Сумирэ

Я научусь видеть… я увижу тебя за пределами страха и агонии.

Воин любви… и мира, начни же дышать!

🎧 «Eye of the Storm» Felicia Farerre

      С незапамятных времён люди придумывали различные мифы из-за пришествия комет. Чаще всего их обвиняли в плохих знамениях. В маленьком поселении, в которое забрёл нынче странник, чаще засыпающий под открытым небом, чем в тёплой постели, и вовсе был объявлен траур на целую ночь, пока комета неслась по Млечному пути. Люди почему-то считали, что каждое небесное тело — это божественные правители недостижимых миров. Сияние их столь невероятно, что густая тьма, в которой утопают все неведомые империи, лишь только сильнее раздувает лучезарное пламя. Властителем своей земли жители почитали Солнце, смотреть на которое воспрещалось, если только грешник не желал навеки лишиться зрения. Сейчас люди, стоя на коленях, молились и проливали слёзы из-за полёта кометы, так как считали, что во Вселенной погиб великий звездный правитель, вероломно обезглавленный кем-то ещё более могущественным. Эта была одна из причин, по которой люди не жалели своих ног, отдавая почести чужому императору, дабы не прогневить и своего творца. В случае лицемерного преклонения без веры считалось, что грешника постигнет кара небес, или, как такой молитвы попросту окажется недостаточно, чтобы замолить грехи человечества. Действительно, разве мог шёпот маленькой деревни перекрыть гомон всей планеты?       И они молились неустанно, словно безумцы…       Именно таким застал поселение странник, собирающий все легенды мира, чтобы сохранить их в великой библиотеке Юстиции. Звали его Леоном Стефанотисом. Всего пару лет назад он был библиофилом, который не только любил читать, но и находил спокойствие в переписывании текстов древних книг. В то время он ненавидел женщин и презирал авантюристов, жаждущих лишь приключений и не думающих о тех, кого они оставляют позади. Сейчас он и сам рисковал жизнью, а его сердце всё ещё болезненно реагировало на любые воспоминания о его личной златовласой императрице. Ныне, стоя на коленях вместе со звездными мечтателями и запрокинув голову, он размышлял о комете Иссари. Будь всё иначе, Вайолет получила бы его письмо с подробной инструкцией, как не пропустить полёт гостьи в Лайдене. Они разделили бы это небо на двоих… И пусть она отвергла его слова, чистосердечно признавшись, что покинет его в любую минуту из-за дорого ей человека, он будто прозрел тогда. Его укоренившаяся ещё в детстве ненависть сошла на нет, и Леон простил мать, заразившись любовью. Говорят, эту болезнь возможно излечить, хоть лекарства от неё не существует. Она проходит сама, оставляя на сердце шрамы, но у Леона они до сих пор ныли. Девушки, которой он так хотел написать письмо, больше не существовало…       Он прочёл о гибели автозаписывающей куклы из газеты на следующий день после помпезных заголовков о первом межконтинентальном поезде Фэм Фаталь. Из пассажиров погибла одна лишь Вайолет Эвергарден… Леон закричал, вопрошая: «Почему именно она?!» Неужели он был таким недостойным человеком, что все, кого он смог полюбить, бросали его? Отец, мать… и вот теперь Вайолет покинули Леона, оставшись лишь воспоминанием.       В чистом деревенском небе алая комета была хорошо видна, но в городах из-за уличного освещения и дыма от фабрик, люди вряд ли смогут оценить всю её красоту, а кто-то даже не заподозрит о её существовании. Леон и сам рисковал оказаться среди не ведающих, однако поиск книг привёл его сюда. Он понимал, что вряд ли эти люди отдадут ему свою реликвию, поэтому прибыл в час полета кометы, о которой узнал от других ученых Юстиции. В отличие от жителей деревни, он не верил в миф про императоров, ведь тогда выходило, что комета практически погасшее солнце. Как человек науки, Леон знал все гипотезы о строении небесного тела, однако принимал и красоту легенды, и веру этой маленькой земли.       Но ни он, ни жители не предполагали, чьим знаменем стала эта хвостатая звездная гостья и какую незримую человеческому глазу армию за собой ведёт.

***

      Наконец в Галерее не осталось никого, кроме двух человек: самого желанного гостя и неудачливой хозяйки.       — Маленькая героиня, о чём же ты думала? — Артемизия смущенно покусывала губу, сдерживаясь, чтобы не ерзать на месте от сквозящей заботы в голосе мужчины, что сейчас сосредоточенно перебинтовывал ей стопу. Дитфрид хотел сделать это сразу же, но так, чтобы не скомпрометировать её в глазах общества. Поэтому он просто заставил её подождать, пока разберётся со всеми проблемами: ответит на вопросы военной полиции, отпустит своих парней и выпроводит гостей, часть из которых уже отошла от страха и была полна сил во имя сплетен.       — Я не нарочно. Это всё та девушка, притворившаяся юношей… Но так действительно было быстрей! Что, если бы я не успела, а тебя застрелили? Никогда бы не подумала, что ты можешь быть настолько неблагоразумным! Как можно было так рисковать? Подумаешь, капитан! Один в поле не воин, как и в море. Я слышала последние обрывки фраз… Этот страшный человек точно выстрелил бы.       — Приятно, что моя жизнь кому-то нужна.       — Говоришь так, будто о тебе некому беспокоиться.       — В основном так и есть — моя душа никому не сдалась, — буркнул Дитфрид, туго завязав бинт на узел, от чего Артемизия ойкнула.       — Хочешь сказать, что я так плохо тебя знаю? — она потянула его за косу, заставив его нахмуриться.       — Будь моя воля, ты бы не знала, кем я работаю. Гадала бы тогда по моим картинам…       — О, мужчина-загадка! Вот так из-за вас женщины ведьмами и становятся. Иначе в гадании успеха не достичь, — хихикнула Артемизия и порывисто поцеловала Дитфрида, что не подозревал о таком вероломстве с тыла, в макушку. — Спасибо за заботу, Дит. Твоя душа прекрасна, вот бы её украсть… — мечтательно произнесла Артемизия, но тут же снова ойкнула. На этот раз не от боли, а от смущения. Она испугалась, что ненароком сказала лишнего из-за желания проявить ласку к другу, а ведь он, похоже, многое скрывал от неё. Она всегда считала его сдержанным, грубоватым в общении, но в ярости она увидела его впервые. Чуть сердце в пятки не ушло, видя его борьбу с грабителями, а слова, которые он говорил им, сколько в них было правды? Он и его команда в самом деле столь кровожадны?       От её поцелуя Дитфрид сконфузился, ощутив прилив крови к ушам. Чтобы взять себя в руки, он расслабил напряженные плечи, прислушиваясь к новым ощущениям внутри себя. Так называл его лишь брат, а теперь он допустил к себе слишком близко женщину. Точнее не сейчас, а ещё тогда, когда она с впервые осторожностью присела рядом. Пела ему дифирамбы, что она так не может — людей рисовать. Ах, какие у него кисти рук изящные — так бы и смотрела, как он наносит мазок за мазком. Хотя какое изящество может быть у рук моряка? Это было чистое женское коварство! Неужели он раньше с ним не сталкивался? И не брал только потому, что было легкодоступно? Сами ведь виноваты. Однако она стала особенной. Из-за того, что тоже была художницей? Из-за моря, которое она рисовала так, будто родилась не на земле? И ни разу не побывав на борту… Как такое было возможно? Она русалка, позабывшая откуда родом? Легче поверить в сказку, чем в собственную любовь. Сирены ведь коварны. Стоит услышать их песнь — и всё, пропал! Остаётся лишь идти ко дну и кормить рыб. Так что же его покорило? Сама Артемизия или её любовь к искусству? Смог ли он влюбиться в неё, будь она простой нищенкой без капли таланта? Что же теперь сказать, чтобы запретить ей вести себя так фривольно, ведь он не хотел терять её — дружбы. С матерью и с сёстрами у него продолжалась затяжная холодная война. Не было ни одной женщины, кроме Артемизии, с кем он мог бы хоть немного быть самим собой. И опять всё рушится? Он так долго размышлял, что ответить на её действия, что она опередила его:       — У тебя кровь опять пошла…       И в самом деле, Дитфрид поднёс ладонь к лицу, потёр нос, и обнаружил кровь.       — Чтоб тому гадёнышу… стерве… — Дитфрид вовремя прикусил язык, замолкая.       — Т-ш-ш… Я вытру, позволишь? — это был риторический вопрос, потому что, не дожидаясь ответа, она коснулась его лица ладонями, разбивая своим серо-голубым пламенем зеркальный малахит напротив. Глаза Артемизии не имели никакого сходства с ненавистными льдистыми аквамаринами зверя по имени Вайолет Эвергарден. И всё же… они убивали. Его очаровал лик женщины. Бесполезно себе врать. Он любил её, поэтому и сбежал. Ему ни в коем случае нельзя было любить ещё кого-то, ведь всё, чем он дорожил — изнашивалось и ломалось. Вот что было на той картине, которую никто не понимал, кроме её создателя.       Серебристая гладь замерцала, вышла из берегов и рассыпалась жемчужинами на ресницах. Шелковый платок пропитался кровью. Её губы дрогнули. Лучше бы она не говорила!       — Я люблю тебя. Я хочу быть твоей…       Так он вовсе забудет, как говорить.       «Беги, беги, беги!» — панически советовал разум.       «Неужели так плохо быть любимым? Да отдай же ей свою никчёмную душу!» — сердце отбивало бешеный ритм, сражаясь с мыслями.       — Так будь. Выходи за меня.       Она выронила платок из рук, хоть кровотечение ещё не прекратилось полностью.       — Дитфрид? — Артемизия замотала головой, разрывая его решившееся на отвагу сердце в клочья.       — Да что не так?! — ему было так больно, что слезы рвались на свободу из глаз. Он никогда такого себе не позволял, так почему сейчас размяк?       — Дитфрид… Я просто не та. Жена нужна для продолжения рода, а я ведь… бесплодна. Тот мужчина, которому ты чуть не прострелил… Джо Рике. Я жила в работном доме и…       — Я помню. Ты рассказала об этом после нашей совместной ночи. Тебе не нужно оправдываться за эту мразь! — Дитфрид нахмурился и на его лице отразилась крайняя решительность. — Мне плевать, будет ли у меня потомок. И почему ты так уверена, что причина бесплодия в тебе? Не во всём виноваты женщины.       — Женщины на борту не к добру… — попыталась отшутиться Артемизия.       — Однако ты мечтала попасть ко мне на корабль.       — Я же не всерьез…       — Артемизия…       — Да?       — Я повторю…       — Да, — она мимолётно поцеловала его разбитые губы. — Да… — ещё раз повторила Артемизия, целуя прикрытые глаза. — Да…       Дитфрид больше не сдерживался, избавившись от всех панических мыслей, и жадно впился в её губы, словно ненасытный флюгельский принц. Поцелуй был одновременно и сладкий и соленный из-за крови — так слова скрепились неопровержимым обетом быть друг для друга заступниками и любить до скончания времен. Подсматривать за влюбленными в такой момент — тяжкий грех. Так считал Энди, завязав разговор с Лорой, что счастливо улыбалась и наблюдала за парой.       Мистические гости покинули галерею, а поцелуи всё продолжались, пока в Артемизию не вселился бес.       — Ну всё, хватит. А то после будешь говорить, что я вампирша, укусившая тебя и сделавшая своим слугой. Ложись. Голову на колени.       — А я всегда подозревал, что с тобой что-то не так… Эй! Не надо за косу, ведешь себя как девчонка!       — Ох, мальчишка всё же разозлился, — посмеиваясь ответила Артемизия, уложив непокорную голову и прикусив губу от того, что испытала приятный дискомфорт — ей стало щекотно. Даже сквозь юбку её словно покалывали множество наэлектризованных иголок. Собрав всю волю в кулак, она под пристальным взглядом Бугенвиллеи, занялась его лицом.       — Вот так, и держи крепко, пока не остановится.       Дитфрид мирно наблюдал за ней.Почему он раньше не замечал, как она наряжается при встречах с ним? Он хоть раз видел её не в зелёном? Какой очевидный намёк для идиота. А синяя брошь, буквально вшитая в платье на груди. Это из-за его ленты в косе? Он же художник, должен был понять символизм! Нужно было изменить угол обзора столь фривольным образом, чтобы ему открылась истина.       — Я тебя тоже выпачкал. Возьми, — он протянул ей собственный платок, до этого ещё не тронутый хозяином.       — О… Тогда можешь мне мой не возвращать. Я сохраню твой, а ты уж не выбрасывай мой.       — Как романтично, — с некоторой долей иронии ухмыльнулся Дит. — Что ж, раз обмен платками состоялся… Отныне я, Дитфрид Бугенвиллея, беру тебя, Артемизия Мэлоун, в жены…       — Ой, да перестань! — рассмеялась она, легонько щёлкнув его по лбу.       — Ты разбиваешь мне сердце. Все женщины меркантильны! Сначала обручальное кольцо с бриллиантом, потом брошь из чистого золота подавай… платком тут вовсе не откупишься!       Второй щелчок оказался более болезненным.       — Заслужил, наверное…       Как он занёс её на второй этаж и Артемизия указала ему на свою комнату, Дитфрид помнил смутно. Как ни он, ни она не подумали о семье, у которой арендовалась галерея. Бугенвиллея с удивлением вспоминал, как у него хватило сил только уложить её в постель, но всё же оказаться рядом и не отпускать до глубокой ночи.       — Я ведь даже толком не ухаживал за тобой… Ты достойна была лучшего, чем позволять ненадежному моряку…       — Спи давай! — шикнула повелительно Артемизия, усиливая объятия. Будто теперь мстила за его сдержанность, но Дитфриду явно не спалось. Поглаживая спину любимой, он посмотрел в окно, будто хотел сверить время по звёздному циферблату, а после лукаво шепнуть ей на ухо, что у них столько возможностей до утра, что он передумал.       — Артемизия.       — М-м-м? — сонно проворчала она.       — Открой глаза. Кажется, я знаю, что подарить тебе вместо платка, обручального кольца или броши.       — Какой ещё такой броши?       — Да так… прихоть брата. Забудь.       — Нет уж, теперь расскажешь, — и повелительные нотки никуда не делись, но Дитфрид лишь улыбнулся.       — Непослушная, открывай глаза. Я дарю тебе комету.       — Шутник, и как ты это сделаешь?.. — и она посмотрела в окно, на вытянутую руку, ладонь и… алую комету, что, кажется, в самом деле была захвачена в плен землянина. — Как же это… Никто не говорил… Разве можно было пропустить такую новость?! Даже телескопа не требуется! Давай выйдем на улицу!       — А как же сон? — засмеялся Бугенвиллея. — И твоя стопа. Нет, не стоит.       — Так на ручках же!       — Женщина! А вы совесть имеете?       — Мужчина, вы только заметили её отсутствие?       — И когда же я пропустил начало песни… Пощади, сирена!       — Ну уж нет! Ты мой, капитан, — за угрозой последовал поцелуй, ещё и ещё.       А комета продолжала свой полёт, зная, сколь болезненным будет пробуждение, ведь за подобный звёздный подарок с глупцов больший спрос. Тут где приобретёшь, там же и потеряешь.

🎧 «Сирена» исполнительница Артемизия

***

      — Значит, такие как мы, тоже могут смертельно устать, — Энди тяжело дышал, безнадёжно глядя на вереницу машин возле госпиталя, раскинутые на улице палатки и людей, пытающихся пробиться через ограждение.       — Смертельно это вряд ли, — не менее усталым голосом заметила Лора. Глаза её налились кровью, но не от недосыпа и безумной ночи, когда они мотивировали медиков на очередной подвиг, а потому, что информация о новом дне болезненно заняла нишу памяти как в её голове, так и в новобранце.       — Будет ещё хуже, — растеряно прошептал Энди. — Да что мы вообще можем сделать!       — Не сдаваться! — прикрикнула на него Лора. — Не сдаваться… — намного тише повторила она, схватившись за ветвь растущей рядом со стеной бугенвиллеи.       Словно свежий ветер подул в тот же миг на среброкрылую девушку. Она вздрогнула от наполнившей её энергии.       — А я думала, что это всё байки Рэтшэда… Его надежда на чудо.       — Ты об этом растении?       — О нём, — Лора пошла вдоль стены, словно что-то услышала, вдруг вскинула голову вверх.       На втором этаже было распахнуто окно. Вскоре послышался писк. Крупная чёрная крыса запрыгнула на наружный подоконник и заметалась, не зная, как спрыгнуть вниз. Она чувствовала, что нечто витает в воздухе, травит её, но не понимала что. Наконец она заметила ползущую по стене лозу с белыми цветами. Посчитав это спасением от неведомого, крыса разбежалась и прыгнула на ветвь. В этот же миг её лапы обожгло пламенем, что перекинулось на лощеную шёрстку. Когда её тельце упало на землю, от неё ничего осталось, кроме скелета, тут же рассыпавшегося от удара пеплом. Лоза почернела в месте соприкосновения с чумной крысой, обугленные цветы с листьями полетели вслед сожжённой заживо.       — Как велика вера человеческая, не правда ли? — Энди и Лора тут же развернулись, готовые к нападению, но обнаружили рядом своего непосредственного руководителя. Мужчина средних лет с проседью в исиння-чёрных волосах, спрятав руки в карманы, мечтательно запрокинул голову к небу. — Я стал демоном, когда отбросил всё мирское после своей смерти. Что является ложью. Я не отпустил свою смертную жизнь, помнил обо всем и желал возмездия. Думал, в такой ипостаси смогу нанести больше вреда врагам моей земли. И применял силу без зазрения совести… А на родине, где меня давным-давно не стало, мне зачем-то возвели памятники, посадив рядом с ними вечно сражающиеся за жизнь цветы. Они ведь хрупкие, словно бумага, но имеют шипы. Мягкие иглы, которые никого не ранят, служат только для закрепления лоз. Люди окрестили меня героем. Рыцарем, что смог объединить страну, защитить её границы. Так они говорят до сих пор… И будут вещать, пока это будет выгодно власти. Такова идеология Лайденшатфлиха. Этой стране нужны легенды, даже если они фальшивы. Но во всём этом повинна моя же семья. Мои глупые потомки возвели это в культ. В собственном доме! Это они сделали из меня кумира, заставили так думать людей. А я, демон, творил ужасные деяния там, в своей новой жизни… Я просто не мог выбрать путь света, когда столько жизней погубил ещё будучи смертным. Я даже помыслить не мог, что может быть иначе. Все мы должны расплачиваться за свою тьму внутри. Только вот… однажды во мне открылась сила исцеления. В демоне, что совершенно не заслуживал такого дара. Это… сделало меня слабым. Я словно очнулся от порочного сна. Стал помогать, нарушая прямые приказы сеять хаос. И доигрался до того, что меня казнили, посчитав непригодным к службе. Тут-то всё и должно было закончиться, но я очнулся рядом с этим кустарником. На Земле. Призраком, который безнадежно наблюдал за страданиями своей семьи. Из поколения в поколение… Не буду вдаваться в подробности, как я приобрёл при этом серебряные крылья. Главное сейчас то, что своим потусторонним существованием я наделил эти цветы силой, которая была во мне, а дар я заполучил из-за веры смертных. Данное явление называют Уроборос. Это применимо ко всему цикличному в этом мире. То, что стало началом, но в итоге укусило себя за собственный хвост. Я принёс страдания своим потомкам, и они никак не могут избавиться от навязанной судьбы, но в их крови течёт моя сила. Эти цветы зацвели раньше потому, что почувствовали приход Чумы. И оно растёт в этой стране рядом со всеми лечебницами. Они не спасут всех, но многих.       — Этого достаточно. Без подобного мы понесли бы большие потери, — уверено заявила Лора.       — Пожалуй… Кто знает. Не будь этого чуда, появилось бы другое. Мир живуч. И будет бороться за всех своих детей до последнего. Лора, Энди, у меня для вас есть особое задание…

***

      В который раз Дитфрид Бугенвиллея убедился, что ничуть не ошибался в оценке своего проклятия. Его счастье просто не могло долго длиться. Обязательно что-то должно было обрубить все спасительные верёвки, за которые он ухватился, чтобы выбраться из болота. Как к смертельной пуле он отнесся к письму с фирменной печатью от почтовой компании «С.Н.», протянутой портье. Оказалось, письмо прибыло вчера вечером, когда он уже вышел из гостиной и поспешил к открытию галереи. Светловолосый почтальон, охарактеризованный портье «раздражительным и крайне неучтивым» из-за того, что ему не сообщили, куда ушёл клиент, чуть ли не с угрозой оставил письмо с требованием «незамедлительно передать, как только господин прибудет». Про «господина», правда, ничего не было сказано, а лишь уничижительное оскорбление достоинств дорогого клиента, но об этом служащий решил не упоминать.       Письмо было от Клаудии Ходжинса, председателя почтовой компании. Несмотря на то, что Дитфрид не был лично знаком с рыжим другом Гилберта, он тут же понял, что к чему. Написать ему этот человек мог лишь в одном случае.       Немедленно сорвав печать с конверта в порыве так, что чуть не порвал содержимое, Бугенвиллея стал читать. С каждой строкой его брови подымались всё выше и выше. Всё казалось абсурдным настолько, что он чуть не расхохотался. Однако вскоре он дошел до момента, где говорилось, что Клаудия выяснил расположение его сумасшедшего брата. Будто ему сообщила о поступлении в больницу некая знакомая медсестра. Учитывая характер последних слов Гилберта, Ходжинс опасался за жизнь друга. В больницу же он поступил в бессознательном состоянии. Что случилось всего за пару часов от телефонного разговора, Ходжинс не мог и предположить.       Скомкав лист бумаги, Дитфрид бросился на ресепшен, требуя телефон. Связавшись со станцией, он попросил соединить его с центральной больницей Лайдена и получил отказ.       — Прошу извинить. В связи с перегрузкой телефонной сети, распоряжением губернатора города, решено приостановить звонки в медучреждения, кроме связи между госструктурами.       — С чем связана перегрузка?       — Поступало множество звонков от представителей семей граждан, поступивших на лечение… — тут голос оператора дрогнул, стал живым, полным страха. — Их было больше сотни…       — Тем не менее, не могли вы успокоиться и… всё же связать меня с больницей. Я Дитфрид Бугенвиллея, кап…       — Не имеет значения. Ваша точка выхода не соответствует разрешенному доступу. Извините.       Связь оборвалась. Дитфрид тут же вновь попытался набрать станцию, чтобы выйти на другого оператора и попытаться уговорить, но остановился и положил трубку под настороженным взглядом администратора за стойкой.       «Надо ехать и увидеть всё собственными глазами! Что толку допытываться правды».       Однако то, что он увидел там спустя час езды, было сравнимо с развёрнутым полевым госпиталем после кровавой бойни на фронте. Одного беглого взгляда хватило, чтобы понять — его не пропустят. Вчера ещё светило солнце, а ночью летела комета. Он был счастлив заснуть в объятиях Артемизии, почувствовав наконец завершение своего одинокого существования, в котором не был пустым местом лишь для одного человека — брата, не забывающего его и простившего за причиненную боль. А что если младшего больше нет? Что если он перестал дышать, когда он упивался поцелуями? Что если…       Дитфрид побледнел и схватился рукой за грудь. Его сердце пропустило минимум три удара.

***

      Зловещее молчание Чумы, после того, как она прочла все воспоминания незащищённого разума, могло насторожить Вайолет, но девушка чувствовала себя опустошённой. Она не смогла попрощаться и не знала, жив или уже мёртв Гилберт. Куда попадёт его душа и есть ли хоть какой-то смысл в дальнейшей борьбе? Чума улыбнулась, и, сладко облизнувшись, оттолкнула от себя непризнанную.       Ни издевательств, ни попыток выжать из Эвергарден последние капли отчаяния. Она словно стала одной из кукол. Уже не столь любимой, чтобы расточать время на разговоры. Всадница пошла к другим, заглядывая в иные разумы. Она была сегодня необычайно милосердна, никого не убив за недостаточное рвение на Земле.       Ничего не предвещало бурю и Чума зловеще улыбалась до тех пор, пока не закрылась дверь за последний вестником смерти. Как только она осталась одна, её глаза гневно вспыхнули алым и человеческий образ исчез. Вместо неё в помещении стоял кровавый демон, жаждущий прорваться сквозь преграду между небом и землей, заставив всех смертных захлебнуться в отчаянии. Как они смеют унижать её? Разве она не создала достаточно смертоносный вирус? Почему этот человек, который должен был сдохнуть прямо на глазах у жалкой непризнанной, наоборот получил возможность выговориться? Даже подарить ей счастливые мгновения! Пусть сейчас девушка была раздавлена, но разве можно теперь будет лишить её надежды? Она же заразит всех своей верой! А что, если этот человек ещё и сможет выжить?       Да быть такого не может! Всадница чуть не снизошла до того, чтобы самой не спуститься к Хранителю Ока. Но тогда тот сразу поймёт, что вызвало интерес. Сама потом будет виновата в возникновении шёпота за спиной. Убить хранителя? Расточительно. Пока новый начнет правильно владеть артефактом, не только Война прибудет, но и Голод. Уж они вдоволь посмеются над её провалом. Если хоть один человек смог простоять на ногах при контакте с абсолютно смертельным токсином неоднократно, что говорить о другой болезни, созданной ею уже для всего человечества?       Что ж, значит пора стать сильней. Она была слишком добра. Нужно напиться отчаянием, пока ещё есть время. Разве она не обещала устроить показательную «порку»? Разве что Хранителя Ока не тронет. Пока…

***

      Всех Непризнанных собрали у ворот академии. Всех без исключения поставили на колени. Не избежала этого и Вики Уокер. Чума восседала на троне, перекинув ногу за ногу. В руках она держала бокал, наполненным глифтом — алкогольным напитком бессмертных, способным одурманить голову даже таким сильным существам. Смакуя глоток за глотком, Чума с наслаждением слушала крики боли. Палачи раз за разом отрубали крылья Непризнанным, пока, наконец, у обессиленных бессмертных не вырастали безликие серые крылья. Общую композицию портила бывшая советница, упорно восстанавливающая отнятое с гордо поднятой головой, и Вайолет, которая, после того как ей выдрали ненавистные крылья, осталась такой же безразличной, будто боль даже на секунду не могла разворошить в ней скованные льдом эмоции. Будто уже неживая она упала на землю и закрыла глаза. И вместо того, чтобы чему-то появиться на месте сломанных костей и испачканных кровью перьев, раны её вдруг зарубцевались, оставив Вайолет бескрылой.       «Теперь-то она накормила бы досыта Голод, будь он здесь, — с досадой подумала Чума. — Убить бы её и на этом закончить. Для меня она уже бесполезна!»       — И что же, так и будешь бескрылой? — Чума грациозно поднялась с трона, подойдя к неподвижно лежащей на земле Вайолет. — Подымайся, живо!       Эвергарден не тронулась с места. Учитывая, что Всадница перестала обращать внимание на других, истязания Непризнанных приостановилось. Чума схватила девушку за волосы, поднимая её на ноги.       — Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому.       Всадница потянула её к обрыву, чтобы сбросить вниз. Тут же вмешался Геральд.       — Госпожа! Вряд ли вы добьётесь результата. Эта Непризнанная стойка к боли, а то, чем вы её сейчас угрожаете, она и сама… делала с собой, неустанно тренируясь.       — Да знаю я! Видела! — рявкнула Чума, отбросив лишь взглядом вступившегося за девушку бессмертного. Мисселина вскрикнула, поспешно вскинув ладони и прикрыв рот. Всадница лишь усмехнулась, иронично переведя взгляд с ангела на демона.       «За кого они все меня держат? За слепую?» — злость нарастала, как и раздражение от неминуемой встречи.       Чума преобразилась, подняла Вайолет над пропастью и разжала ладонь.       «Весьма велика вероятность, что разобьётся насмерть. Ведь стремления к жизни у неё нет. Ну и пусть. Захочет, подхватит. Его трофей», — мысленно подумала Чума, чувствуя приближение брата.       — Быстро выстроились все! — крикнула она всем, приказывая Мальбонте и остальным прислужникам поднять всех. С отвращением она посмотрела на Вики, которая так и осталась при своих сияющих крыльях. — Пока тебе повезло.       Советница непонимающе нахмурилась, но вскоре все поняли причину перемены настроения Чумы.       — Поприветствуйте моего брата, — она широко раскинула руки, меняя маску злости на гостеприимную. Не дрогнул её мускул на лице и тогда, когда исполин в огненных доспехах вознесся над вратами, держа крохотную девчонку на своих руках. Эти объятия причиняли Непризнанной лишь боль, обжигая пламенем.       — Здравствуй, сестра. Интересное у тебя приветствие. Сбрасываешь на мою голову полутрупы.       — Мог бы просто увернуться и не подхватывать, — хмыкнула Чума.       — Вот как. Действительно, на первый взгляд ничего стоящего. Мясо и кости. Однако она не кричит, хоть моё пламя подобно адскому, — он коснулся лица Вайолет, оставляя на нём ожоги, посмотрел ноше прямо в глаза.       Вайолет неожиданно ожила, и почти всегда спокойное лицо девушки исказилось гневом. Она отбросила руку, ударив Всадника в челюсть снизу, в область не защищенную шлемом. Под довольный хохот того, вывернулась из рук, потянув меч из его ножен за собой, но долго не удержала, упав вместе с ним из-за тяжести оружия и забурлившей всепоглощающей ненависти, от которой буквально стала задыхаться, но упрямо не отпускала меч.       — Прекрасно… Это то, что мне нужно. Сила в ней ещё спит, но начало раздору положено, однако она же не одна, кем ты меня порадуешь? — Всадник без особого труда выдернул из слабых рук, местами уже прожжённых до кости, свой меч.       — Безусловно нет, — кисло протянула Чума, без особого воодушевления посмотрев на свою молчаливую тень рядом — Мальбонте. Война тоже заметил его, оценивающе окинув с ног до головы, и внезапно огорошил всех свидетелей этой сцены. — В нём был гнев, бесспорно. Он учинил раздор на этих небесах в прошлом, но теперь… Теряешь хватку, сестра. Он бесполезен. Что ж, дальше я сам. Ты, как всегда, скупа — считаешь меня своим главным соперником. Кстати, почему ты пощадила многих в столице? Цитадель ещё стоит.       — Я оставила лишь жалких трусов, не способных к управлению. Всех здесь не уместить.       — Понятно… Всё так же тщеславна. Хочешь, чтобы везде можно было размять свои кости. Руины не любишь. Исправим.       — Делай, что должно…       Чума развернулась на каблуках, минуя свой трон. Война последовал за ней. Бессмертные молчали, радуясь, что никто сегодня не умер. Всадник никого не попытался зарубить. Тогда в чём же его сила? 🎧 Nazgul Theme x Imperial March