Ведьмочка из Когтеврана

      Дружба. До чего же светлое и порой наивное чувство. Она может принимать разные формы: от тихого чаепития на крыльце до тайного сговора. Но всё же, несмотря на то, какой коварной она могла быть, дружба всегда имела значение. Она бывает у всех, независимо от происхождения и положения в обществе. Неважно — маггл или волшебник — каждый человек ценит верность, искренность и умение поддержать в трудную минуту. Настоящий друг может стать опорой в сложных ситуациях, дать совет, разделить радость или горе. В мире без магии дружба особенно важна как средство борьбы с одиночеством и непониманием. Магглы, не обладая волшебными способностями, больше зависят друг от друга, от социума и взаимодействия с ним — по крайней мере, так рассказывали на маггловедении.       Бабуля Мегистус говорила: «Дружба — это как хорошо подстриженный газон. Снаружи — безупречно зелёная гладь, а внутри — корнизапутавшиеся в грязи и невысказанных обидах»». А Мона слишком верила в настоящую дружбу и не желала, чтобы в ней появлялись грязные корни. Она верила, что истинная дружба вечна. Но Мегистус не знала, что вечным бывает только то, что умеет меняться. Иногда — в лучшую сторону. Иногда — в худшую.       Дружба для Моны — это когда можно позвонить в слезах в три часа ночи и услышать: «Я уже выхожу». Её другу детства — Альбедо — было легко так отвечать: он жил в доме напротив и, если Мегистус требовалась поддержка, за пару минут оказывался в её гостиной. Парень нередко понимал её с полуслова. Будучи вместе, они смеялись так громко, что пугали соседей, особенно двух бабушек из дома номер четыре.       Но у дружбы была и другая сторона, которую Мегистус в упор не желала замечать, дабы не рушить свой розовый облачный замок. Та сторона, которую мы все предпочитаем прятать за улыбками и глупыми открытками ко дню рождения. Это зависть, тихая конкуренция, ревность за чужое внимание. Это когда ты вдруг узнаёшь, что секрет, рассказанный «только самому близкому», теперь обсуждается за чаем на чужой кухне.       Иногда дружба ломается не из-за предательства, а из-за усталости. Потому что одному всегда кажется, что он даёт больше. Потому что мы взрослеем, меняемся. Но, как ни странно, именно в этом и есть её ценность. Дружба — это не идеальный портрет. Это мозаика из терпения, компромиссов и способности прощать. А иногда — и способности отпустить.       Потому что даже самая крепкая связь со временем может натянуться до предела. Главное, чтобы не порвалась. Или хотя бы не слишком больно резанула по живому.       В отличие от Мегистус, Лизу никто не учил, что такое дружба. В то время как однокурсницы рыдали из-за ссор в спальне Пуффендуя, она молча перечитывала параграф Защиты от Тёмных искусств. Когда другие заключали нерушимые пакты дружбы за плиткой шоколада на перроне девять и три четверти, Лиза смотрела в окно. Потому что она знала: всё, что начинается с восторга, заканчивается либо скукой, либо предательством. Лиза умела улыбаться так, чтобы ей хотелось поверить. Умела слушать так, чтобы доверяли. Но сама не открывалась. Никогда.       Люди входили в её жизнь легко, почти незаметно. Иногда оставались на пару лет, иногда на пару недель. Она позволяла им быть рядом, но ни на шаг ближе, чем позволял её внутренний кокон. Когда кто-то устраивал сцену в Большом зале, обвиняя её в холодности, Лиза просто поднимала бровь. Конфликты казались ей такими же бессмысленными, как уроки полётов — много шума, запах пота и никакого толку. Она не ссорилась. Не спорила. Возможно, кто-то сказал бы, что Лиза была одинока. Но чтобы быть одинокой, нужно сначала скучать по кому-то. А Лиза не скучала. Её мир был устроен иначе. Некоторые строят стены, чтобы защититься. Лиза строила лабиринты. И каждый, кто заходил внутрь, рано или поздно понимал: выхода нет, потому что входа и не было.       Но странное дело... Люди всё равно продолжали идти к ней. Как мотыльки к свету. Только вот никто не спрашивал, будет ли этот свет согревающим... или обжигающим. Прямо как кофе на уроках Прорицания. Ведь чтобы гадать на кофейной гуще, сначала нужно поглотить терпкий напиток. Пока остальные морщились, Лиза с удовольствием выпивала вторую чашку соседки по парте. И хоть Минчи и Мегистус были уже на шестом курсе, гадание на кофейной гуще стало своеобразным ритуалом в конце занятия. — Зря отказываешься, — с оттенком сочувствия произнесла Лиза между глотками. — Профессор Трелони знает толк в качественных зёрнах. Если и быть зависимой от кофеина, то только от такого.       Мягкий полумрак кабинета прорицаний напоминал скорее шатёр гадалки, нежели учебную аудиторию. Воздух был насыщен ароматом мускатного шалфея и чуть горьковатым кофе. Мона сидела прямо, сосредоточенно изучая книгу «Символизм и структура прорицательной гущи: руководство для видящих». Её тёмные волосы были аккуратно заплетены в косу, а глаза пристально изучали дно фарфоровой чашки подруги. — Согласно трудам Кассандры Вайнтер, капля, вытянутая в виде серпа, означает путь, связанный с интуицией. Если в гуще формируется закрытый круг — это знак завершённого цикла и новых начал. — Так что, я найду себе парня или нет? — подмигнула Лиза.       Мона лишь нахмурилась и, чуть жёстче, чем следовало бы, перевернула страницу. — Скорее, это значит цикличность. Ещё я вижу обострение магической интуиции. И ещё — капля… — Может, слеза? — Обычно её трактуют как приближение чего-то важного, что затронет чувства.       Лиза лениво потянулась, её голос всё ещё был обволакивающе мягким, но с ноткой кокетства: — В гадании ты сама серьёзность, Мегистус. А твоя чашка что говорит?       Лиза чуть придвинулась к подруге, наблюдая, как кофейная гуща оседает на фарфоре. На дне осталась тёмная гуща, образовавшая два знака: узкий мост и нечто, напоминающее сову. — Мост, — пробормотала Мегистус, — Всегда означает переход или перемену. А сова — символ мудрости, но также и наблюдательности. Может быть, предупреждение или предвестие неожиданного союза? — С кем-то, кто сидит с тобой на уроке и пьёт слишком много кофе? — Лиза игриво приподняла бровь. — Сомневаюсь. Твоё предсказание обещает тебе продуктивный учебный год, моё — испытания. Наши пути явно расходятся, — Мона чуть улыбнулась и отодвинула чашку.       Старый класс Прорицаний медленно пустел, оставляя после себя запах кофе, пыльных трав и чуть уловимое ощущение чего-то несбывшегося. Туман за окнами начал рассеиваться, и утреннее солнце пробилось сквозь стеклянные купола, отбрасывая на пол мозаичные тени.       Мона неспешно собирала вещи: аккуратно закрыла книгу Кассандры Вайнтер, сложила перо и чернильницу в чехол и, как всегда, бережно положила чашку для гаданий в футляр. Её движения были точными, почти церемониальными. Лиза наоборот скользила по комнате легко и непринуждённо, как будто была здесь проездом: ни одна вещь не имела для неё особого значения. Минчи задержала взгляд на лице задумчивой приятельницы и аккуратно спросила: — Палочку так и не нашла?       Мона удивлённо подняла взгляд на проницательную пуффендуйку, стыдливо поджала губы и покачала головой, не в силах произнести это вслух. — Не переживай. Скорее всего, она осталась где-то в клубе и за выходные никуда не делась. Если не найдём в ближайшее время, попросим профессора Флитвика о помощи. — Опять просить об одолжении? Мне кажется, я почти каждому в этой школе по гроб жизни обязана. — Что ж, возможно, — ухмыльнулась Минчи, поймав обречённый взгляд подруги. — Мне кажется, это нормально. Жизнь состоит из одолжений и обязательств. Не хочешь идти на уроки, а надо. Не хочешь улыбаться глупым и кислым мордам, а надо. Не хочешь пить вторую чашку кофе? А надо! — лениво протянула Лиза, набрасывая мантию.       Они вышли из класса, и старинная дверь со скрипом закрылась за ними. В коридоре, усыпанном потёртым ковром, мягко светились парящие факелы. Где-то под потолком плыла призрачная фигура Полтергейста Пивза, напевая и переворачивая таблички с номерами аудиторий. Вдали лениво пролетал один из совиных гонцов, доставляя утреннюю корреспонденцию. Это напомнило Моне о не очень доброй новости, полученной этим утром: — Интересно, миссис Рейндоттир уже прочитала письмо от профессора МакГонагалл? Должно быть, она в шоке — это первое замечание в адрес Альбедо за все шесть лет обучения. — Вот так событие! Я бы отпраздновала такое. — Серьёзно? — Если бы я была… не знаю, матерью, наставницей… — она на секунду замолчала, подбирая слова. — Я бы беспокоилась не потому, что Альбедо проявил вспыльчивость и неразумность, а наоборот — потому что он слишком сдержанный. Слишком тихий. Как будто его настоящая сущность прячется очень глубоко. И, поверь моему опыту, под таким покровом иногда скрывается самое гнилое.       Девушки двинулись по широкому лестничному пролёту. Как всегда, ступеньки вели не совсем туда, куда ожидалось — лестницы Хогвартса обладали своим характером и капризами, и сегодня они, казалось, были в игривом настроении. — То, что он вступился за тебя… Это было правильно, — продолжила Лиза, пытаясь не упустить момент, когда им нужно переступать на следующую ступень. — Скарамучча оскорбил тебя: сказал, что ты позоришь предыдущего хозяина палочки. Только не думай, что это правда, Мона. Ты точно не позоришь свою маму, Куникудзуси просто грубый и подлый, всегда задевает за живое. — Я была уверена, что ты это скажешь, — Мона замолчала, опустив взгляд. — Ты ведь видела, как всё было, да?       Они вышли в главный холл. Здесь было, как всегда, оживлённо: студенты из разных факультетов собирались на занятия, хохотали, спорили, размахивали учебниками и волшебными палочками. Из Большого зала доносился запах поджаренного хлеба, тыквенного сока и чего-то сладкого — видимо, эльфы ещё не успели полностью убрать после завтрака. — Знаешь, лучше бы не видела.

***

      Слова Альбедо прозвучали почти шёпотом, но в той абсолютной тишине, которая воцарилась после побега Моны, они отдались эхом по сводам коридора. — Куникудзуси… Я убью тебя. Прямо сейчас.       Скарамучча обернулся на голос Альбедо с тягучей, почти ленивой грацией. На его губах блуждала ухмылка, но в глазах не было веселья. Он смотрел на Рейндоттира с опасным, хищным интересом. Казалось, он и сам ждал, когда Альбедо бросит ему столь смелый и безрассудный вызов. — Убьёшь? — переспросил Куникудзуси, будто смакуя слово. — Интересно… Это угроза, Рейндоттир, или ты просто пытаешься произвести впечатление на толпу? — Думаешь, я шучу? — Думаю, ты слишком много времени проводишь в обществе своих подружек. В тебе нет ни капельки мужества. — Довольно! — выкрикнула Лиза, встав между ними, будто живой щит. — Вы оба добились своего. Хватит!       Но было поздно. Жребий был брошен — в воздухе осталась только пульсирующая ненависть. Кэйа успел вытащить Минчи из гущи событий и спрятать её за спинами слизеринцев, наблюдавших за дуэлью. Скарамучча сделал то же самое. — Остолбеней! — Протего!       Яркий всполох света ударил между ними и отразился от стен. Пыль осела с потолка, воздух зашумел, словно впитал искру их ярости. — Вы с ума сошли?! — взвизгнула Лиза. Альберих по-прежнему преграждал ей дорогу       Заклинания пересекались в воздухе, оставляя за собой следы света, грохот и магические всплески. В какой-то момент пространство вокруг них наполниилось таким напряжением, что студенты у краёв площадки отпрянули, а силовая волна от пересечения двух мощных чар откинула некоторых назад. — Экспульсо!       Студенты в ужасе пригнулись, но Альбедо не отступил: с ловкостью, граничащей с безумием, он проскользнул вбок и в ответ выпустил серию проклятий.       Но Скарамучча был быстрее. Одно движение, и заклинания Рейдоттира отлетели в сторону, вонзившись в стену, где осыпалась штукатурка. Он пошёл в наступление. Заклинания сыпались из его палочки одно за другим, словно ритмичный бой барабанов. Альбедо едва успевал ставить щиты и отскакивать, перекатываясь в сторону.       Куникудзуси был сильнее. Это чувствовалось с каждым взмахом его палочки, с каждой уверенной атакой. Он двигался легко, предугадывал каждое движение противника. Альбедо задыхался, чувствовал, как в лёгких оседает пыль. — Уже устал? — бросил Скарамучча, метнув ещё одно заклинание, которое попало совсем рядом и выбило плитку пола. — Ты не против, если я тебя вырублю? Кажется, тебе это даже понравится. — Ошибаешься, — процедил Альбедо сквозь зубы. В его глазах вспыхнула новая решимость.       Он отступил назад, одновременно замахнувшись палочкой, но не вперёд, как ожидал Скарамучча, а вверх, вызывая ослепляющую вспышку света. Слизеринец рефлекторно прикрыл глаза — этого мгновения хватило. Альбедо сделал резкий выпад, и их палочки пересеклись. Сначала вспышка, затем треск, похожий на удар молнии. Они были слишком близко. Заклинания больше не имели смысла. Один из взмахов выбил палочку из руки Скарамуччи. Его глаза вспыхнули гневом, и он мгновенно шагнул вперёд. — Значит так? — Скарамучча расправил плечи, будто бы предвкушая хорошую разминку.       Альбедо не стал ждать. Его кулак уже через секунду рассёк воздух, нацелившись в челюсть слизеринца. Скарамучча едва успел уклониться, но удар всё же задел его скулу. Щелчок был резкий, и с губ слизеринца сорвался сдавленный смешок. Куникудзуси отшатнулся, провёл рукой около рта, увидел кровь и глянул на неё почти с восхищением. — Хорошо... Очень хорошо, — прошептал он. — Теперь моя очередь.       И он врезал. Быстро, точно, прямо в нос. Альбедо поймал удар почти без сопротивления и тут же отшатнулся. В следующий миг, словно по молчаливой договорённости, палочки оказались на полу. Противники сцепились руками.       Они кружили вокруг друг друга, наконец столкнувшись лицом к лицу — как обычные дворовые мальчишки. Удары, захваты, рывки, оба прекрасно знали, как дерутся маглы. Альбедо держался, стараясь не потерять сознание из-за вспухшего носа, с которого не прекращала литься кровь. Но всё же он был не готов к такому исходу, его глаза закатились, колени перестали держать тело. Тогда-то Скарамучча и перехватил инициативу — поднырнул под руку Альбедо, схватил его за ворот и повалил на пол. Под одобрительный гул толпы он снова занёс кулак, но… — Довольно! — раздалось над головами.       Из-за спин студентов вынырнули преподаватели, профессор Снегг и профессор Флитвик; их присутствие разъединило дерущихся. Толпа расступалась. Скарамучча лишь смахнул кровь с рассечённой губы и усмехнулся. Альбедо лежал на спине молча, грудь тяжело вздымалась. Магическая энергия дрожала в их телах, требуя скорейшего высвобождения.

***

— Должна сказать, удар у Скарамуччи что надо, — хмыкнула Минчи. — Умоляю, только не нахваливай этого мерзавца, мне и так тошно.       Они свернули к боковому выходу, ведущему к оранжерее и дальней дорожке к опушке Запретного леса. Проходя мимо теплиц, Лиза задержалась у окна — посмотреть на подрастающие корни мандрагоры. Её лицо светилось; пуффендуйка не хотела отходить, боясь пропустить момент, когда морщинистое, сплюснутое существо высунет голову из-под земли.       Уже издалека было видно: возле домика лесничего толпились ученики. Загонщики Пуффендуя — Майк Риннет и Максин О'Флаэрти — громко обсуждали тренировку, почти ссорясь, кто сильнее косячил. Ноэлль Дюран вдалеке от всех игралась с пучком травы. Увидев Минчи, она замахала руками и так широко улыбнулась, что Мона едва сдержала улыбку. У домика Хагрида Венти Люфтмур оживлённо болтал с Син Цю — вратарём их факультета. Он не был расположен к разговору, поэтому вежливо кивал.       Мона чуть сжалась, заметив в толпе когтевранцев свою соседку по парте — Моран. В глубине души девушка понимала, что их разговор неизбежен, и ей придётся извиниться за всё, что она устроила. Весёлый, даже легкомысленный вид Кэролин давал Мегистус надежду, что та не держит на неё никаких обид. Но больше всего Мона боялась не встречи со своей соседкой по парте, а с другом детства, Альбедо.       Ей хотелось, чтобы он сегодня не приходил. Нет — не совсем так: хотелось, чтобы он пришёл не сразу. Чтобы был шанс собраться, спрятать этот странный жар под рёбрами, который не отпускал ещё с пятницы.       Проклятый Скарамучча. Проклятый Альбедо. — Доброе утро, — раздалось дружелюбно за спиной.       Чёрт. Мона обернулась, сразу же узнав голос. Конечно, Рейндоттир увидел её в толпе и подошёл первым. И выглядел он слишком хорошо для человека, которому дали по носу всего три дня назад. Только эта тонкая повязка на переносице, белая, аккуратная — но такая неуместная на нём — напоминала о случившемся на прошлой неделе. — Ого, боевое ранение? — спросила Мона, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Не получилось. — Мадам Помфри не рекомендовала снимать повязку.       Внутри у Моны что-то поднялось: смесь злости, благодарности и почти невысказанной… нежности. Она ненавидела это ощущение. Она не знала, что с этим делать, поэтому стукнула Альбедо по плечу и, пока тот не опомнился, осыпала его нотациями: — Это было глупо, Альбедо. На любого, у кого язык без костей, теперь бросаться заклинаниями? Ладно — заклинаниями. Зачем кулаки?! И не говори, что пытался повторить захват мистера Фэйрчайльда… — Во-первых, нет! Никакого захвата, я такое никогда не повторю, — оправдываясь, Альбедо последовал за Моной хвостиком.       Вдвоём их фигуры удалились к одному из кустов, за которым их не было видно. — Во-вторых, то, что наговорил Скарамучча, не должно было остаться безнаказанным. Обычный староста с его замечаниями не смог бы защитить твою честь, понимаешь?       И от этих слов у Моны снова защекотало в груди. Альбедо посмотрел на подругу внимательнее, будто ища одобрения, и между ними повисла короткая, напряжённая тишина. Почему Альбедо делал столь несвойственные ему вещи? Почему говорил такие слова? Защита ближнего — порыв, геройство, гормоны, да что угодно, но никак не необходимость. Глядя на Рейндоттира, Моне показалось, что он считает себя обязанным вцепиться в обидчика не только ради чести подруги. Была иная причина. Волшебница снова почувствовала ту самую непрошеную теплоту внутри.       И почему Мегистус так удивлялась? Этот парень был с ней всегда, с самого детства. Он знал её лучше всех: видел слёзы, ярость, упрямство и никогда не осуждал за сложный характер. Теперь и Моне пора было смириться: Альбедо в своём безрассудном благородстве по-прежнему оставался её лучшим другом. — Спасибо, — сказала она наконец. — Но больше не лезь ни на кого с кулаками. Хорошо?       Он кивнул. Спокойно. Как будто и правда, если Мона попросила, то он будет держать при себе кулаки и даже язык. — Жаль только палочку не отвоевал, — печально выдохнул Рейндоттир. — Как с языка снял. И что? Правда не видел её после драки? — Да как сквозь землю…       Ветер, до того мягкий и пахнущий сырой травой, вдруг принёс с собой еле уловимый аромат чего-то прохладного, колкого, будто свежесрезанных стеблей и перечной мятной настойки. Мона повернулась к пригорку, на котором множились недружественные тени, и увидела, как слизеринцы шагали шумной толпой прямо к домику лесничего. Всё те же лица: задиристые, скучающие, самодовольные. Кто-то тянул подол мантии, жалуясь на сырость; кто-то зевал, прикрываясь учебником по травологии — явно не тем, что нужен для ухода за магическими существами. Мона почти закончила беглый осмотр, когда её взгляд вдруг зацепился за одного слизеринца и тут же опустился к земле.       Скарамучча явно был в своей тарелке. Шёл впереди, будто руководя этой скромной процессией из десяти-пятнадцати человек. Мона почувствовала, как внутри что-то вздрогнуло. Лёгкий спазм под рёбрами. Словно тело узнало врага быстрее и подсказывало Мегистус: «Самое время убегать!» И снова, как в тот миг в дуэльном клубе, всё стало зыбким на долю секунды. Мона глубоко вздохнула: утренний хрупкий покой был окончательно разрушен. — Постой здесь, я разберусь, что они здесь делают. — Нет, ты уже недавно разобрался, — Мона выставила руку перед Альбедо. Они оба остались прятаться за кустом, пока остальные студенты недоумённо смотрели на приблизившихся слизеринцев. — Спрячемся здесь. Наверняка, сами уйдут.       Мона удивлённо расширила веки, увидев знакомую стремительную фигуру в толпе. Кэролин Моран, не теряя ни секунды, обошла толпу одногруппников и грациозно проплыла вперёд, прямо к Скарамучче и другим слизеринцам. Она двигалась с той самой лёгкой небрежностью, которой добиваются годами в чистокровных семьях: ровная спина, полуулыбка, голос чуть понижен, чтобы собеседник тянулся его расслышать. — Вот так встреча, — проговорила она, вскинув ровные тёмные волосы, блестящие на кончиках. — Разве у вас не травология сейчас?       Скарамучча чуть наклонил голову, как будто оценивал, стоит ли отвечать. Его глаза скользнули по толпе, и на мгновение — на одно короткое, но слишком явное мгновение — он задержал взгляд в направлении кустов. Мона затаила дыхание. — Профессор Стебль, — наконец произнёс ловец. — Пострадала в неравном бою с особенно агрессивной капустой. Говорят, она пыталась обрезать её, не применив заклинание усмирения. — Ты имеешь в виду китайскую жующую капусту? — уточнила Кэролин, искренне изумлённая. — Самая что ни на есть. Сейчас профессор в Больничном крыле с перебинтованными руками, так что нам поручили временную замену — помощь Хагриду.       Скарамучча сказал это без раздражения, но с таким оттенком, будто ему велели таскать вёдра в клоаке тролля. Остальные слизеринцы позади него дружно застонали, кто-то даже театрально закатил глаза. Кэролин одарила его почти сочувственным взглядом и сказала: — Должно быть, ты очень любишь травологию. Понимаю, как неприятно, когда вместо любимого урока отправляют помогать Хагриду… Кстати, а с чем ему нужна помощь?       Ответить Скарамучча не успел — в ту же секунду тяжёлая дверь домика лесничего с глухим скрипом распахнулась наружу, и в проёме появился сам Хагрид. Огромная фигура на фоне полумрака жилища казалась ещё массивнее. Из-под лохматых, закопчённых кудрей выбивались перья, листочки и что-то подозрительно похожее на опилки. Усы, как всегда, путались с бородой, а лицо сияло широкой открытой улыбкой. Дверь, которую он открыл, с размаха влетела в кусты и ещё до того, как профессор успел поприветствовать ребят, из угла дома послышалось жалобное «Ай!». Мона споткнулась, неловко выскочив из укрытия, а за ней — Альбедо, пытающийся удержать равновесие и одновременно не наступить подруге на плащ. — Упс… — пробормотал Хагрид, выглядывая из дверного проёма. — Извиняйте, не знал, что кто-то там прячется.       Некоторые ученики засмеялись. В толпе кто-то зашептался, а кто-то поспешно отвернулся, как будто не желая быть замеченным в этом неловком моменте.Мона нашла Лизу взглядом и, потирая ушибленный локоть, побежала к ней. Альбедо предпочёл спокойно дойти до места, делая вид, что ничего не произошло. А пока его взгляд был устремлён в толпу, у него была возможность хорошенько вглядеться в одно знакомое лицо, что он совсем недавно рассыпал ударами собственных кулаков.       Тонкая ухмылка тронула угол губ Скарамуччи. Глаза ловца скользнули по нему ещё раз, коротко, оценивающе, и он чуть склонил голову набок, будто делал пометку про себя. Его пальцы лениво погладили рукав мантии, и он отвернулся. Тем временем Хагрид начал говорить, и внимание всех снова переключилось на него. Его голос был чуть хриплым от прохлады: — Так вот… На опушке, где мы обычно берём древесину для замка, развелось слишком много лукотрусов. Не простые существа эти охранники леса. Они не дают срубить ни одного ствола: срывают топоры, мешают заклинаниям, шумят, кусаются. А нам же дрова нужны — зима не за горами.       Толпа постепенно затихала, прислушиваясь к каждому слову Хагрида. Мона молча смотрела в ноги, ощущая холодок в спине от чьего-то взгляда. В этот момент рядом послышался знакомый шелест мантии и тихий голос: — Привет.       Мегистус вздрогнула и повернула голову. Обойдя толпу и слегка оттолкнув Альбедо и Лизу, к ней подошла Кэролин Моран. — Привет… — осторожно ответила Мона, пытаясь казаться невозмутимой. — Я тебя не заметила.       Кэролин кивнула, чуть приподняв подбородок. Молчание между ними затянулось — неловкое, как резинка, которую вот-вот порвут. Мона шагнула ближе, понизила голос: — Слушай, я хотела сказать… Я сожалею о том, что тогда произошло. В Астрономической башне.       Кэролин медленно повернулась к ней, глядя прямо в глаза. Улыбки не было, только лёгкое движение бровей. — Пустяки, ведь всё обошлось. Я тоже частично виновата. Не знала, что творение из мусора в форме созвездия… Твоих рук дело.       Всё вокруг будто стихло: и голос Хагрида на фоне, и возня студентов, и даже лёгкий ветер. Мона сжала пальцы в кулак. — Ты для этого подошла ко мне? Поиздеваться?       Кэролин слегка вздохнула и на секунду отвела взгляд, словно выбирая слова. — Нет. Я пришла, чтобы… предложить объединиться. — Лукотрусы не злы, нет, — воодушевлённо продолжал Хагрид. — Деревья для них как дом, родня. Но мы не можем оставить замок без тепла, потому и задача наша: отвлечь их. Не прогнать, просто ненадолго увести подальше, чтобы собрать немного сухостоя.       Толпа начала гудеть, учащиеся обменивались взглядами, строили маленькие союзы, искали группы, куда примкнуть. Мона и Альбедо молча переглянулись. Непохоже, что Рейндоттир был в восторге от новой напарницы, но сказать вслух он этого, конечно же, не мог. Лиза увлечённо общалась с Ноэлль, та учила её базовым движениям языка жестов. А Мона, как оказалось, совершенно не так поняла предложение Кэролин «объединиться». — Ладно, давай, — ничего не подозревая, ответила Мегистус. — Супер! Тогда пойдём. — Что? Куда? — Ну как же, — с игривой лёгкостью проговорила Кэролин и изящно повела плечом, будто этот жест должен был рассеять все сомнения. — Мы с тобой и Скарамучча. Мы втроём. Команда. Ты же согласилась.       В голове Моны пронёсся вихрь. Это была катастрофа. Она повернулась к Альбедо, но тот уже был в плотном кольце своих однокурсников, которые решили не упускать возможности выполнить задание под предводительством такого талантливого и надёжного ученика. Мона же продолжала плестись за Кэролин, которая, впрочем, выглядела совершенно довольной. — Это отличная возможность наладить с ним отношения, — заметила она, пристально глядя на Мону. — И потом, Мегистус, с тебя ещё должок за Астрономическую башню. Не будь букой, помоги мне завоевать этого неприступного красавца. Я всё равно на твоём фоне буду красивее, тебе даже ничего делать не придётся!       Она хотела возразить, но Скарамучча был уже слишком близко и наблюдал, как они приближаются. Взгляд скользнул по Кэролин, чуть задержался, затем перескочил на Мону. Он окинул её с ног до головы с тем самым выражением, от которого хотелось либо спрятаться, либо ударить. — Ну надо же, какое счастье, — протянул он, высунув руки из кармана. — Думал, ты умерла от позора, Мегистус. — Лучше бы ты сам сдох, Куникудзуси. — Отлично! — хлопнул в ладоши Хагрид, подоспевший как раз вовремя. — Моран, Мегистус, Куникудзуси — трое, как я просил. Можете потихоньку выдвигаться. Возьмите тележку, соберите немного дерева. Команда, лучше всех выполнившая задание, получит призовые баллы! — сказал он и убежал, махнув рукой в сторону тропы, куда отправились первые троицы.       Мимо замаячили слизеринцы. Один из них шепнул Скарамучче что-то на ухо; тот лениво рассмеялся и вновь пробежал взглядом по Моне. Девушка поняла, что речь о ней, и оскорблённо сжала пальцы, желая сделать с наглецом то же самое, что и Альбедо. Как назло, на его лице не было ни единого синячка, и это можно было легко исправить! — Ну что, вперёд? — Кэролин заправила прядь волос за ухо, сияя, как витрина «Мадам Малкин».       Её взгляд скользнул по Скарамучче, но тот уже не смотрел на неё. Он смотрел на Мону и ухмылялся. — Замечательно, — пробормотала Мегистус. — Можете идти себе вдвоём, я с места не сдвинусь. — Вот как. Хочешь обидеть добряка Хагрида? А ведь он так надеялся, что ты поможешь с его жалкой работёнкой. — Замолчи, ты мне просто отвратителен. — Хоть где-то я с тобой согласен, — фыркнул Скарамучча. — Акцио тележка.       Парень взмахнул палочкой, и со стороны замка к ним взмыла новенькая крепкая тележка, вмещающая достаточно дров, чтобы обойти другие команды и добыть призовые баллы.       Кэролин радостно захлопала в ладоши. — Куникудзуси, ты такой предусмотрительный! Нам не пришлось идти за тележкой пешком. Ну что, пойдём?       Она щебетала слишком весело, даже с каким-то театральным вдохновением, будто играла роль «другой девчонки», которая всё уладит и всех подружит. Но Мона знала: под этим мягким голосом и грациозными движениями скрывалось железное намерение понравиться Скарамучче любой ценой. Кэролин хотела блистать. Хотела, чтобы на фоне угрюмой, раздражённой Моны она казалась ярче, живее, притягательнее. — Хочешь, иди, мне-то что? — лениво протянул парень, не глядя на Мегистус.       Кэролин смутилась, но тут же заставила себя звонко рассмеяться. — О, ты просто прикидываешься букой! — Кэролин засмеялась. — На самом деле внутри ты — душка и романтик. — В глубине души у него клоповник, — добавила Мона, упрямо сложив руки на груди.— Даже сердца там, увы, нет.       Мона не хотела идти. В каждой мышце её тела, в каждой линии лица, в каждой занозе упрямства было ясно написано: Она. Не. Хочет. Скарамучча был худшим напарником, какого только можно представить. Лучше тянуть бочонок с жабами по болоту, чем идти вглубь Запретного леса с этим выродком. — Нам не по пути. Всего плохого.       Но прежде чем она ушла, Скарамучча, словно призрак из тени, подошёл и с едва скрываемым весельем сказал: — Мегистус, если ты уйдёшь, ты, похоже, забудешь кое-что… важное.       Куникудзуси щёлкнул пальцами — и у него в руке вдруг оказалась её палочка. Тонкая, светлая, украшенная резьбой и маленькой звёздочкой на торце. Палочка, которую Мона бросила ему в руки во время последней дуэли. Мегистус была уверена, что он не сохранит её, но оказалось, что крупно ошиблась. — Думаю, возвращение палочки может быть… наградой. За хорошее поведение.       Кэролин прыснула, будто услышала забавную шутку, но Мона обернулась к ней с таким выражением, что та тут же умолкла. — Ты шантажируешь меня? — Я? Шантажирую? — Скарамучча развёл руками. — Мегистус, ты меня ранишь. Я просто храню вещь, которую ты мне любезно оставила. К тому же, — он чуть наклонился, — тебе, кажется, не терпится вернуть мамину палочку, верно? — С ума сойти, какой ты отвратительный, — процедила она. — Вот и славно. Значит, будь паинькой. — Ладно, — вмешалась Кэролин чуть громче, чем требовалось. — Теперь все конфликты улажены. Мона, ты ведь знаешь дорогу? Вечно в своих картах и звёздах копаешься. Иди вперёд, а мы с Куникудзуси за тобой. — Нет уж, я пойду вперёд, — возразил парень и по взмаху палочки тележка полетела вслед за ним. — Не хватало ещё потеряться в лесу из-за кретинизма Мегистус.       Мона затаила дыхание, как перед погружением в холодную воду. Скарамучча, не оборачиваясь, уже зашагал вперёд. Палочка — её палочка — скрылась у него за пазухой. Каждый шаг Моны отдавало странной пустотой в пальцах, как будто ей ампутировали часть тела и теперь заставили идти, делая вид, что всё в порядке. Сзади Кэролин шумно выдохнула — театрально, с явным раздражением. — Знаешь, — пробормотала она, стараясь не повышать голос, но чтобы Мона точно услышала. — Ты, как всегда, всё испортила. Стоило тебе открыть рот, он сразу надулся и скатился в свою мерзкую замкнутую версию себя. А всё ведь шло отлично, пока ты не начала его провоцировать. — Я ничего не… — Мона сжала зубы. — Ты всегда так делаешь, — не дала ей договорить Кэролин. В её голосе звенело недовольство, спрятанное под натянутой дружелюбностью. — Ты приходишь, опускаешь глаза, корчишь из себя мученицу, а потом — бац! — и все пляшут вокруг тебя. Даже он...       Она махнула в сторону Скарамуччи, который был уже довольно далеко, но всё ещё в пределах видимости. — Он же совсем не такой, только когда ты рядом, в нём просыпается что-то…       Мона зябко повела плечами, но не ответила. — Слушай, я старалась, — продолжила Кэролин уже шёпотом. — Хотела, чтобы ты немного... вписалась. Но всё, хватит. Это последний раз, когда я беру тебя в команду. Последний. Я не буду терять шансы замутить с Куникудзуси из-за тебя. У меня, знаешь ли, планы есть. — Я не просила тебя брать меня в команду. — Да, не просила. Но и ты не отказалась. Потому что, как всегда, тебе удобно быть жертвой. — Я не… — Всё, Мона. Просто... всё.       Кэролин тряхнула волосами и пошла вперёд, ускоряя шаг, будто хотела догнать Скарамуччу или сбежать от неловкости, которую сама создала.       В воздухе, пахнущем мхом, хвоей и злостью, было слышно только, как ветер играет в кронах деревьев. Запретный лес не просто был тёмным, он поглощал свет, как чёрная ткань, под которой всё теряло чёткость и форму. Под пологом деревьев сумерки сгущались так быстро, что даже в ясный полдень здесь царил приглушённый полумрак. Под ногами то и дело похрустывали ветки, опавшие шишки и мягкий перегной. Земля под слоями мха была пружинистой и влажной, пахла трухой, грибами и чем-то кисло-смолистым, что оседало в носу. Среди корней шевелились слизни, а из-под камней выскакивали тощенькие ящерки. Воздух был тягучим, как будто лес дышал сам по себе, медленно и тяжело.       Первые полчаса они собирали хворост молча: Скарамучча уверенно шёл впереди, волоча тележку с помощью заклинания, Кэролин негромко напевала что-то себе под нос и периодически пыталась завести со слизеринцем разговор. Мона старательно избегала взгляда обоих, сосредоточившись на ветках, что собирала голыми руками, ведь её палочка была понятно у кого. Время от времени Скарамучча посматривал через плечо, будто убеждаясь, что Мона не отстала. Или не сбежала. — У тебя хоть есть план, где собирать дрова? — буркнула Мегистус, когда они пересекли очередную поляну, густо заросшую папоротниками. — Конечно, — ответил он, не оборачиваясь. — И если ты перестанешь подбирать руками всякий мусор, мы быстро доберёмся до старой сухой ольхи. Её древесина отлично горит. — Я собираю ветки, к твоему сведению! — Да какая же ты полезная, — процедил он, одарив когтевранку раздражённым взглядом.       Мона уже собиралась гордо уйти в сторону, когда услышала тихий, еле различимый шелест на уровне головы, где как раз оседали низкие ветви деревьев. Сначала она подумала, что это ветер. Потом — что зверёк. Но шелест становился всё громче, будто кто-то аккуратно, но быстро перебирал крохотными ножками. На уровне глаз, прямо на мшистой ветке, Мона заметила мелкое существо не более восьми дюймов, которое легко можно было бы принять за часть листвы. Лукотрус. Потом ещё один. И ещё. Сначала еле заметные силуэты, потом вполне различимые фигуры передвигались по деревьям на трёх крошечных ножках, словно на курьих, но при этом держались с удивительной уверенностью. Их непропорционально большие руки заканчивались толстыми, гибкими подобиями пальцев, способными цепляться за что угодно. На крохотной голове были два листочка, торчащие, как нелепый венец, а под ними — блестящие чёрные глазки-бусинки, внимательно следящие за каждым движением.       Лукотрусы сами по себе безобидные, если не трогать их дерево. Стоило кому-то сломать ветку или ободрать кору, они бросались в атаку, кусались, цеплялись, щипались, и было от них не отделаться. Питались они яйцами докси и фей, ловко выискивали кладки в мху и гнили. Их можно было временно отвлечь, если подбросить им немного мокриц — настоящая деликатесная приманка. Но у студентов с собой, конечно, ничего такого не было. Мона чуть пригнулась, тихо свистнула и подала знак Кэролин не приближаться к деревьям. Та фыркнула в ответ и демонстративно продолжила ломать сухую ветку, что уже было началом беды. — Эй! Фу, отстань! — завизжала Кэролин, когда один из лукотрусов подпрыгнул и вцепился ей в подол, как разъярённая жаба. Другой запутался в её волосах и принялся теребить пряди с хрустом, как будто проверяя на прочность. — ААА! Он меня укусил! Он меня укусил! — Я предупреждала, — устало сказала Мона, пятясь назад и едва сдерживая ехидство. — Они охраняют дерево. А ты его повредила. — Сними их! Убей их! Сделай что-нибудь! — У нас нет мокриц. А без них они не отстанут. Только если ты положишь ветку обратно и скажешь: «О, могучие хранители деревьев, я совершила ошибку! Ниспошлите на меня своё милосердие, и я больше никогда-никогда не стану трогать деревья в вашем лесу!» На полном серьёзе. — Что?! — всхлипнула Кэролин, а один из лукотрусов повис у неё на рукаве и зажужжал. — Я не собираюсь извиняться перед листоголовыми уродами! — Тогда терпи, — равнодушно ответила Мона и пошла, не спеша, прочь.       Хорошо, что Кэролин не видела лица Моны: на нём читалось небольшое, но стойкое удовольствие. — Аргх, дракон тебя дери! О, могучие хранители деревьев, я совершила ошибку! Ниспошлите на меня своё милосердие, и я больше никогда-никогда не стану трогать деревья в вашем лесу! — и положила ветку на землю.       Те сразу остановились и отпрянули. Один из них посмотрел на девушку с укором, а потом исчез в корнях. Какое-то время было тихо. — Ахаха… — раздалось впереди, и из-за ствола старого вяза появился Скарамучча, облокотившись на тележку с таким видом, будто только что стал свидетелем величайшей комедии в своей жизни. Он даже не пытался сдерживаться. — Мегистус, ты гений. Нет, правда. Заставить её вслух прочитать этот идиотский монолог — это было сильно.       Мона повернула голову и посмотрела на него с самым невинным видом. — Не понимаю, о чём ты. Лукотрусов по-другому было не прогнать. — О, не скромничай. Ты прекрасно знала, что достаточно просто положить ветку, — Скарамучча посмотрел на Мегистус с нескрываемым удовольствием. — Ну ты и ведьма, Мона… — Не могу поверить... Ты это специально, — прорычала Кэролин, отчаянно приглаживая растрёпанные волосы. — Я тут, между прочим, пострадала! Мона, ты не ведьма, ты стерва! — Я ведь предупреждала тебя, Кэролин, — невозмутимо ответила Мона. — Ты, как всегда, сделала всё по-своему.       Моран трясла изодранный рукав, тяжело дыша от ярости, унижения и укусившего чувства вины. — Надеюсь, ты довольна, Мегистус, — процедила она, сверкая глазками. — Унизила меня на его глазах, — сказала она, кивнув в сторону Скарамуччи. — Ну ничего. Сейчас мы посмотрим, как тебе будет весело!       Она резко развернулась к дереву, где стояла Мона, и, не раздумывая, выкрикнула: — Фульгари!       Руки Моны туго сжало кольцо чар. Она вскрикнула, отшатнулась к дереву. Волшебница попыталась вырваться, но безуспешно. Только если кто-то произнесёт контрзаклинание, она сможет вырваться... — Эманципаре, — произнёс Скарамучча, и верёвки, наложенные чарами Моран, тут же исчезли.       Из палочки Кэролин неожиданно сорвался сноп серебристого света и ударил по коре, оставив на древесине ожог в виде паутинистой трещины. Мона едва не вскрикнула: ты что делаешь?!       Но было уже поздно. Земля под ногами дрогнула, как от глухого подземного толчка. Где-то под листвой угрожающе заскрежетало. Из-за утёсанного корня выпрямилось существо. Сначала показалась широкая, покрытая щетиной лапа с пятью гибкими пальцами, каждый размером с морковку. Затем — мощная грудная клетка, поросшая мхом, будто сотканная из коры и корней. Ростом он был с человека, но всё в нём казалось изломанным, неправильным. Три короткие ножки едва касались земли, как у кузнечика, но существо двигалось быстро и плавно. Над крошечной головой, где сверкали два чёрных глаза-бусинки, покачивались два листа, но у него они были не бледно-зелёными, а налились тёмно-багровым цветом. — Великий Мерлин… — выдохнула Мона, отступая. — Это взрослый. Настоящий… Хранитель леса. — Выглядит… не очень доброжелательно, — заметил Скарамучча, скрестив руки. — Поздравляю, Кэролин. Ты насмерть обидела лорда лукотрусов.       Существо не рычало, не шипело. Оно просто стояло, медленно, неотвратимо приближаясь, и издавало тихий низкий шелест, как ветер, пробегающий по сухим венчикам. — Уходим, — тихо сказала Мона. — Медленно. Назад. — А может, просто атакуем его? — с дрожью предложила Кэролин. — Атакуй, — усмехнулся Скарамучча. — Посмотрим, куда тебя закопают.       Кэролин не выдержала. Вид огромного лукотруса, его медленная поступь и молчаливый укор в чернильно-чёрных глазках доводили её до истерики. Она отступила, сбивчиво дыша, но потом вдруг остановилась и выкрикнула: — Экспульсо!       Вспышка заклинания ударила в грудь хранителю. Послышался глухой хлопок и… ничего. Ни царапины. Лукотрус даже не шелохнулся. Только ухообразные листья на его голове чуть вздрогнули, а затем он сделал рывок Его нелепо огромные, узловатые руки, словно корни старого дуба, метнулись вперёд, схватили Кэролин за плечо и отбросили её в сторону с пугающей лёгкостью. Она с глухим стоном пролетела несколько метров, сшибая кусты, и приземлилась в мох. — Бежим! — крикнула Мона. — Скорее!       Скарамучча уже подхватил тележку заклинанием и резко потянул её за собой. Мона бросилась следом, сверяя путь по знакомым приметам — вон там чёрный дуб, где поваленный ствол; за ним тропа. Кэролин успела подняться и побежать за товарищами следом, но после падения сильно хромала.       Лес вокруг них будто ожил. Из-под корней, из мха и из гнилушек начали выползать лукотрусы. Маленькие, быстрые, почти незаметные — они бросались троице под ноги, хватались за одежду, кусались и щипались. Один из них забрался прямо в тележку и принялся раскидывать хворост, но заклинание Скарамуччи не давало ему окончательно упасть.       Кэролин оступилась на корне, зацепилась за подол и рухнула в мокрую листву с глухим стоном. Она попыталась подняться, но лукотрусы тут же облепили её, как муравьи — упавшее яблоко. Один вцепился в шнуровку её ботинка и злобно заурчал. Мона остановилась, как вкопанная. Сначала она хотела пройти мимо — честное слово, хотела. Но Хранитель уже догонял их, хоть и был неповоротлив из-за своих тонких ножек и размашистых рук. — Кэролин, вставай! — прошипела Мона и опустилась рядом. Она потянула девушку за руку, но та вскрикнула либо от боли, либо от ужаса.       Лукотрусы надвигались кольцом. Хранитель остановился всего в нескольких шагах. Его гигантская тень упала на обеих девушек. Мона резко обернулась. Скарамучча стоял чуть поодаль с безразличным выражением лица — тем самым холодным и немного презрительным. Он медленно поднял палочку и произнёс совершенно неведомое Мегистус заклинание, слова которого скрылись в рёве Хранителя. Тележка вздрогнула. Хворост в ней будто зашевелился, и в следующий миг вместо веток по дну забегали десятки жирных, сочных мокриц. Они шуршали, цеплялись друг за друга, сбивались в живые комья. Сотни лукотрусов, как один, зашевелили листочками на головах, разом перестали обращать внимание на людей и метнулись к тележке. Шустрые, увёртливые, они облепили её, вцепились в мокриц, принялись жадно перебирать клешнями и урчать от удовольствия. Хранитель остановился. Его взгляд медленно скользнул от тележки к Скарамучче, потом к Моне и, наконец, к Кэролин. Он не шевелился. — Вставай, быстро, — прошипела Мона и подхватила девушку под плечо.       Кэролин, дрожа, позволила себя поднять. Её губы побелели, глаза были полны слёз и злости, но она не сказала ни слова. Они бросились бежать, теперь уже все вместе, поддерживая Кэролин под руки. За спинами остался гомон, шуршание и радостное чавканье. Хранитель так и остался стоять на месте.

***

— …И он реально превратил весь хворост в мокриц, — заканчивала Мона, жестикулируя с воодушевлением. — Только качнул палочкой, и они как поползли. Все лукотрусы были в экстазе. Сам Хранитель отстал, и мы просто ушли, пока они объедались.       Альбедо холодно прищурился. Его взгляд говорил о многом, но точно не о том воодушевлении, что одолело подругу. Скорее Рейндоттир пытался найти лазейку, подвох в рассказе Мегистус. — Подожди. Он использовал трансфигурацию на древесину? Массовую? — Именно. Клянусь, целая тележка мокриц! — Пф, ничего особенного, — фыркнул Альбедо и откусил от яблока с едва уловимым раздражением.       Мона снова уставилась в траву. Земля была тёплой, пыльной. Где-то вдалеке крикнула птица. Её мысли плутали по кругу: «Он манипулировал мной, заставил пойти, шантажировал, насмехался, но… спас». Лиза откинулась назад, ухмыльнулась себе под нос: — По-моему, у него просто такой интерес. Своеобразный, конечно. Слизеринцы просто так никого не спасают. Может, он понимает, что, расположив тебя, сможет заполучить желаемую выгоду? — Да он сам говорил, что скорее съест слизня, чем спасёт Мону! — припомнил Альбедо.       Мона хотела рассмеяться, но смех застрял в горле. Интерес. Выгода. И что же из этого действительно правда? Неужели не было даже крохотного шансика, что Скарамучча спас её просто так? Лиза вдруг перестала перебирать листья, Альбедо напрягся и чуть выпрямился. Ведь со стороны Больничного крыла, вразрез с ярким солнцем, медленно шёл угрюмый Скарамучча. Выглядел он так, будто вот-вот сорвётся и наложит на Мону смертельное заклинание. Куникудзуси подошёл почти вплотную и вдруг с недоброй усмешкой кинул что-то в траву у ног Моны.       Палочку. Её палочку. — Твоя вроде, — сказал парень небрежно, словно говорил о сломанной ложке. — Я отнёс её одному мастеру. Хороший парень, старый друг семьи. Он её подлатал. Крыло феи внутри уже засохло, потому палочка и капризничала, пришлось заменить на новое. Но теперь хотя бы не будет отбрасывать тебя при каждом Депульсо.       Мона почувствовала, как Альбедо чуть дёрнулся рядом. Он ведь всегда говорил ей, что «Акация – весьма капризная древесина», что «Мону просто не принимают, как хозяина», что «стоит попробовать другую палочку». А оказалось всё так просто? — Тебе повезло, что рядом оказались знающие люди, которые могут подсказать, — продолжил Скарамучча, глядя не на неё, а в сторону деревьев, где сидел Альбедо и практически пыхтел от ярости. — Знаешь, ни на что не намекаю, но за подобные вещи полагается... благодарность.       Он выдержал паузу и подытожил с триумфальным выражением: — Должна будешь.       Мона всё ещё смотрела на палочку у своих ног. Не трогала. Не шевелилась. Ветерок снова пробежался по траве, и рукоятка будто дёрнулась, чуть повернулась, словно призывала: возьми же меня. И Мона взяла её. Древесина была тёплой, узнаваемой, словно после долгой разлуки давние друзья наконец-то встретились. Скарамучча уже уходил. Спокойный, с прямой спиной, он казался тем, кто ничего не боится. Куникудзуси прекрасно понимал, что оставил после себя след, стереть который просто так уже не получится.       Мона сжала пальцы. Она ни за что не скажет «спасибо». Не улыбнётся. Не отдаст ни одной крупицы признательности тому, кто делает добро, чтобы получить власть. И всё же... палочка мамы вернулась к ней.