in nomine lapsus

      Мир для него — переплетение высохших красок. Вкрапления крови в них столь контрастны, что режет глаз.       Что есть добро? Что есть зло?       Из чего состоит золотая середина?       Извечные вопросы, проедающие мозг до последнего нейрона. Те, что не дают покоя и сгрызают попытки жить нормально, согласно общественным устоям, морали, принципам. Быть, как все, не подчиняться первобытному внутри себя и слушать глас рассудка. Следовать нравственному порядку, выбирать свет в глубокой тьме и не поддаваться дикому всплеску адреналина, подталкивающему к катастрофическим действиям.       Для него это сложно. Невыносимо трудно. Потворствовать, притворяться, быть другим, но правильным. Сердце этому противится моментально, выскрёбывая зачатки идеи на первой секунде.       Свет ламп моргает. Надоедливо скрипят двери в коридоре, звуки шагов медсестер сбивают с мыслей. Здесь так громко и неспокойно, что ему хочется выругаться. Вернуться снова к себе в комнату, в обитель спёртого мягкого пространства, где едва слышен звук собственного сердца. Там спокойно и безопасно. Никаких триггеров, кроме ночных кошмаров. С ними справляться легче, чем со звуками.       С какофонией уродливых и раздражающих звуков. — Не мог бы ты повторить то, что я сейчас сказала?       Её голос вливается мягко, почти не тревожа. Тонкие холёные пальцы крутят позолоченную брендовую ручку, листы в блокноте ещё не заполнены, — отчёт пустой. Тонкие губы измазаны ванильным блеском. Она повторяет свой вопрос снова, убирая рацию в карман белого халата. Бейдж на груди покачивается при каждом неловком движении. — Я вас не слушал, — честно признается он, не стремясь выглядеть виноватым. — Что ж… тогда начнем сначала, — Мисселина не показывает огорчения. Или хорошо его скрывает, улыбаясь так, что в рёбрах жжёт от показательного дружелюбия. — Пожалуйста, сосредоточься на мне и моих словах. Это важно. — Я постараюсь, — безрадостно обещает Мальбонте, шевельнув правым запястьем.       С него так и не сняли наручники. Металл царапает кожу, мешает почесать бровь. В голове начинает жужжать, словно в мозг поместили рой разъяренных пчел. Он не делает ничего, вынося шум с предельной беспристрастностью. — Я сразу же прекращаю общение с человеком, если начинаю представлять его смерть, — медленно диктует Мисселина, наклонившись к Мальбонте. — Убийство не делает меня всесильным. Конфликты решаются иным способом. — Я сразу же прекращаю общение с человеком, если начинаю представлять его смерть… — повторяет он, глядя на свои пальцы. — Очень хорошо, — она подбадривает, веселея с каждым мгновением. — Важно, чтобы ты запомнил это. — Постараюсь, — незаинтересованно внемлет он, потирая старое пятно на поверхности стола. — Я избегаю сомнительных компаний и алкоголя, — воодушевленно продолжает Селина, записывая результат в ежедневник, обёрнутый змеиной кожей. — Я стремлюсь контролировать свои негативные эмоции. Моя жестокость ничто иное, как ответ на раздражающие факторы и незавершенные гештальты. Я умею и могу справиться с ней.       Мальбонте не моргает, произнося всё за ней. Рой пчёл жужжит сильнее, зудя прямо под ухом. — Моя агрессия — защитная реакция. Защищая, мы необязательно нападаем и рвём на части.       Холодно и отстранённо. Заверения звучат, словно из-под толщи воды; безэмоционально, без должного трепета. — Я не перекладываю ответственность на других людей и исправляю ошибки сам. — Я смело признаю свою неправоту и соглашаюсь на компромиссы. Моя цель — лучший исход для всех. — Я альтруистичен в меру. Чувства других людей — не пустое мерцание. Мои чувства — вершина, с которой я не должен упасть.       Монотонно, выверенно, точно пересказ библейских заветов перед встречей с монахом. Он не морщится, не выказывает несогласия, подчиняясь силе женского голоса.       Мисселина пишет быстро, оставляя длинные пробелы и сокращая все слова. Даже не поправляет волосы, сосредоточившись на несвязных для него каракулях. В конце чернила оставляют размашистую и жирную точку.       Завершая его историю, списывая всё в архив и давая ему волю. Пуская на свежий воздух под блеклые лучи солнца.       Его рутина подошла к завершению. Одиннадцать лет заученных действий привели к этому. К откровенному разговору, ничуть не отличавшемуся от остальных. Мальбонте исправился. Так считает комиссия и специалисты, так им сказали последние терапии и тесты с вопросами.

Полностью исправлен, осознал и принял вину. Мысли чётко сформулированы, нет проблем в выражении своих желаний и чувств. Побуждения искренни, направлены на повышение собственного и чужого комфорта. Высокое аналитическое мышление, средний уровень эмпатии, способность раскаиваться и прощать. Эмоциональность оценивается ниже среднего, самооценка высокая, уровень самоконтроля превосходный. Тяжело взаимодействует в коллективной работе, предпочитает работать один, не искать связи и отношения.

      Его психологический портрет стоит повесить в золотую рамку. Так шутит заведующий психотерапевтическим отделением. Он хлопает Мальбонте по плечу при каждой встрече, интересуясь самочувствием и контактами со всеми врачами.       В самом начале Маль не скрывал презрения, обещая убить отмычкой или растворить тартрат калия сурьмы в его утреннем двойном эспрессо. Теперь же он ничего ему не говорит, изредка показывая кукольную улыбку. — Я рада, что мы пришли к этому, — Мисселина касается его руки так тепло, нежно, по-дружески, в голубых зеницах плещется гордость и облегчение. — Одиннадцать лет, Мальбонте… Мы шли с тобой рука об руку, исправляясь и становясь лучше. Вспомни, каким ты был в нашу первую встречу. Маленьким, испуганным мальчиком. И какой ты сейчас?       Она назовет его мужчиной. Осознанным, взрослым человеком, пересмотревшим свои принципы и мировоззрение. Маль знает это наизусть, готовясь услышать отрепетированные хвалебные речи.       Но она никогда не упомянет то, что видела. Не заговорит об этом вновь, описывая в красках нелицеприятное. То, что въелось в подкорку рассудка и осталось там навечно, как опухоль.       Психиатрическая больница строгого режима Бродмур предстала перед ним сонным царством. Тогда, будучи юношей, он не придал огромного значения своему приезду. И привели его в больницу прямо в той же домашней одежде. Он помнит те изорванные колени тряпичных штанов, пропахшую потом футболку и кровь, расстелившуюся ковром по всему коридору. Помнит тёмные обои, окропленные кровью, кусочками оторванной кожи и ошмётками мозгов. Бьющееся в предсмертных конвульсиях тело тоже запомнил, запечатав воспоминание на внутренней стороне век.       Запах размозженной плоти, хруст стекла под босыми ступнями. Покачивающаяся лампочка на тонком проводе, редкие посмертные сокращения мышц. Сухость во рту, исцарапанное криком горло, лёгкие, забитые мокротой.       Мисселина стала первой, кто увидел его в тот день. Светя фонариком, вглядываясь в юношескую фигуру, обмазанную кровью. Офицеры позади неё держали оружие наготове, в воздухе повисло трещание электрошокера. — Меня зовут Мисселина, — она отважно, хоть и с долей страха, протянула ему ладонь, невзирая на зажатый топор в его кулаке. — Меня позвали твои соседи. Попросили убедиться, что ты не ранен.       Она не смотрела на труп. Делала вид, что не замечает его, держа зрительный контакт с Мальбонте и только. Её уста выдавали осторожную полуулыбку, во взгляде читалось столь неуместное понимание всей ситуации. — Как твоё имя? — присев на корточки, прямо посреди багровой лужи, она прикоснулась к холодным дрожащим пальцам. — Как считаешь, мы сможем поговорить один на один и придумать способ, как помочь тебе избежать наказания? — Я его заслуживаю, — уронив топор, заявил Мальбонте.       Брызги задели её лицо. Не моргая и не пытаясь стереть с щёк капли, Мисселина встала, поправляя сумку на плече. — Ты так думаешь? Я считаю, что везде можно найти смягчающие обстоятельства, которые изменят ситуацию. И в твоем случае это не исключение. — Я убил человека, — как бы подтверждая нелепость её убеждений, проговорил Мальбонте. — Меня посадят в тюрьму. — Никто из нас не может утверждать этого. Позволь помочь тебе. Я тебе не враг. Я не на стороне государства.       В чём-то она не врала. Опустошенный до краёв, Мальбонте равнодушно пошел за ней, не отреагировав на всколыхнувшихся офицеров. Руки ему сковали незамедлительно, а вот зачитывать права не стали, избегая даже смотреть в его сторону. Погрузили в машину, приставив несколько военных и двинулись в путь, прямиком в Бродмур, не тратя зря времени на участок и разговор с детективами. Им стало всё ясно с первых секунд.       Всю дорогу Мисселина что-то записывала карандашом, едва удерживаясь на кочках и ямах. Попыталась завести разговор, но он упорно молчал, прокручивая случившееся в голове.       В том, что он убил своего брата не было ничьей вины. Даже его. Так считал Маль во все последующие ночи, слыша в памяти истошные крики и чувствуя фантомные хлопки по груди. Сошлись обстоятельства, звёзды, чувства. И его желание, затмившее собой каждую частичку разума. — Мы проделали долгий путь, — Мисселина встает первая, веля охране войти в комнату. — И мы добились результатов.       Одиннадцать лет разнообразных таблеток, галлюцинаций и однотипных дотошных речей. То, чем гордится, не совпадает с его картиной прожитого.       С ним не церемонятся по сей день. Резко поднимают, отцепляя наручники от стола. Отдают маленькие ключи доктору, дожидаясь у двери. И миг этот похож на сумасшествие, разбитое по частицам. Кровь в жилах ускоряется, её приток чувствуется всем сердцем.       Мальбонте сглатывает. Следит за тем, как Селина без колебаний и беспокойства расстёгивает наручники, позволяя им упасть на пол. Запястья обдает жаром. Пальцы самовольно дергаются, точно от боли. Мир вокруг не меняется, но отныне Мальбонте не в заложниках.       И солнце будет светить ему одинаково, как и всем. — Поздравляю, Бонт, — видно, что сдерживается. Что хочет обнять, растрогаться, однако, сохраняет дистанцию. — Сегодня ты переродился. Сегодня твоя жизнь началась заново.