Сумирэ

Туда, где болью полынь взойдёт

В тихой колыбели моей памяти,

По тропам давним былых дорог.

В разные стороны ты да я,

А между нами любовь

И Ма Земля, моя Земля.

🎧 «МА» DRUMMATIX ©

      В тот далёкий ушедший день, истёртый временем, когда старшая сестра ожидала прихода младшей, несущей в своих руках терновый венец с нежными, белыми бугенвиллиями, а южные ветра развевали пепел и дым, смешивали аромат цветов со смертью, один израненный рыцарь молил, чтобы стервятники, что в предвкушении реяли над полем после битвы, не выклевали его наполненные зеленью глаза — не забрали его жизнь. Небо предпочло гордо сиять, но младшая дочерь Земли — Весна — ощутила трепет сердца хрупкого смертного творения, сорвала с венца белоснежный цветок и послала свой воздушный поцелуй. Вальсируя, послание богини опустилась на покорёженные мечами врагов латы…       «Вейся высоко вверх — живи», — простую истину донёс цветок.

«Цвети», — ласково прошептал среброкрылый ангел, касаясь вечнозелёных стеблей спустя столетия.

***

      Ненависть ещё нужно заслужить, но как же было сложно не презирать пляшущие чёрные фигуры на светлом полотне. Чума, к удивлению, не пожелала зреть горящую спичку на своём балу, и та сгорала в пустой, тёмной комнате, выход окон которой предоставлял полный вид сцены театра теней — пляски жнецов. Фрагменты звуков смеха, настоящего празднования, заставляло пружину внутри Вайолет сжиматься. Она практически не моргала, но пальцы рук постоянно терзали заусеницы, не давая незначительным повреждениям кожи тут же затянуться. Никто не обучал Вайолет важности красоты кистей у аристократки, ведь у неё были механические руки. К счастью, девушка не знала, что госпожа Тиффани надолго уснула, и даже если случилось бы чудо и она смогла оказаться дома под опекой этой прекрасной женщины, давшей ей материнскую любовь, непризнанную в особняке Эвергарденов встретила бы лишь пыль — Патрик не захотел оставаться в месте, где всё напоминало ему о жене. Так прошла практически вся ночь, но Вайолет ни разу не присела, запомнив каждый миг этой ночи, потешающейся над хрупкими душами. Однако тут же резко отреагировала на скрип двери. Чума, кажется, была довольна, полна новых безумных идей и пьяна — вином ли или всё же от переизбытка выпитого отчаянья?       — Ты пропустила мой бал, — запричитала она, зажигая в комнате одним щелчком пальцев все лампы.       Вайолет невольно зажмурилась, привыкшая к темноте. В руках Чумы был какой-то свёрток.       — А ведь куклы должны плясать!       Эвергарден не сказала ни слова, не шелохнулась, чтобы хотя бы демонстративно звякнуть цепями, сковывающие не только руки, но и ноги.       — Ты ведь куколка? Как тебя там величали в мире смертных? Автозаписывающей куклой? Ты писала письма, идущие от сердца, игнорируя истинные слова. Ты просто подменяла правду на ложь, а люди восхищённо глотали эти короткие медовые истории, приписывая к ним себя, даже веря в это. Поэтому они ничтожества. Ты ведь была лишь посланницей брехливого плута, мастерски манипулирующего чувствами. Никакой сердечности там не было, тем более от той, что не знала значения слова «любовь». Послушно функционирующая куколка… А я не думала, что так вкусна будет твоя горечь. Ну-ну, не сверкай столь жестоко своими льдистыми глазёнками, ведь выколю, а ты же хочешь посмотреть на свой ещё дышащий изумруд? Успеешь ещё пообщаться с моим братом, не стремись так сильно захватить его внимание. Твою ненависть он почувствует на расстоянии, в какой угол бы ты не забилась. Видишь, как я добра, предупреждаю об опасности, — Чума до крови впилась когтями в подбородок девушки, пробующей избавиться от хватки мотанием головы из стороны в сторону. — Из твоих воспоминаний я отметила, что ты дорожила одной вещью — милая вещица. Куколке она очень шла, а я не жадная к тем, кто порадовал меня лакомым десертом.       После этих слов она развернула свёрток, бросая на кровать наряд, столь знакомый Вайолет в прошлой жизни. На раскрытой ладони Чумы осталась изумрудная брошь, точь-в-точь похожая на ту, что покоилась многие годы на груди Эвергарден.       — Как? — невольно сорвалось с губ девушки, приоткрывшей губы. Не привыкшая к небесной магии, она даже не подумала, что это может быть фальшивка, а не оригинал. Глупая душа захотела тут же коснуться броши, чтобы утонуть в вере в силу оберега.       Губы Чумы удовлетворённо самодовольно изогнулись.       — Это же Небеса. Здесь же возможно всё? — коварно спросила Чума, полностью уводя мысли Вайолет от сомнений.       — Я не знаю…       — Ха-ха. Жалкие Непризнанные. И всё же… маленькая куколка избежала сегодня стать чьей-то вещью. Везучая, — она погладила девушку по щеке. — Как всё удобно вышло, а ведь для тебя это было бы привычным делом. Может быть, даже влюбилась бы в своего господина или госпожу, хотя времени у вас теперь мало, пташки. Стой прямо! — вдруг шикнула Всадница, меняя эмоцию раздражения на спокойную и одухотворённую маску. Чума ловко закрепила брошь на блузке девушки. — Вот. Поблагодаришь?       Вайолет продолжала молчать.       — Дрянь! — Чума всё же не выдержала, наотмашь ударила девушку, располосовав когтями ей щеку. Вскрика не последовало, а раны тотчас начали затягиваться. — Чтобы завтра была готова, впрочем, если желаешь упокоиться побыстрей, избирая путь слабаков, то останавливать не буду. Тут довольно много сладеньких, но трусливых. Лайден из-за тебя не сильно-то пострадал в прошлый раз, а твой майор умудрился подпортить рабочий инвентарь. Как не странно, я слегка даже понимаю твоё восхищение им. Твой шелкопряд смог обезглавить двух куриц, но это не отменяет его ничтожности — червяк, которого всё равно раздавят, а если и переродится, то всё равно останется мёртвым мотыльком. Так что завтра все бессмертные займутся миром смертных. Основательно. Как понимаешь, ты пропустишь последние вздохи ненаглядного… но тебе решать, — зевнула Чума, прикрыв кокетливо пальчиками губы и слизнув с когтей капли крови, после чего без прощания хлопнула дверью.

***

      Мисселина всё никак не могла заставить себя начать зачитывать новые постулаты, придуманные Всадницей. Руки её нервно теребили бумагу и дрожали.       — Все рождённые на Земле, но вознёсшиеся в границе Небес и Земли, выбравшие путь Света или Тьмы, лишаются всех заслуг и должностей. Не имеет никакого значения наличия у них крыльев рядовых ангелов и демонов, архангелов или же архидемонов, и, наконец, серафимов и владык ада. В любом случае их крылья немедленно следует обрубить и делать это до тех пор, пока до жалких смертных, отпивших из вашего источника бессмертия, не дойдёт, где их место — у Ваших ног. Отныне и до скончания веков мы всех их зовём Непризнанными, а они обязаны стать безликими марионетками в руках совершенных созданий, подвергшихся угнетению Шепфа. Однако, кто пойдёт против воли Всадников в лучшем случае познает на себе весь наш гнев и опустится до уровня Непризнанных, в худшем — смерть. Вы — безупречные создания! Вестники нашей воли! А они ваши мечи, которые вы можете сломать и выбросить в любой миг. Гордитесь же тем, что исполняете нашу волю.       Слушая дрожащий голос Мисселины, Чума не сводила довольных глаз с Вайолет, словно говорила ей этим:       «Видишь, я учла всё. Почему же тебе не полюбить меня? Ты ведь даже была верна тому, кто отдал тебя на растерзание новому господину».       Но когда Мессилина запнулась, остановилась, собираясь с новыми силами, Всадница нахмурилась, вскочила и, вырвав лист бумаги у ангела из рук, смяла и выбросила. Сложив руки за спиной, Чума, гордо выпрямившись, стала ходить между рядами лекторского зала, не забывая покачивать бедрами, как на подиуме.       — В вашем мире самым сильным был Шепфа. Шепфамалума он замуровал в темнице, так тому и быть, плевать на него.       Вайолет обратила внимание, как по залу прошёлся шепоток. Почти все недоумевали, о чём только что бросила фразу Всадница. Всё, кроме Вики Уокер, холодно скосившей глаза на Чуму. Но захватчица столь пренебрежительно и быстро сказала о наличии какого-то брата создателя, что бессмертные сочли вскоре, что ослышались. Тем временем Чума продолжала:       — Вы не подозревали в своём маленьком мире, что существуют иные измерения, где живут более сильные существа, — казалось, от гордыни Всадница сейчас взорвётся. — Ваш мир мы можем раздавить всего одним касанием… и мы сделаем это, если так будет суждено. Настанет Страшный Суд, и вы всё предстанете пред ним. Никто не будет забыт. Будет решено, кто достоин продолжить род, а кто нет. Но если… если проказа поразила всех, то мы сожжем ваш мир дотла, а я… — тут она стала произносить слова с наслаждением, — я станцую на ваших костях в сарафане из пожирающего пламени.       «Тогда, чтобы проказа не проросла, мы не должны подчиняться. Выполнять эти постулаты, унижая Непризнанных и считая себя выше, ведь мы тогда сами заразимся!» — один из рождённых Небесами ангел, еле подавлял себя, чтобы не высказаться вслух. И слова уже почти срывались с губ, но в зале зарыдал ребёнок — Кира, что тоже по непонятным причинам стала любимой игрушкой первой Всадницы. Бессмертный, быть может, заметил бы колкий взгляд Чумы, если бы не отвлёкся на девочку, быть может, тогда бы он вовремя усмирил своё сердце…       Кира сидела за первой партой, смахивая слёзы с лица. Чума в ярости ударила по столу.       — Да почему ты чувствуешь только страх? Я не для него тебя готовлю!       «Тогда почему ты убила Энди? Он был весь выкован из бесстрашия», — с ненавистью подумала Вики.       — Простите, госпожа, — ребёнок испугано забормотал, не зная, куда сбежать и куда спрятаться от страшной женщины.       — До чего противная девчонка. — Чума села рядом на скамью, поманив пальцем дитя. — Давай, ко мне.       Не видя никакого выхода, Кира приблизилась, а Всадница, как в прошлый раз в холле, усадила ту себе на колени, грубо качая в руках, поглаживая по волосам.       — Ну, теперь не боишься?       Кира в этом не была уверена, но покачала головой. Чума поджала губы.       — Так на чём мы остановилась? Ах да, вспомнила. Я буду танцевать! Для этого вы должны будете начать активно распространять смертельную болезнь на Земле. Инструкции я уже передала Фенцио. Ваш учитель и проводник подробнее разъяснит рабочие моменты…       Словно ожидая этих слов, в лекторский зал вошёл упомянутый ангел, спокойно и уверенно чеканя шаг, не оглядываясь ни на кого из «учеников».       «Мерзость», — Вики скривилась.       Тот встал, смотря поверх голов ангелов и демонов. Начал говорить без всякого сострадания, подробно объясняя, что требуется на этот раз. Чем отличается новая болезнь в отличие от предыдущей, убивающей мгновенно. Говорил о необходимости сеять панику, не позволять людям спохватиться и оказывать помощь, лишать возможности обращения к врачам, чтобы пандемию уже ничего не остановило.       — Вопросы? — невинный вопрос…       И тот самый ангел, что думал о проказе, которая точно поразит их всех, если они бездумно закроют свои сердца и станут просто вестниками, поднялся.       Чума цокнула языком. Щелчок. Тело без головы, заливая всё кругом, повалилось на стол.       — Вопросов нет, — с повелительными нотками сказала Чума, скидывая с рук Киру, что, на удивление, больше не рыдала, будто помнила слова, что ей не следует больше бояться. Или просто оцепенела? — Переходите к распределению. Вы же, Непризнанные, помните о первом постулате! Я ещё могу смягчить ваши приговоры до прихода своих братьев, если ответственно подойдёте к работе. Если порадуете меня, как должно. Продолжайте, — кивнула она Фенцио, что скучающе продолжил распределять на пары бессмертных. Когда же очередь дошла до Вайолет, она покачала головой.       — Она пойдёт одна.       — Если как в прошлый раз, ничего не изменится. Я найду выход, — выпалила Эвергарден, что на неё удивленно оглянулись остальные. Они, казалось, сдались. — Лучше казните сразу, как того ангела.       — А ты не сняла брошь… — словно не слыша, Чума коснулась изумруда, поправляя галстук. — Прелестная куколка. Не беспокойся. Как в прошлый раз не будет.       — Фенцио.       — Да, госпожа. Всё рассчитано точно по минутам. Ошибки не будет.       — Вот и славно… Скиньте её в портал, — приказала она Мальбонте с Дино. И если первого Вайолет успела ударить и повалить на пол, то второй с тёмно-бордовыми крыльями подавил её борьбу на корню, опутав тёмными нитями. Дежавю — во второй раз её толкнули в портал, и она не могла замедлить падения этими никчёмными крыльями…       — Леди Лилиан? — вопрос достиг ушей Вайолет в первую очередь, прежде чем начало проясняться зрение после вспышки света. Она сжимала крепко-накрепко чью-то ладонь… чью-то…

***

      Он смотрел на неё не менее поражённо, чем она. Рукопожатие затягивалось, что-то упало на пол — папка с какими-то бумагами. Первой очнулась от ужаса Вайолет, желая убежать от мыслей, что Чума выиграла. Эвергарден лишили шанса уйти, как-то избежать встречи с Гилбертом. Она стояла напротив него и могла смотреть ему прямо в лицо, которое так изменилось. Вайолет попробовала выдернуть руку из его ладони, зная, что заразила его. Искра надежды, что если успеть отстраниться, проклятие Чумы в меньшей степени поразит любимого человека. Но он держал крепко, всё ещё поражённо взирая на неё. Он что-то хотел сказать, но каждый раз, когда его губы приоткрывались, он сглатывал и оставался молчалив. Вместо слов он взял её за вторую руку, от чего Вайолет чуть не застонала и всё же вскрикнула, дёрнувшись:       — Нет, не надо!       Гилберт будто не думал, что его самый «прекрасный кошмар» может говорить, и вздрогнул, отпустив, но тут же неловко улыбнулся. В изумрудном глазе тотчас появилась влага.       — Они настоящие… — шепнул он. — Прости… что не уберёг их.       — Майор? — Вайолет оставалась в замешательстве.       «Разве он видит меня?..»       А он продолжал говорить:       — Первый раз такой детальный сон. Яркий… Ты всегда ускользаешь во мгле, когда я хочу рассмотреть тебя ближе… — он шагнул к ней навстречу, переведя взгляд за её спину и вновь на неё. — Но как я смею представлять тебя с таким крылом? Я так уродлив в своих тайных желаниях.       — Майор… — Вайолет встрепенулась, отклонившись, не давая ему прикоснуться. — Это не сон! Не прикасайтесь ко мне. Я гибельная.       — Конечно, ты моя погибель, — Гилберт ласково улыбнулся, соглашаясь, а Эвергарден, по правде, не могла отвести взгляда от этой лучезарной росписи счастья на уставшем лице. Сильная магия притяжения разоружала её. Появились мысли, что нет необходимости отнимать у него грёзы.       — Нет, послушайте, Майор. Всё по-настоящему! И если вы меня видите… — тут её голос стал тонким, как струна, намеренная порваться. Чтобы удержать закипающие слёзы тотчас, она призвала всю силу воли. — Я буду честна, вы заразились от моего касания. Вам необходимо немедленно обратиться за помощью, пока не поздно.       — Заразился? А… — он опять кивнул. — Да, понимаю. Я продолжаю терзать себя за тех людей. Только это слабо походило на болезнь. Хорошо, что мальчик выжил…       «Как до него достучаться, если он тут же истолковывает это иначе? Конечно, как он может поверить, что я здесь?» — но Вайолет не собиралась сдаваться, только начав.       — Я могу позвать других, тогда вы убедитесь, что это не сон. Вас могут счесть сумасшедшим. Однако… так я стану виновна в гибели этих людей. Мне не всё равно, Майор, но я это сделаю, чтобы образумить Вас. Не заставляйте меня, хоть я всегда буду в ваших руках… — порывистая речь прервалась, как только его ладонь легла на её уста. Невесомо. И, кажется, от результата сам Гилберт оцепенел, затрепетав от ощущения реальной мягкости её губ. Разве подобное допустимо с эфирными творениями сознания?       Целиком и полностью Вайолет отдалась эмоциям. В конце концов, она была человеком — семенем в пустыне, ожидающим проливных ливней, любви игривой воды, что опоит её и возродит. Тогда она зацветёт, даже если после спаситель запамятует о цветке, уносясь с ветрами далеко-далеко.       — Мне не нужно оружие. Пожалуйста, хоть в этом сновидении не говори, что ты ждёшь опять от меня приказов, — спустя пары чарующих мгновений созерцания друг друга, Гилберт пояснил, почему пресёк попытку Вайолет вспомнить былое. Он не отнимал руки, продолжая расточать ласку и смахивая росу с разрумянившегося милого лица своей фиалки — вечерней сумирэ.       — Почему… почему, Майор… вы не слушаете меня? — всхлипывая, Вайолет разрывалась от двойственности чувств. Она понимала, что, быть может, чем больше он находится рядом, тем меньше у него времени, но ведь она так боялась узнать причину своей «ненужности» в прошлом.       Она писала бессчётное количество писем, не зная адреса… Ради него она научилась писать механическими руками, перечитала уйму романтических книг, будто пособия по тактики ведения боя, чтобы достичь самого важного знания… Изведать лично, что означали оброненные прощальные слова. Но всё это было не то! Ей нужен был человек.       Он.       — Я слушаю, Вайолет, и так много тебе хотел бы рассказать. Только во сне об этом и говорить, а должен был тебе. Настоящей, а не фрагменту моей памяти.       — Майор… — в который раз начала Вайолет, но обоих прервал звонок. Трель так неожиданно вмешалась в их разговор, идущий по кругу, что оба в испуге повернулись к источнику звука. Наконец Гилберт нехотя приблизился к столу, снимая трубку. Он не понимал, зачем его разум создаёт препятствия, и, заподозрив неладное, с тревожно бьющимся сердцем обернулся, думая, что мираж исчезнет. Однако Вайолет стояла на месте, опустив голову.       — Алло! Алло, Гилберт, — на том конце провода собеседник не дождался, когда я его поприветствуют и начал разговор сам.       — Лаурис… — непонимание Бугенвиллии росло. Он узнал голос Шварцмана, который вот уже неделю прикрывал всё тылы, чтобы «тронувшегося умом» полковника не отдали под трибунал за свершённый самосуд на улицах Лайдена.       — А кто ж ещё! Ты там что, перепил? При всём уважении к Джулии, Гилберт…       — Шмарцман, я не пил и не пью. В который раз я скажу, что был в состоянии оценивать ситуацию хладнокровно. — И это было правдой, только из-за звонка Бугенвиллия начал холодеть и замечать, что эйфория стала улетучиваться, а вот головная боль и пока лёгкое головокружение нарастать. Всё это никак не могло с ним случиться во сне.       — Да, к слову об этом… Ты везунчик, хотя не совсем уверен, что это везение. Если тебе что-то и привиделось тогда, то это не объясняет схожих случаев в остальных городах, а ещё военная полиция доложила о смертях во многих деревнях. Хуже того криминалисты, что прикасались к трупам, и патологоанатомы, что выясняли причину смерти… скончались. Твой рапорт повторно прочли, но теперь лично хотят услышать всё в подробностях. Выходит, ты единственный говорящий свидетель. Впрочем, Лилиан должна была тебе вкратце об этом сообщить. Я ей передал пару документов. Ознакомься и подготовься к тяжёлому разговору. Генерал-майор не будет терпеть небылиц. Решается твоя карьера. Уже не расстреляют в буквальном смысле, но и по головке гладить не будут. Собрание будет во второй половине дня, так что у тебя не так уж много времени. Встретимся там.       — Сделаю, — коротко ответил Гилберт, вешая трубку. Так он и стоял несколько минут, обдумывая разговор, сопоставляя события. Вот он видел действительно сотрудницу Шварцмана, протянул ей руку для рукопожатия, а после вспышка света ослепила его…       Как быстро его мозг успокоил себя, едва только увидев несбыточное. На этот раз Гилберт посмотрел на неё иначе, до боли сжимая крышку стола. Мираж от этого не исчез. Всё те же странные крылья за спиной, заплаканное лицо, большие бездонные голубые глаза. Тогда он посмотрел на настенное зеркало. Там не было Вайолет — Лилиан, что вошла в это помещение, всё это время была здесь. Отражение разительно отличалось от девушки, которую он любил. Леди Лилиан прошла войну, заслужив своё место в роли связистки и шпионки. Всё это отпечаталось на ней ничем не хуже, чем на солдатах в окопах. Женщина лет тридцати пяти выглядела старше своих лет: тёмно-русая, с проседью, с потухшим взглядом и строгой тонкой линией губ, спина её излишне выпрямлена, напряженные плечи… Хотя последнее, скорее всего из-за Вайолет.       Отведя взгляд от зеркала, Гилберт не знал с чего начать. Неужели его одиночество и боль по утрате довели его до таких реалистичных галлюцинаций, и он действительно опасен? Может, те люди не были виновны, а всего лишь жертвы его видений, может, его мозг всё переписал поверх из-за увиденной страшной смерти больной женщины? Усугубилось убийством старика в соседнем доме, суицидом девушки или наездом на неё машиниста, что уже умирал из-за токсина, распыленного в трамвае кем-то и убившего всех внутри… Если так, то нет недуга более жуткого, чем разрушение своего рассудка. Поэтому Гилберт подобрал с пола рассыпавшиеся листы бумаги — уж это должно как-то залатать дыры в искажённой реальности, да и не может же Лилиан долго стоять и игнорировать его отвратительное поведение.       Гилберт так и не начал вчитываться в текст.       «К чёрту всё! Даже если я на самом деле сошёл с ума — это же Вайолет. Тогда это лучшая галлюцинация из всех, что меня окончательно приговорит к смерти, но я хочу быть убит ею! Да, к чёрту всё! И если подумать логически, за недопустимое прикосновение Лилиан определённо должна была хотя бы отвесить мне пощёчину за распущенные руки. Тогда…» — он сделал глубокий вдох, как перед погружением в воду, папка с какой-то «важной» информацией полетела в небытие — всего лишь на стол, после чего Гилберт отчаянно спросил:       — Вайолет, это… в самом деле ты?.. — и сколько надежды в этом вопросе было, точно у ребёнка, что ждал долгожданный и обещанный от родителей подарок.       Они вместе не зря считались со стороны окружения родственными душами. Вайолет почувствовала, что на этот раз вопрос задан именно ей, а не какому-то миражу.       — Да, Майор. Это я… — и град слёз опять-таки снёс плотину, чтобы залить итак уже пострадавшие от прилива берега. Зеркальное отражение Лилиан тоже исказилось гримасой боли.       — Но как же так…       — У нас есть души. Я могу это подтвердить, Майор.       «Я вижу её душу?» — и его собственная внутри трепыхалась, как пришпиленная булавкой бабочка.       — Как это работает?       — Как я поняла, нас посылают в тела погибших людей…       — Но разве эта женщина, в которой ты сейчас, была мертва?       — Тогда… я не знаю… Я ещё много чего не знаю о том мире, Майор. Я хотела бы обучиться, понять, но… там всё изменилось. Их захватили. Тех, кто защищал наш мир, или… не защищал. Не уверена. Эти люди… ничем не лучше, а порой и хуже нас. Так мне показалось, а я могу ошибаться.       «Точно не галлюцинация, — почему-то это стало успокаивать. — Никогда не был созидательной персоной, чтобы так лихо декорации для театра и сам спектакль творить по ходу сюжета».       — Кажется, я стала одной из них по неясным причинам отбора. Души должны попадать или в Рай, или в Ад. Ещё есть Небытие… Для тех, кто уходит действительно навсегда, без возврата. Может, я опять ошибаюсь в своих трактовках. Я же попала в мир стражей. Полагаю, что это четвёртое измерение, которое мы не видим. Наверное… После смерти я ожила там — на краю пропасти. Чей-то голос приказал мне прыгать и… я прыгнула. Но я не подчинялась ему, я просто хотела обратно. Думала, внизу Земля, Вы, а после… выросли эти крылья за спиной. С ними невозможно летать… Но это всё не важно, Майор. Давайте вернёмся к тому, что я говорила Вам. Я коснулась Вас… Не понимаю — как. Мне нет прощения. Хоть я и увидела Вас, когда Вы пожимали мне руку, я… я…       — Успокойся, Вайолет, — Гилберт очутился рядом с ней и тут же заключил в объятия. Как и тогда — при их самой первой встрече — она обмякла и задрожала, не сопротивляясь: в прошлом из-за нового приятного открытия непредвиденной поддержки, а сейчас сгорая от слабости и жажды быть одной-единственной, которую он навеки будет лелеять всю свою жизнь.       Жизнь.       — Майор! Не обнимайте меня, я ведь несу смерть. Меня прокляла Всадница Апокалипсиса — Чума.       — Конец Света? — удивился Гилберт, но уже не до такой степени, как из-за основного потрясения, что стояло перед ним. Подумаешь, гибель всего сущего, когда рядом с тобой стоит весь смысл — твоей жизни. — Что ж, пусть… жизнь так пуста без тебя, Вайолет. А смерть теперь и вовсе не страшит, если ты говоришь о существовании в ином месте. Я смогу увидеть тебя, — шептал он, сжимая девушку ещё крепче.       И Вайолет так хотелось этого. Действительно перестать быть одинокой, но в её голове зазвучал омерзительный смех. Даже если они встретятся, то что будет там — с ним? Ведь Всадница лично пожелает изувечить его душу на её глазах. Да и будет ли воссоединение, если после того, как Зло поразило Небо, никто больше не возносился. Вайолет была последней Непризнанной.       — Майор, нет. Вы должны бороться. Я думала, что потеряю Вас, как только поняла, что сжимаю вашу ладонь. Однако меня, похоже, сделали таким же носителем болезни, как и остальных. Судя по тому, какие инструкции давали вестникам смерти, эта инфекция развивается в течении суток, чтобы успеть передаться от человека к человеку. Сейчас я вспоминаю, что звучала фраза о препятствии людям вовремя скоординировать маршрут действий в случае угрозы эпидемии. Значит, если успеть, может быть шанс на исцеление. Как вы себя чувствуете, Майор?       — Счастливым, — честно ответил Гилберт, нехотя разжимая объятия, после чего, почувствовав укол вины, признался о головной боли и лёгком головокружении. — Слегка не хватает воздуха, от этого раскалывается голова. Пожалуй, всё. Это моё частое состояние в этом душном кабинете, — хмыкнул он.       — Тогда нужно спешить. Вам необходимо обратиться к медикам. Сейчас же. Не думайте обо мне.       — И я приду с ним с головной болью? Да, это определённо их взволнует… — иронично протянул Гилберт, но, спохватившись, добавил: — Извини меня, Вайолет.       — Кто знает, что будет через час.       — Пожалуй, — согласился Бугенвиллея, задумавшись. — После полудня я должен был бы лично отчитаться пред генерал-майором в присутствии других полковников. Я ведь заражу их всех… Мне нельзя там появляться, но никакой рациональной причины отказаться придумать не могу, да и не в том положении. Да… — вздохнул он, запрокинув голову к потолку. — Придётся распрощаться с этим местом. Хотя, если ты говоришь, что я располагаю временем где-то около суток, то трупу это должно быть безразлично. Погоны вряд ли срывать будут.       «А с чёрным юмором у тебя ещё хуже, чем у меня, дружище, — собственные мысли приняли образ Ходжинса, чтобы отвесить ему подзатыльника. — Не при девушке же! Идиот».       — Значит, другие атакуют сегодня? — риторически уточнил Гилберт, но Вайолет тут же ответила:       — Да.       Гилберт кивнул.       — Ясно. Прежде чем мы уйдем отсюда, я сделаю один звонок нашему общему знакомому. Знаешь, Ходжинс многое сделал тогда, чтобы спасти тебя, а уж говорить о том, что он сделал после войны в отличие от меня… — Гилберт отвёл взгляд, стыдясь.       «Что, страшно? Так меньше суток осталось, чтобы объясниться. Ну и подыхай, трусливая собака», — на этот раз звучание мыслей переняли только интонации его собственного голоса.       — У меня ничего не получилось бы без него. Как думаешь, Фортуна ещё раз вступится за своего любимчика, или с Небесами ей не тягаться?       — Директор Ходжинс? Но что Вы задумали, Майор?       — Да ничего особенного. Всего лишь тешу себя надеждой, что этот чертяка сможет свернуть горы во имя моей просьбы. Я плохой друг… Сейчас я хотел бы признаться ему, сколь сильно им дорожу. Жизнь без тебя стала пустой, Вайолет, но только благодаря ему опустошенный сосуд не разбился. Позволишь?       — Конечно, я бы и сама… — она так и не закончила, так как горло перехватило от новой сильной эмоции.       Гилберт снял трубку, набирая станцию. Подождав, когда его соединят с руководителем почты «С.Н.».       — Алло.       — Кого я слышу! — на том конце провода жизнерадостно затрещал человек, не дожидаясь приветствия. — Как хорошо, что ты позвонил. Мы ещё не обсудили с тобой тот твой мистический случай. Во всех газетах об этом, а ты не отвечал! Ты бездушный, Гилберт. Я же «старый» человек, сердце у меня слабое. Знаешь, что значит инфаркт?       — Ходжинс… остановись.       — А ещё, представляешь? Бугенвиллии зацвели! А ведь ещё всего апрель. Я всегда знал, что моё призвание ухаживать за цветами. Я, знаешь, обиделся на тебя после того, как ты меня пчелой обозвал. Теперь же гордо заявляю, что из меня вышел отличный садовод. Зацвела даже та, что в моём кабинете. Беленькая. А Бенедикт же регулярно в неё чай горячий подливал, считал видимо, будто я не видел. Ревнивый юноша, с другой стороны ему видимо обидно было, что кактусу я уделяю меньшее внимание.       — Угомонись!!!       От этого возгласа подпрыгнула даже Вайолет, а в трубке обиженно замолкли.       — Слушай внимательно. Да, мы с тобой не поговорили об этом, потому что, во-первых, ты бы точно рванул по адресу, чтобы хотя бы потрепать мне нервы. Что ты как раз таки сделал, отправившись в старую гостиницу, где я жил. Именно поэтому я изолировался в другом месте, а ещё потому, что была вероятность заражения чем-то смертельно опасным. Я снял частным дом за городом, потому что руководство посчитало мои опасения, мягко говоря, глупыми и расточительными, а отец выжившего мальчишки и слушать ничего не желал о карантине. Теперь, пожалуй, они посчитали иначе, когда патологоанатомы скоропостижно скончались. К счастью, с мальчишкой всё хорошо. Так что это не просто мистика и страшилка на первой газетной странице, понял? Всё серьезно, Ходжинс. Я не могу назвать тебе источника, но сегодня начнётся новая волна нападения.       — Какого ещё нападения? — собеседник опешил, но в отличие от других людей не думал, что Бугенвиллея сошёл с ума, просто в пьяном бреду или, напротив, страдает из-за нехватки горячительного уже многие дни. Ходжинс слишком хорошо знал Гилберта, чтобы верить в незыблемость принципов своего неуловимого и обычно молчаливого друга.       — Самого настоящего. Против нас применяется биологическое оружие. Так как у меня связаны руки, я не могу лично предупредить медицинских работников об угрозе. Я мог бы позвонить в министерство здравоохранения, но тогда те в ответ подадут запрос нашему — для уточнения. Так они выйдут на меня, признают полоумным, вызовут бригаду, а дальше ты сам понимаешь… И всё будет просто потерей времени, а больницы надо предупредить. Если мы потеряем медиков, сдержать эпидемию станет ещё сложнее. Мы будем тогда просто выживать.       Несмотря на всю говорливость, Ходжинс долго молчал, переваривая слова Гилберта. Наконец он почти деликатно спросил:       — И что может сделать маленький человек почтовой компании?       — Тоже самое, что однажды сотворил этот маленький человек, приобретя государственную недвижимость меньше, чем за час.       — Я тебе не Бог, чтобы щелкнуть пальцами и…       — Постарайся, у тебя же наверняка везде свои люди, в частности женского пола, сердцеед.       — Да как ты смеешь! Вот встретимся, я тебя всё же пристрелю, — горячо заверили Бугенвиллею.       — Буду рад. Только…       — Что только? Ты доводишь до белого каления меня, Гилберт.       — Мне правда жаль, Ходжинс. Сделаешь?       — Что мне попытаться передать? Я, конечно, подыму всех своих сотрудников, что итак работают в поте лица, но мне нужна конкретика, что за атака такая?       — Точного описания нет, но люди определённо точно заразятся. Инфекция передаётся как при тесном контакте, так и, скорее всего, от больного по воздуху. Жертвы выбираются без особого умысла. Попросту рулетка. На улице, так что пусть твои люди ни с кем не контактируют.       — Весьма информативно.       — Можешь для убеждения добавить от себя «сказки», а нет, так у тебя же целый штаб автозаписывающих кукол. Пусть напишут письма, а твои почтальоны доставят их. Это не только Лайдена касается. Всего Лайденшатфлиха.       «И мира? Конец Света же».       — И если ты ошибся, моей компании точно настанет конец… — зловеще закончил Ходжинс.       — Вряд ли… — Гилберт посмотрел на Вайолет.       — Потом-то хоть ты расскажешь, в какое дерьмо ты на самом деле вляпался?       — Разумеется, — солгал Гилберт.       — О-хох! Узнаю пренебрежительный тон аристократа. Отчего-то я тебе не верю. Не знаешь, почему?       — Откуда же мне знать, что творится в твоей голове. Ходжинс…       — Да?       — Я рад, что ты мой друг. Спасибо, что тогда выбил из меня гордыню.       — Это когда? А… понял. Подлый удар…       — Прощай, — и Гилберт повесил трубку, не дав человеку на той стороне опомниться, чтобы переспросить, не ошибся ли в выборе слова Бугенвиллея.       — Он будет переживать, — отозвалась Вайолет.       — На то и бесчестный расчёт, но таким способом я могу считать, что позвонил всем. Даже своей семье — он и Дитфрида на дне моря найдёт, — виновато оправдался Гилберт. — Теперь мы можем идти, надеюсь, нас никто не будет останавливать.       С этими словами он накинул на себя мундир и, пропустив вперёд Вайолет, вышел из кабинета следом. Они шли по коридорам быстро, здороваясь с остальными молчаливыми кивками. Гилберт зачаровано наблюдал, как ювелирно маневрировала Эвергарден, никого не задев даже крылом. Впрочем, люди об этом даже не догадывались. Когда они оба выбрались на улицу, то синхронно облегчённо выдохнули. Бугенвиллея усадил Вайолет в свою машину и завёл мотор. Наконец они покинули территорию — милости Фортуны хватило и на них.       Улицы Лайдена сменялись друг за другом. Периодически Вайолет робко оглядывалась на молчаливого Гилберта, а он на неё.       — Вайолет, — в кои-то веки он собрался с духом, — ты наверняка хочешь знать, почему я оставил тебя после войны.       — Я размышляла об этом, — кивнула она. — Я не виню Вас, — добавила она, не лукавя.       — В том и проблема… должна. Я, наверное, никогда не пойму, почему ты так простосердечна. Я спрашивал тебя в прошлом, когда ты стояла как божество в лунном свете, о ненависти. Что ты должна была меня презирать, а ты не понимала, что я подразумевал под этим. Да и само то место, куда я тебя привёл. Мы посеяли тогда смерть. Только я убеждал себя, что уменьшу твой грех, если буду думать в том ключе, что меч не виноват, куда его направляют. Но оправдывало ли это меня? Нисколько.       — Не вы меня такой сделали. Я не помню своего прошлого, — нахмурилась Вайолет то ли от его слов, то ли от того, что увидела за пределами салона машины — вестников, что касались людей, не задерживаясь рядом с заражёнными. Об этом она Гилберту не сказала, а он, похоже, не видел остальных, как её.       — И это тоже меня разрушало. Я стал эти твоим прошлым и настоящим. Но во мне ещё были какие-то надежды остаться рядом с тобой после войны. Я зацепился за тот разговор с Ходжинсом, из-за которого мы впервые поссорились. Ты впервые проявила настоящие эмоции обиды, а я как придурок закричал на тебя от отчаяния, что ты меня не понимаешь. Однако тебя успокоили всего-то пары слов обещания, что всё будет как прежде… Ты мой инструмент… приказы, приказы, приказы… А я хотел, чтобы ты хоть на миг поняла, что ты имеешь право быть свободной, и что мечта Ходжинса прекрасна. Она о мире, в котором ты должна была быть с самого начала. Но я ещё хотел быть с тобой, пока нам не пришлось стать сигнальной ракетой для всех врагов и союзников… После битвы я очнулся рядом с тобой Вайолет. Клаудия был рядом. Друзья познаются в беде, однозначно. Сколько он так не проспал ночей? Он не говорил, только я знаю — много. А после я увидел тебя… Израненную, перебинтованную и… с этими боевыми протезами. Что ещё ты должна была отдать за меня, если бы я остался? — его голос взвился, дыхание участилось. — Но это было трусостью, Вайолет. Я не хочу оправдываться. Я заслужил наказания за это. Пусть я и следил за тобой всё это время, попросил помощи у Эвергарденов, вычеркнул тебя их списка армии… Это всё ничтожное оправдание. Тебе было больно и одиноко. Разве я заплатил тебе за твои руки?       — Они на месте, Майор.       — Майор… — вдруг горько усмехнулся Гилберт. — А ещё моим постыдным желанием всегда было, чтобы ты прекратила меня так называть. Услышать от тебя хоть раз… мой Гилберт… Я жалок, да?       — Ма… — Вайолет смолкла, не совсем понимая, что не так.       Вновь молчание, они выехали из Лайдена.       — Майор, — она всё же вновь его так назвала, про себя же Гилберт подумал, что это его карма — всегда быть в глазах рядовой Фиалки командиром. Особые отношения, навязанные Войной, заклеймили её уста. Сколько раз он не говорил бы «ты», он останется господином на «Вы». — Почему мы выехали за город, разве Вы не направитесь в больницу?       — Ты же понимаешь, что после всего, что я узнал, я не считаю теперь свою смертную жизнь хоть какой-то ценностью. Меня лишают покоя мысли, что кто-то использует тебя в своих целях. Тебя вновь сделали оружием. А я не позволю! Хватит. Разве это справедливо, что ты на Земле и Небесах чей-то инструмент? И что я могу как человек? Я даже звания вот-вот лишусь. Особенно после того, что я сейчас делаю. Мне плевать, даже если вызов придётся давать Всаднику Апокалипсиса, или кто ещё там придёт. Я не боюсь.       — А зря! Вам не место там! Так полное бесправие, не знаешь, в какой момент перестанешь существовать, — Вайолет осеклась, ругая себя, что перегнула палку в убеждениях и приоткрыла занавесу реальной обстановки, в которой находится там. — И разве вы забыли? Я же говорила, что люди больше не появляются там!       — Уже потому, как ты начинаешь спорить со мной, я понимаю, что самое место, — повысил голос Гилберт. Они оба перестали замечать, что гармония между ними нарушилась, откуда-то дав волю злости. — Я уж как-нибудь прорвусь, — не совсем убеждённо заверил Бугенвиллея, крепче сжав руль. На эмоциях ли его бросило то в жар, то в холод, появилась испарина лбу. Это не укрылось от Вайолет.       — Разворачивайтесь.       — Нет, — он покачал головой.       — Гилберт! — это было так неожиданно, что поражённый полковник нажал на педаль тормоза.       — … повтори, — сам удивляясь своей непомерной наглости, Бугенвиллея воззрился на неё.       — Гилберт… — Вайолет смутилась, вслушиваясь в звучание имени, а после, набравшись смелости, совершенно иной по силе в сравнении с бесстрашием на поле боя, схватила Гилберта за воротник и притянула к себе. Изумрудный глаз настолько распахнулся в изумлении, что чуть не лишил всякой воли девушку. — Поворачивай, — выдохнула она ему в лицо и отпустила, после чего тут же с ужасом вжалась в сидение и смиренно положила руки на колени.       Не менее присмиревший и поражённый Гилберт завёл мотор.       — Хорошо…       Однако без происшествий доехать им так и не удалось. Болезнь, что до сих пор притворялась спящей и ждала, когда сеять хаос, начала разгораться от искры до пожара. Единственный глаз хотел закрыться, отдалённая головная боль превратилась в распирающую, мешая Гилберту по-настоящему перематывать и перематывать недавнее воспоминание во всех деталях, горло засаднило и, самое неприятное, появился насморк — пришлось воспользоваться платком.       «Херувим с красным носом — мечта всех дев», — и лезли же глупые мысли в больную голову.       — Всё нормально, — поспешил сразу убедить Вайолет Гилберт. — По ощущениям ничем не отличается от простуды, а ты же помнишь, как я всегда быстро их переносил. Ты вот дольше всегда болела. Зато теперь меня не выгонят, говоря, что я симулянт, — Бугенвиллеи хотелось шутить, так как отнять у него радость от того, что его всё же назвали по имени, болезни всё равно не удавалось, но телу в какой-то миг стало всё равно на повышенную выработку эндорфинов.       — Поспешите… — прошептала Вайолет, предчувствуя, что всё же Чума одарила её иной хворью по сравнению с другими вестниками. Всё же было так наивно полагать, что Всаднице будет интересно, как она провела целые сутки с человеком, которого любила. Хватит и пары часов…       И он спешил, старался, насколько позволяла машина и улицы Лайдена.       — Что-то не так… — внезапно Гилберт остановился. И, прежде чем он ответил какова причина остановки, словно впал в ступор.       — Гилберт?! — Вайолет опять прибегла к самому волшебному слову, что помогло ей подчинить своего майора. Она тронула его за рукав, а он успел повернуть к ней голову, на чём успех сражения его тела с симптомами закончился. В салон машины свет проникал не столь сильно, чтобы зрачок сузился до такой степени, но зелень невидящего её глаза в упор испугала Эвергарден. Она окликнула его повторно. С каждым разом всё больше и больше повышая голос. Уже почти до крика, трясла, касалась лица — всё тщетно. Он не моргал и, кажется, почти не дышал. Кожные покровы его горели жаром, почти опалив её ладони. — Гилберт, Гилберт… — она уже почти рыдала, кричала, но кто-то постучал в окно машины.       Вайолет обернулась, увидев незнакомого мужчину, а Гилберт и на это никак не среагировал.       — Я могу чем-то помочь? — человек смотрел участливо.       — Да-да… — Вайолет открыла дверь, выскакивая наружу и, обогнув машину, открыла дверцу с водительской стороны. Внезапный помощник последовал за ней. Знал бы он, что своим добрым поступком подпишет себе приговор? Но Вайолет договорилась с собой, что попросит прощение у него после того, как тот поможет вытащить Гилберта. А ещё позже она подумает о том, как незнакомец странно был похож на самого майора: чёрные волосы, характерный оттенок глаз и что-то непередаваемое, то, что делало весь род Бугенвиллий породистыми дворянами, то, что даже зверёныш почувствовал на расстоянии, выбирая Дитфрида Бугенвиллею своим вожаком.       Когда они оба вытащили переставшего реагировать на внешнюю среду больного, Вайолет увидела перемену в изумрудном зеркале — зрачок расширился, на краткий миг Гилберт обмяк в руках незнакомца, теряя окончательно сознание. Человек ретиво бросился к ближайшей скамье, укладывая ношу на бок, после чего рявкнул Вайолет:       — Придержи ему голову, всего удержать не смогу.       Прежде чем Вайолет успела переспросить зачем, начались судороги. Она впервые увидела это, и этот опыт ей не понравился. Будь кто другой на месте Гилберта, ей было бы всё равно. Хладнокровно она наблюдала за смертями, но здесь… Бугенвиллею бросало на скамье из стороны в сторону, если бы она не сделала того, о чем скомандовал незнакомец, Гилберт разбил бы себе голову. Сколько это длилось для самой Вайолет? Не смогла бы сказать точно и она. Вечность. На что ученые удовлетворительно подтвердили бы теорию, что время относительно для каждого.       Наконец сокращения стали менее интенсивны. Гилберт успокоился, лишь слегка подрагивая. В сознание он не пришёл.       — Всё, теперь оклемается, — бодро сказал незнакомец, улыбаясь Вайолет.       — Спасибо…       — Но за руль ему после этого нельзя. Приступ произошёл из-за высокой температуры. Видел пару раз такое… Ему бы в больницу.       — Туда мы и направлялись, но… Я не умею водить, — всхлипнула Вайолет.       — Ну-ну, расслабьтесь, — похлопал по спине девушку мужчина. — Больница-то рядом. Могу заменить вашего знакомого.       — Буду весьма благодарна, — искренно поблагодарила Эвергарден, но с болью в сердце.       — Тогда поспешим!       «И откуда он взялся? Вот кто больше подходит на роль ангела, а не те, кто сейчас наряду с демонами разносят смерть, — подумала Вайолет. — Небеса совершенно несправедливы. Теперь этот человек умрет из-за своей отзывчивости».       Они занесли Гилберта обратно. Вайолет разместилась на заднем сиденье, укладывая голову пока ещё пребывающего без сознания Бугенвиллии себе на колени. Черная повязка слетела ещё в ходе судорог, но только теперь Эвергареден заметила пропажу. Если бы он не спал, то она не позволила бы себе коснуться его лица и нежно провести по шрамам. Начав, она уже не смогла остановиться.       — Жених или муж? — незнакомец вновь беспородно дал о себе знать — в полной тишине доехать до больницы ей не посчастливилось.       И по тому, как испуганно встрепенулась Вайолет, отдернув руку, мужчина хмыкнул.       — Значит пока просто возлюбленный. Повезло ему! Вы само очарование. Ничего, ещё сыграете свадьбу.       Вайолет закусила щеку, а тёмная часть души шевельнулась и иронично оставила постскриптум:       «Но видит он не тебя, а другую женщину».       — Спасибо.       — Не за что, красавица. Как зовут? А то не дело.       — Вайолет.       — Рэтшэд.       — Очень приятно.       — И мне…       Больше они не говорили. Гилберт так и не очнулся вплоть до того времени, как его поместили в палату, экстренно начав лечение. Сотрудники больницы встретили их в защитных костюмах. Маленький человек — Клаудия Ходжинс — успел навести паники, а поистине первого опасного пациента встретили во всём вооружении, на которое были способны в этом времени, а медицина в Лайденшатфлихе шла семимильными шагами. Даже армия не могла похвастаться подобными успехами в создании оружия, значительно уступая своему сопернику, мешающему успешно умертвлять людей. Так же под карантин поместили Рэтшэда с Вайолет. Новый знакомый почему-то не сопротивлялся, таинственно подмигнув Эвергарден.       Только вот на следующий день, когда Гилберт очнулся, и болезнь его явно пошла стремительно на спад… В палатах не досчитались Рэтшэда, что просто исчез, а леди Лилиан, бездыханную, нашли в постели. Но медикам некогда было уже заниматься поисками исчезнувшего, или же сокрушаться из-за внезапной смерти с виду вполне здоровой женщины. Поток больных начался ещё с ночи…