулся, — его прошило быстрой механической судорогой. Не любил он видеть себя в других. Она поставила ему диагноз? Кир отобрал у Сережи полотенце и выжал его. — Поставили диагноз? — спросил он. — Ага, — Сережа выпрямился. — Я ненормальный… Киру стало легче. Надо же, мальчика ткнули носом в очевидное, а такая трагедия… Привыкай, Сережа. «Ненормальный» — это еще цветочки. Доберись до осознания, что ты никто — тогда и поговорим. — Два часа уже трахаемся над этой лапшой, дай сюда… — сказал Кир. — Я помогу. Кир готовить не умел, но в заварке еды быстрого приготовления –мастер. Сережа просто смотрел. Смотрел не как раньше, теперь он цеплялся за каждую деталь, за каждое движение, за каждый маневр проделанный Киром. Искал. Что? Недостаточно хорошо он его знал. Не понимал почему так зацепило, что привлекло ? Тело? Нет. Характер? Мимо. Что же тогда, Кир был сплошным минусом, Сережа себя считал не лучшим, но разве с людьми теория про минус на минус работает? Он сомневался. Алиса правильно сказала тогда, ему нужно подарить зеркало. Может тогда Кир увидит в нём что то человеческое. Вечер тянулся. У Кира в квартире был хороший телик со смарт ТВ. Они смотрели какой то новый сериал, если честно Сережа не очень вникал в него. Он до боли сжимал кулаки, смотря на размеренное лицо Кира. Взгляд Сережи устремился в коридор. Зеркало. Самое отвратное из всех что он видел. Такое пошерхлое и старое , длинное и тонкое, как картон. Он боялся даже в ту сторону смотреть, не то что в само зеркало. Там он видел жизнь другой, темной и тусклой. Совсем без красок, только чернота и синева. Кир в этом зеркале выглядел безжизненно, как покойник которого на диван усадили и за ниточки дергают что бы он каналы щелкал. Сережа поежился. Эта квартира была жуткой. Все в ней было каким то мертвым. Как вечером так и днём. Разговор завязался сам собой, без темы, без ничего. Просто в конце концов они пришли к непонятному диалогу о жизни и о великом. — Я устал вам доказывать — нельзя так жить! Я говорил матери, я говорил отцу, я говорил тебе — я не хочу похерить свою жизнь на перематывание дней в режиме дурацкого сериала! — А как ты хочешь ее похерить? — с интересом спросил Кир. — Я должен делать так, как хочу. Тогда мне станет легче. — Ясно, — сказал Кир и переключил канал на пульте. — Здорово, да? — спросил Сережа , замирая перед ним ледяной злобой. — Какая милая семейная пара — он смотрит телевизор, а она истерит! Я так и буду у тебя в холуях ходить? Я своей силы не чувствую, я залип в серости, мне дышать нечем! — Сереж, — сказал Кир, отодвигая чашку на столе . — Я тебя не держу. Хочешь уйти— вали так, без скандалов, страдать о тебя никто не будет. Но сам я в этом говнище толктись не хочу, ссоры эти, скандалы... Сережа бессильно повалился на диван рядом с ним, потер лоб. — Я хочу, чтобы ты меня понял и одобрил… тебе же со мной потом жить. Стоило Сереже утихнуть, заводился Кир: — Вот именно! Ты чего хочешь? Ты хочешь прислуг которые тебе зад лизать будут, и красивых блядей для разговоров о прекрасном? Ты хочешь, чтобы каждая собака тебя уважала? А я кто при тебе буду? Да ты через год поймешь, что все это прятать надо, что все это — хуй на твоей репутации! Сережа ожесточенно мотал головой. — Ты думаешь — это хорошая жизнь будет? Да все это шелуха, фантики. Ты подумай — тебе вся эта фольга, а мне — моя жизнь, в которой заняться нечем! — Так займись! — орал Сережа. — Чем, блядь?! Кир хлопал дверью. С притолки сыпалась штукатурка. Сережа сжимался в комок, дрожа от обиды и непонимания. Кир курил на кухне, до горькой слюны и тошноты. А заканчивалось все одинаково: обессиленные друг другом, они вновь тянулись навстречу, молча находили каждый свое — и складывались в простейшую головоломку, разорвать которую можно было только с кровью. — Я хочу тебя с собой, я найду тебе жизнь, — шептал Сережа, обхватывая плечи Кира, трогая губами его губы. — Я. Не. Хочу, — твердо говорил Кир. — Я без тебя разберусь… Забывалось только что взрезанное, затягивалось непрочными пленками, и засыпали почти счастливыми… И всё это длилось до одного дня. Пока Сережа не решил явиться перед Киром и положить какие то бумаги на стол. — Я эту квартиру продавать буду, уехать хочу с этого места. Кир только молча смотрел. Все его так четко выстроенный план по нормальной жизни начал рушиться как карточный домик, волоча за собой и всё остальное. — И куда потом? — Кир прохрипел осевшим голосом. — Куда угодно лишь бы не тут, не в этой дыре, тут мертвечиной несет со всех щелей. Кир усмехнулся чему то в своей голове. Эх Сережа, интересный ты человек. То говоришь что все плохие потому что лучшей жизни ищут, то сам начал эту лучшую жизнь искать. А кто виноват? Кто? Кира осенила страшная догадка, которую он боялся озвучить, но заведомо знал— это правда. — Тебе эти сказки Алиса напела? Да? И ты повелся на эту суку как щенок на кусок мяса ? — Кир ты не понимаешь, я и сам хотел бы… —Сука, отвечай на вопрос! — Кир хлопнул по столу от чего чашка с грохотом подлетела. — Что ещё она тебе напиздела? Про то какой я мудак уже было? И про то как она меня спасала… Блядь ты, Сережа… Шлюха самая настоящая. — Сука, а что надо? Что я делать должен? Тут гнить? Ждать пока ты однажды уйдешь и не вернешься? К маме с папой на коленях ползти? Что?! — Сережа не на шутку разошелся, вечно сидеть сложа руки он не мог ,— Я всю жизнь так, что то, где о, когда то! Никогда не бывает определенности, вечно жду что вот вот всё хорошо будет, А не будет! Сережа забрал бумаги и хлопнув дверью зашаркал в свою квартиру.

***

Он пришел истерзанным и уставшим. Скинул в прихожей рюкзак — он глухо ударилась об пол, — так же, как делал это, приходя из клубов. Только теперь в сумке легонько звякнуло. — Предложишь чай или кофе — разобью тебе бутылку об этот дорогущий телик, — предупредил он, выставляя на стол виски. — Ну? — зло спросил Кир, откручивая пробку. — Любимый псих вернулся к своей хозяйке. Где радость? Где вопли: какой ты мудак, да как смеешь тут быть? Спрашивай. Правда, мне ответить особо нечего. Я псина побитая для тебя. Чего молчишь? Из чего пить будем? Алиса молча поставила на стол пару рюмок. — Как так получилось? — обратился Кир к рюмкам. — Как так вышло: хотел убить этого уебана, а оказалось — он уже себе покровительницу нашел… Рюмки наполнились осенней горечью. — Странно, — сказал Кир, оглядываясь. — Одна до сих пор живешь? Ни подружки, ни парня не чувствую. А как же любовь? Ты же мне сказала однажды: Курсед, тебе бы кого то завести, хотя бы кота если с людьми не можешь, так и сума сойти можно! — Ночевать здесь будешь? — спросила Алиса. — Да. Постели мне что-нибудь куда-нибудь. Прозвучало это как-то по-родственному… Кир поморщился, выпил виски, сообщил: — Я к тебе не по-хорошему… С целью. Он сложил руки, на секунду опустил голову и заговорил глухо, не поднимая глаз. — Ты меня таким дерьмом сделала и ты меня во все это втравила. Вытаскивай меня как хочешь. Я разучился чего-то хотеть, я хочу, чтобы меня оставили в покое и больше не трогали. Я не потяну вину за него, я не смогу на него потом смотреть, утешать, защищать, смотреть, как его ломает. Если же каким-то чудом он выкарабкается — я не смогу быть его тенью. — Сережа, — сказала Алиса. — Зачем ты это сделала? Зачем связалась с ним? Ты же знала! —Знала, — ответила Алиса. — Так — почему? —Ты сюда с целью или с прошлым? — спросила Алиса. — Не скажешь? — Нет. Кир прищурился, сложил руки под подбородком. — Зря, — сказал он. — А если я сейчас поднимусь и прижму тебя к стенке? Если я сломаю тебе на хрен все, что ты поломала чужими руками мне? Скажешь? — Ты сюда с целью, — напомнила Алиса, двигая по столу опустевшую рюмку. — Каким я был год назад? — спросил Кир. — Хорошей был псиной? — Вернись на пару мыслей назад, — мягко посоветовала Алиса. — Нельзя быть нелогичным, Кир, твое состояние сумбурности не оправдание. — Верно, — отозвался Кир. — Тогда по пунктам: я должен разорвать эту связь. Мне нужна достойная мотивация. Все, что я сказал тебе, я не смогу сказать ему. — Легко. Алиса поднялась, вышла из комнаты. Прошлое билось в чужом сердце, совсем рядом. В сердце, вылепленном из знакомой ткани, из куска того же материала… Ненависть облилась жалостью, тревогой — Кир сжал виски пальцами, боясь, что весь этот ненормальный коктейль найдет себе исход, и тогда он либо убьет Алису, либо прижмется лбом к её плечу. И то, и другое грозило самоубийством. — Смотри, — вернувшаяся Алиса положила на стол макбук с открытым чатом в телеграм. Кир взял его в руки, внимательно вчитался. Диалог о переезде, визитная карточка администратора, жилой комплекс “City luxury” … Поручитель Вознесенская Алиса Давыдовна. Сергей Акумов. — Достаточно? Кир не смог ответить. Весеннее солнце вспыхнуло в глазах. Шлюха. Это квартира в том же комплексе где он сейчас находился. Дешевая шлюха. — Это… точно? — Сейчас узнаем, — Алиса взяв со стола мобильный телефон, набрала номер. Несколько секунд она ждала, глядя, как ладонь Курседа медленно сжимается в кулак. — Ночи тебе, — коротко сказал она, дождавшись ответа. — Разбирала документы в телеграмме, нашла договор об покупке жилья, где я являюсь поручителем. Если ты ее закрыл, то я могу удалить документ? Нет еще… А что по ней? Встретишься — поговоришь, на днях? Спасибо, отпиши тогда, доброй ночи… — Доверенность не закрыта, — сказала она, скидывая звонок. — Они при встрече о ней поговорят. Есть то, чего не должен видеть ни один человек. Это страшные вещи, непохожие ни на что. Это рваный металл, сломанные куклы, обгоревшие бабочки и воздух, отравленный хлором. Алиса не смогла смотреть, встала, отодвинув стул, и вышла. Кир остался один, замерев внутри себя. Опустил голову на стол. Из прокушенной губы тонкой струйкой потекла кровь, — единственное живое пятно на выбеленном душевной комой лице. Потом его пришлось раздевать, как ребенка. Безвольного, безучастного. Алиса, хорошо помнила те дни когда после клубов его приходилось так же нянчить, укладывала этого, нового и неизвестного Кира так же, как и раньше. Поправила под его головой подушку, стараясь не смотреть в широко раскрытые остановившиеся глаза. Оставила включенными маленькие ночники, закрыла окна и щелкнула пультом кондиционера. Стерла с губ начавшую подсыхать кровь. Кир, легкий и болезненный, словно вырезанный из обгорелой бумаги, даже не пошевелился. Чувство вины согнуло Алису рядом с кроватью, обожгло глаза. Вот так и приходится: убивать его, чтобы жил… Второй раз, вторая смерть. Терпи Кир… Терпи, а главное — живи, не приобретай привязанностей, не показывайся людям… Был бы способ стереть тебе память — все было бы иначе. Перестал бы ты быть ключом, стал человеком, и жил по-другому… Алиса подержала руку над губами Кира — слишком тихий, слишком неподвижный… Еле уловимое тепло дыхания уняло страшные подозрения. Надеялся, что Сережа станет поддержкой, а не слабостью — зря. Не ожидала, что Кир проникнется им настолько, что останется открытым, как забывший про блок боксер… Ничего уже не исправить. Остается только ждать утра и пережившего очередную смерть нового Кира. Утро оказалось нетерпеливым. Небо быстро налилось белым, потом оранжево-розовым, и поплыло солнце, раскаляя просыпающийся город. Кир проснулся зараженным нервной веселостью. Сыпанул в кружку растворимого кофе из банки, долил горячей воды из-под крана. Движения у него потеряли координацию, стали суетливыми, неловкими. Глаза покраснели. Алиса посмотрела на грязное варево в его кружке, но промолчала. — Документ скинешь? — спросил Кир, странно улыбаясь. — Скину. — Отлично. Он замер, будто вслушиваясь, потом обеспокоено обернулся. — Я отвык… даже здесь его жду, — мучительно-сухо пояснил он. — Заведи кошку. — Мне хватает засохшего кактуса и моли в шкафу. — Он наклонил голову. — Я буду разговаривать с ними. Я буду отправлять моль за продуктами, а кактус буду ебать. — Курсед, — сказала Алиса. — А потом все сдохнет, — продолжил Кир. — Все живое в моей квартире. — Кир. — Мне не хочется тебя слушать, — признался он. — Я натыкаюсь на тебя из отчаяния, я жду ответов, но больше не хочу тебя слышать и видеть. Что в таких случаях делают, а? У него странно-властно поджались губы, глаза сузились. — Так делают?.. Теплый грязный кофе разлился по столу, кружка глухо звякнула. Кир поставил колено на стол, перегнулся и стальной хваткой сжал кисть Алисы. — Или так? Свободной рукой он взял её за второе запястье и переложив их в одну руку сжал ещё крепче, немой тенью нависая над ней. — Я тебе язык вырву , — ласково пообещал он и, вздрогнув, обернулся. — Тьма, что за… Из коридора прямо на него смотрело спокойное, но заплаканное лицо. Она сжимала пальцы и шумно выдыхала. Вывернутые веки чуть мигнули, словно одобряя дальнейшие действия. С её губ слетели какие- то обрывки слов. Он повернул голову обратно. Тела под лицом не было. Дальнейшее он помнил смутно. Помнил запах чего-то резкого медицинского, помнил, как отбивался от рук Алисы, помнил, что в этой квартире смерть, а убийца — он, Кир, и это дело времени, и все произойдет: убьет, убьет, не задумываясь, потому что смерть уже здесь… Выбирался на улицу, попадал то в тени, то в свет, брел по дорожкам, постоянно оборачиваясь — боясь этого, непонятного, что тащилось за ним, как воздушный шарик на веревочке. Помнил, что убеждал себя — просто сошел с ума, ничего страшного. Курил сигареты, не чувствуя дыма, останавливался отдохнуть. Искал глазами дом. В маршрутке держался обеими руками за металлические поручни, и все равно бросало из стороны в сторону, нестерпимо болела голова, — опять вспоминалось, что Сережа сгрызает по упаковке обезболивающего в день, и если не отнять, угробит себя, дурак… Солнце было почему-то лиловым, будто присыпанным снегом. Его лучи серели над домами, а автомобили подкрадывались неслышно, как дикие коты. Асфальт закончился возле рыжего толстого кота. Кир опустился рядом, посадил кота себе на колени и гладил жирный мохнатый загривок, убеждая кота в собственной адекватности. — Мне просто кофе нельзя, — уверял он кота. — Это такая отрава… Кот щурился и отворачивался. Потом он оказался дома. Лежал на диване, глядя на ломкие электронные цифры часов, а Сережа сидел рядом, опустив голову. — Я без тебя чуть с ума не сошел, — тихо сказал он. — А я сошел, — равнодушно сказал Кир. Потом он говорил еще что-то, бессвязное, путаное, имеющее какой-то важный ускользающий смысл. Рассказывал про то, что любил, но всюду были тени, или хотелось стать чей-то тенью — этого внятно объяснить не удалось даже самому себе. Рассказывал, что потом узнал — Алиса ненавидела эти гейские замашки, но… Кир приподнимался, брался за плечо Сережи и спрашивал — тогда почему? Почему, Сереж? Зачем? А ты зачем?.. Сережа укладывал его обратно. Лиловое солнце блестело, как человеческая почка. Кир облизывал губы. Алиса ненавидела то, что делала. Я же тогда умер, выговаривал Кир. Я разве обязан… он прерывался, задыхаясь. И успокоился только тогда, когда Сережа влил в него полстакана водки. Солнце начало проясняться, наливаться желтым. Кир хотел было спросить про рыжего кота, но уже не смог — снова уснул, на этот раз не так, как в квартире Алисы, а крепко, в черноту. Сережа задернул шторы, обернулся и еще раз посмотрел на спящего Кира. Ему не было ни страшно, ни грустно. Кир был рядом, а остальное — решаемо. Ночь принесла свои плоды. Отбросив эмоциональность, Сережа впервые трезво и спокойно обдумал создавшееся положение, не замалчивая ни единой проблемы. Он сделал вывод: нужно прекратить надоевшую неопределенность. Выбраться на свет и доказать Киру, что нет ни одного человека, которому Сережа не смог бы сказать в глаза, что любит — парня. Пусть за это придется драться, пусть это помешает исполнению целей, но пробиваться так пробиваться. Таким, какой есть, без тайничков и секретов. Нужно найти врача, который с определенностью скажет, что светит в плане здоровья. Нужно выволочь Кира отдохнуть и присмотреться к нему, найти его призвание. Нужно меньше болтать и больше делать. Нужно заканчивать с истериками и помириться с семьей. Нужно найти верные слова, чтобы объяснить Киру — тяжело не значит невозможно. Нужно стать спокойнее и не провоцировать его на скандалы и драки. Сережа курил в открытое окно и щурился на полуденное солнце. Курсед-Курсед, чем ты чувствуешь, какой частью себя ты терпишь боль? *** Все стало настолько отчетливым, будто мир протерли проспиртованной тряпочкой. Кир увидел вполне обычный вечер, стандартную синь. Мысли прояснились, нервы умерли. Остался холодный факт: доверенность. Сережа спал под боком. Кир повернулся и в последний раз посмотрел в ставшее любимым красивое лицо, протянул руку, но коснуться сомкнутых губ не решился. Просто лежал и смотрел, запоминая. Хотелось оставить его в памяти, как первое воспоминание, принесшее что-то, кроме боли. Пушистые спокойные ресницы, оливковую кожу, вечно растрепанные прядки волос… Запомнить намертво. Время отсчитывало последние капли. На окне стыл кактус. — Я… люблю, — беззвучно сказал Кир, собрался с силами и дотронулся до плеча Сережи. Тот, не открывая глаз, потянулся к нему и проснулся окончательно только наткнувшись на защитное сплетение рук. — Мне позвонили, — пробормотал он. — Номер впервые вижу… Сказали, где тебя можно найти. Странный тип какой-то… Приподнялся, встревоженный. — Кир… Не увидеть окровавленный лед в любимых глазах невозможно. Невозможно не предугадать нависшую угрозу. — Нет, — сказал Сережа, уже поняв, что произойдет дальше. — Не надо! Я… всю ночь думал… мы решим, Кир, справимся. — Ты решишь, ты справишься, — отрезал Кир, поднимаясь. — Я тебе говорил когда-нибудь, что люблю? — Нет, — покачал головой Сережа. Он чувствовал, что теплый летний вечер отравлен зарождающимся одиночеством. — Жаль. Иначе я сказал бы — забудь об этом. Из кармана джинсов Кир вынул телефон и открыв «избранное», протянул его Сереже . Сережа прищурился , наклонил его так что бы глаза привыкли к свету, чтобы разобрать содержание. С минуту силился разобрать текст, потом понял, поднял глаза. — И что? — И все. Кир отвернулся к окну. Юной летней ночи на этот раз нечего делать в затемненной комнате. Под пальцами щелкнула зажигалка, выбивая нежный огонек. За спиной Кира мертвая тишина пожирала пространство, все с трудом выстроенные мосты, все связи… И больно было так, что казалось — еще немного, и изо рта под страшным давлением этой боли хлынет кровь, польется на белый подоконник, потечет вниз, на городские улицы… Ты не представляешь, Сережа, что ты со мной сделал… *** — Что — все? — с неестественным спокойствием спросил Сережа, поднимаясь. Телефон он аккуратно положил на диван. Кир выждал несколько секунд — сердце гладким душным комом забило дыхание. — Иди домой, — сказал он. — К маме можешь пойти или к Алисе. Люди детям не игрушки. — Сумасшедший, — ответил Сережа. — Протрезвей. Кир замер. Ночь уже кружила перед ним образы: несчастного Сережу, с нелепыми оправданиями, со слезами, с уговорами… —Молодец, — выговорил он, сжимая зубы. — Не ожидал… А Сережа стоял позади, неловко вложив руки в карманы. Страх потерять Кира свел все его эмоции и мысли в единый монолит. Собранный, напряженный, в жесткой сцепке разума и чувств, он не собирался сдаваться. — Ты мне не нравишься. — Кир легко оттолкнулся от подоконника и развернулся, ища глазами глаза Сережу. — Не устраиваешь. Сережа должен был спросить: «в чем?». Обязан был спросить, пытаясь побыстрее нащупать компромисс. Он не спросил. Он следил за Киром странным взглядом. Так смотрит снайпер, вскидывая свою тяжелую «оптику». Мол, разделаемся и баюшки. Кир оставил незавоеванную высоту и обошел с другого фланга. — Ты же с ней давно договорился обо всем. Сережа должен был сказать: «это было давно и неправда». Он должен был начать оправдываться. — Да, — сказал Сережу. Ровным терпеливым тоном. — Хорошо было? Меня наебывать, хорошо было? — спросил Кир, останавливаясь. Еле выговорил. — А тебе разве бывало хуево, когда ты меня наебывал как идиота? Успокаивать меня… А потом сидеть в клубах. — Ты… — Кир не сдержал эмоций, первый дал слабину и подался вперед. Сережа приподнял руку и положил ладонь на плечо Кира. Так и застыли. Кир с ужасом думал: бред же… бред несу и слушаю… Забыть к черту, обнять, лечь спать — поздно уже. Провести ночь по-прежнему, с ним. Он будет смотреть сквозь опущенные ресницы сияюще-ласково. Отдастся. Как всегда — сентябрьской позолотой, без горечи. Утром, не открывая глаз, найти губами его губы. Ладонь — на затылок. И никакого больше кофе — никогда. Сережа поднял голову. — Успокоился? — спросил он. Слишком рано спросил. Еще бы минуту — и Кир бы не только увидел, но и понял, что ему это нужно, понял бы, что с этого и начинается настоящее врастание — с того, что просыпаешься рядом и счастлив… Но Сережа не хватило времени. Он снял руку Сережи со своего плеча и отступил. Сережа побледнел — ошибся. Снайперу давался один-единственный шанс… Нарастало. Тугое, страшное, как распухший ядерный взрыв. В эпицентре — Кир, сжигаемый собственной ненавистью, жертва — Сережа, вскинувший руки в попытке защитить свою жизнь от смертельной боли. Под двойным весом хрустнул и покосился маленький столик, лопнуло стекло. Мелкие колючие брызги исполосовали кожу влажным алым. — Не-на-ви-жу, — с облегчением сказал Кир. — Все забрал? Все, что мог? Сломал? Сережа рванулся из-под него. Затылок жгло стеклянным крошевом. — Я рассказывал! — повысил голос Кир, не отпуская его плеч. — Я все тебе рассказал, но это оставил себе! Должно было у меня быть хоть что-то свое? Своя память? Что ты делаешь с моим прошлым? Ты это на зло? К ней пополз, на зло мне сука?! — Что ты делаешь со мной? — разозлился , выгнулся, невероятным напряжением мышц отжал от себя Кира на вытянутых руках, подставил колено — отбросил его. Скатился с разбитого столика, тяжело дыша. Пощупал затылок — мягкое, развороченное, под пальцами хрустит впившееся в кожу стекло. Кир не дал опомниться. Подхватил под локоть, дернул вверх, поднимая. — Нет, блядь… ты у меня тут не распластаешься… Ты уйдешь. — Если я уйду, то уйду навсегда! — заорал Сережа. — Я предупреждал — воспринимай меня всерьез! Мудак, а… Иногда снайперы бьют прикладами по голове. Кир на секунду растерялся. За коротким «навсегда» почудилась вечность, громоздящаяся в аккуратные башенки из коробок. Коробочку на коробочку, коробочку на коробочку… Вот и вся жизнь. И нет никого, кого хотел бы увидеть, обернувшись. Сережа воспользовался передышкой, добрался до дивана. На него наползала странная шумящая зелень, от которой руками просто так не отмахнешься. — Кир, — устало сказал Сережа в эту жуткую шевелящуюся массу. — Я тебе больно сделал? Прости. Но изменить я ничего не могу. Кир вздрогнул. — Больно? Нет, ты с этим очень вовремя. За один день избавлюсь от накопившегося мусора. Сережа слушал, с трудом понимая, о чем идет речь. Мусора? — Надо же… — сказал Кир и даже улыбнулся. — Мне хотелось думать — она знает что это все помойная яма, город этот, клубы эти, люди там. А она спокойно дальше маринует идиотов на «лучшую жизнь». — Спасибо, — сказал Сережа. — Приятно слышать… — Значит, я свою жизнь похерил из-за дерьма. И не собираюсь этого повторять. И все же… Он повернулся, помедлил — страшно стало. За Сережу — у того посерела кожа, губы выцвели, расширенные зрачки уперлись в какую-то невидимую преграду. — И все же, — продолжил Кир. — Расскажи, что она сказала обо мне? Мне интересно сравнить с тем, что я себе представлял. Было дело — ты меня предупреждал, что я даже представить не могу сколько ты обо мне всего узнал. Сережа наклонил голову, прислушиваясь. Голос Кира доносился через помехи, сотканные из назойливого хора тоненьких голосов. — Чего молчишь? — с отвращением спросил Кир. — Рассказывай, блядь чертова. Подниматься было тяжело. Воздух загустел, и продираться пришлось через зеленую дрожащую массу. Но, оказавшись на ногах, Сережа смог увидеть и лицо Кира, и его беспощадные глаза. — Истеричка, — раздельно ответил Сережа. — Ревнивый как телка. Какой дурак решил, что у тебя нет эмоций? Ты же весь на виду… — Ты хотя бы ради приличия на вопросы отвечай, — сказал Кир. — Уложиться в схему? — осведомился Сережа и вдруг тяжело оперся рукой на стену. — Кир… посмотри, что у меня там, а… Он опустил голову. Темные волосы на затылке заварились в густую кровавую кашу, поблескивающую мелким стеклянным крошевом. — Иди промой, — сказал Кир, отводя глаза. — Я подожду. Он ждал Сережу, глотая почерневший в сумерках сигаретный дым. Пепел и искры сыпались на разбитое стекло. Как не прикинь: все выходило неубедительной чушью. Какая разница, кто кого и как обсуждал, и что из этого следует? Кир понял, что Сережа сбил его с толку, заставил отказаться от логики, но так и не ответил ни на один из вопросов. Курсед был и остается никем. — Н-нахуй… — длинно выдохнул Кир и поднял голову. В ванной все еще шумела вода, и больше — ни звука. Шум воды отдалялся, словно комната, в которой находился Кир, превратилась в льдину, все глубже и глубже вмерзающую в грязный берег, а река отдалялась, неся зеленоватые волны прочь. Кир поднялся, неверными укороченными шагами пересек комнату. Захрустело стекло. В прихожей на стене темнел прямоугольник — все, что осталось от зеркала. Куда оно делось? В ванной по кафелю стекали розовые быстрые капли. Сережа сидел на полу, вцепившись пальцами в бортик. По его лицу плыли желтые тени, ресницы слиплись. — Да что ты… — Кир не договорил, подхватил его. — Где-то был лед. — Наверное, в морозилке, — сказал Сережа , прижимаясь мокрым лицом к его футболке. — Прости, Кир. Я с ней это всё обсуждал потому, что тебя хотел понять … Проверял себя, что ли… Ты был слишком высокой планкой… Сразу не допрыгнешь. Думал — дотянусь новое что то узнаю … Дотянулся, а у тебя новая высота. Стараюсь тебя понять, но не сталкивался я раньше с людьми, которым постоянно больно. У меня даже вариантов нет — с какой стороны начать это распутывать. Утешать не умею, молчать глупо, сексом делу не поможешь… Только впитываю, как дурак. Как замороженный шарик. Черт те что в душе, а сказать не смог… Не умею. — Это хорошо, — ответил Кир, накидывая ему на голову белое маленькое полотенце. — Вытрись. Лед нашелся в морозилке. Сережа забрался на узкий диванчик в комнате с компьютером, приложил набитый холодом пакет к затылку и вздохнул с облегчением. Даже губы порозовели. Кир включил белый узорчатый светильник. По столу заерзали узкие тени. — Ты сам понял, — сказал Кир, скрываясь от Сережи за линией назойливого электрического света. — Понял, что бесполезно. Не умеешь — не берись. Не смог — не экспериментируй. Я тебя не люблю. Ты мне мешаешь. Раздражаешь. Лопнула связующая нить, кровь отказалась принимать чужую боль — принять такое Кир не смог. Отвел рукой лампу. — Хватит меня мучить, — сказал он. — Уходи. — Без меня тебе будет лучше? Обещаешь? — Да, — ответил Кир и наклонился к системнику. Нажал на кнопку включения, заглушая дыхание Сережи мерным гудением кулера. — Все, гуляй. Я с прошлых выходных новую игрушку так и не посмотрел. По плечу скользнуло теплым, уходящим. Погибающим весенним ветром. Кир дождался загрузки, подвел курсор: «Начать новую игру». Щелкнул. В прихожей зашелестела снимаемая с вешалки куртка. «Введите имя игрока». Cursed. «Пароль для входа в игру». Akumaqqq. Хлопнула входная дверь. Видимо, ее убило сквозняком — окна-то нараспашку. Монитор щелкнул, уводя изображение вниз, и после короткого промедления загрузки Кир увидел желтую пустыню, накрытую ровным голубым небом. Ни намека на тень, но вдали сероватые скалы. Пальцы сами собой соскользнули с мышки, и электронный солдат послушно вскинул винтовку, поменяв позу на гибкую, хищную. — К исполнению приказов готов! — Пошел на хуй, — сказал Кир и уронил голову на руки. Он плакал впервые не от боли, а от пустоты.