Ведьмочка из Когтеврана

      Все мы любим думать, что держим судьбу в своих руках. Мы строим планы, составляем списки дел, аккуратно раскладываем носки по ящикам, веря, что порядок в шкафу — это порядок и в жизни. Но судьба… у неё своё чувство юмора. Да, мы можем сопротивляться, бороться, уверять себя, что мы хозяева положения. Но в глубине души каждый из нас знает: судьба — это не гость, а хозяйка. И в её доме нам остаётся лишь играть отведённую роль… даже если сценарий нам не нравится.       Зал дуэльного клуба был, как и всегда, полон студентов. Мона стояла в круге, начерченном мелом на полу, подёргивая пальцами; она отчаянно пыталась следить за дыханием, чтобы не дать страху управлять рукой. Ей нужно было быстро и чётко повторить выученную серию заклинаний. Запнётся хоть раз, и придётся начинать сначала. Не уследит за концентрацией, и магия перестанет её слушаться. Мегистус несколько раз глубоко вдохнула, выставила ногу вперёд и встала в стойку, замерев так на несколько секунд. Девушка старалась забыть о том, что трое профессоров наблюдали за ней, но тело уже покрылось предательской испариной. Мона почувствовала, как по щеке стекла капля пота, и, когда она ударилась о каменный пол, уверенно крикнула, выполнив резкий взмах: — Эверте Статум!       Манекен откинуло так сильно, что он несколько раз покрутился в воздухе, а после глухо свалился на пол. Мегистус сделала вдох, меняя положение руки. Манекен успел подняться и, будто бы озверев от удара, быстро покатился на колёсиках в её сторону. — Протего.       Щит принял удар и тут же распался. Мона ощутила, что вот-вот потеряет концентрацию, но быстро и отточено продолжила серию заклинаний, пока манекен не успел нанести новый удар. — Экспеллиармус.       Красная искра сорвалась с кончика её палочки и ударила манекену в грудь. Тот дёрнулся, палочка из его деревянной руки звякнула о пол и прокатилась к краю круга. Казалось бы — победа. Но Мона знала, что это только начало. — Продолжайте, мисс Мегистус, — произнёс профессор Флитвик, и его голос, хоть и тихий, прозвенел как гонг. — Не думайте ни о чём постороннем, сейчас вам нужно показать, чему вы научились в клубе.       Мона сдержалась, чтобы не цыкнуть. Она знала: профессор говорил так цинично только потому, что профессор Снегг тоже наблюдал и, судя по его сварливому лицу, был недоволен тем, что видит перед собой. Мегистус знала, что должна, нет, просто обязана собрать всю волю в кулак, но последний разговор с Лайлой никак не выходил из головы. Особенно здесь, в дуэльном клубе, где против неё поднимались свирепые деревянные противники, которые только сильнее напоминали Моне «смерти». «Не пугайся формулировки».       Тело Лайлы окутывал мрак Астрономической башни. Магические светлячки между девушками освещали пергаменты на столе, будто звёзды. «У тебя ось Второго и Восьмого домов. Восьмой дом — про долги, — мягко продолжала Лайла. — Но не только про собственные. По натальной карте ты склонна принимать на себя то, что вовсе не твоё».       Манекен рванул вперёд, и Мона едва успела повернуться, перехватывая палочку обеими руками, словно это могло дать больше контроля над заклятием. — Инпедимента!       Синеватый поток света ударил в грудь деревянного противника, замедлив его движение так, будто тот попал в вязкий мёд. У Моны перехватило дыхание, она шагнула в сторону, готовя следующий удар, но вместе с приливом адреналина голову готов был разорвать вопрос: Что, если бы я сражалась с живым человеком?       Волшебница быстро отогнала эту мысль, сжав рукоять палочки. — Ступефай!       Оглушающее заклятие с треском врезалось в манекен, сбивая его со своей оси. Он рухнул на пол, но тут же, скрежеща колёсами, стал подниматься. В углу Снегг чуть склонил голову, наблюдая, как студентка удерживает ритм. Флитвик, напротив, прищурился с лёгким одобрением, но не сказал ни слова.       «Карма требует выхода из этого порочного круга любыми средствами. Но на данный момент у тебя попросту их нет».       Воздух звякнул, как натянутая струна, и на знамени клуба у дальней стены осталась тончайшая царапина. Наблюдающие синхронно охнули, приготовившись к тому, что Мегистус снова не удержит магию в узде, и что-то обрушится, взорвётся или…       «Ты можешь принести смерть. Нельзя иметь никаких отношений, пока не проработаешь Лилит, в противном случае… — Мона выставила ладонь, и Лайла тактично промолчала. — Проработать Лилит не так тяжело: следи за справедливостью по отношению к людям, налаживай семейные отношения, не интригуй, не суди других, даже если они совершат великий грех. А главное: остерегайся…» — Достаточно!       От резкого крика Мегистус чуть не выронила палочку. Она завершила серию заклинаний и опустила руки вдоль туловища. Сам манекен, заметив этот жест, остановился и застыл, больше не подавая признаков жизни и не пытаясь напасть на волшебницу. Мона развернулась к наблюдающим и впервые заметила, сколько людей было свидетелями её упражнений. Помимо Флитвика, Снегга и МакГонагалл, в первом ряду наблюдали Альбедо и Лиза. Судя по их недоумевающим лицам, они и сами не понимали, почему профессор зельеварения остановил всё на середине. Также вокруг собрались не слишком приятные зрители из Слизерина: Альберих, Паркер и Куникудзуси. Они стояли близко друг к другу и, кажется, о чём-то переговаривались, глядя на Мону. Девушка вскинула подбородок и намеренно отвернулась. — Вы так ничему и не научились, мисс Мегистус, — внутри Моны всё похолодело.       Северус слегка изогнул губы, но улыбки в этом не было, и подошёл ближе к кругу. Длинная тень легла на тело девушки, и она застыла, не в силах сдвинуться с места. — Я смотрел на вас и думал, кого же вы мне напоминаете. Сейчас я вдруг понял, — мужчина выдержал паузу, смакую тень стыда и страха в глазах студентки. — Новорождённого щенка, который тычется носом в стену.       Мона стиснула зубы, но Снегг, заметив, как дрогнул её подбородок, только сильнее вонзил шпиль: — На поле боя вас бы уже разоружили. И убили. — Значит, такова моя судьба, профессор...       Северус удивлённо изогнул брови, глядя на когтевранку сверху вниз. — В следующий раз попробуйте меньше драматизировать собственные движения и больше думать о следующем шаге. Хотя… — его глаза сузились. — Возможно, думать — это не ваша сильная сторона.       Повисла пауза. Слова Снегга ещё эхом отскакивали от стен, а Мона стояла, вцепившись в палочку так, что костяшки побелели. Профессор отчитывал её при всех: при друзьях, при врагах, какой же стыд… — Коллега, — первой нарушила тишину МакГонагалл; в её тоне сквозило лёгкое возмущение.— Думаю, подобные комментарии излишни. Студентка показала вполне неплохой уровень. Не каждый способен выдержать столь продолжительное упражнение.       Снегг медленно повернул голову в её сторону, и его губы изогнулись в ледяной полуулыбке. — Вот именно, «неплохой уровень», что в сегодняшних реалиях означает «полный провал», — вежливо улыбнулся Северус, но с тенью издёвки. — Простите, но я вынужден вмешаться, — тихий голос Флитвика прозвучал неожиданно твёрдо. — Мисс Мегистус продемонстрировала уверенное владение щитом, способность сохранять концентрацию и быстро реагировать на выпады врага. Да, заклинания можно отточить, но вы несправедливы, Северус. Вы не знаете, с чего начинала мисс Мегистус, поэтому прогресс кажется вам незначительным, но, как её декан, я с уверенностью могу сказать, что Мона уже прыгнула выше головы и вряд ли собирается останавливаться.       Снегг метнул на них всех тяжёлый взгляд, словно хотел одним взором оборвать спор. Он терпеливо выслушал реплики коллег, неожиданно выпрямился и произнёс ледяным, ровным тоном: — Пожалуйста, защищайте мисс Мегистус сколько угодно, хвалите её за то, что она едва не выронила палочку. Это ваше право, — мужчина слегка склонил голову в сторону Флитвика и МакГонагалл. — Но жизнь, к сожалению, не столь добра и снисходительна.       Его слова зависли в воздухе, как холодный сквозняк. Снегг задержал взгляд на Моне, будто пытаясь предупредить, и резко развернулся, покидая дуэльный зал. Мантия зашуршала по каменному полу, и дверь захлопнулась за ним с тяжёлым грохотом. МакГонагалл тихо выдохнула, словно стараясь прогнать неприятный осадок. — Не принимайте близко к сердцу, мисс Мегистус. Вы показали себя достойно. — Именно так, — подхватил Флитвик, сияя глазами из-под очков. — Отличная работа, мисс Мегистус. Я видел, с каким трудом вы преодолели сомнения и сохранили концентрацию. Думаю, такими темпами вы вернёте себе право использовать палочку в любое время. А пока что, — профессор протянул раскрытую ладонь. — Я вынужден забрать её у вас.       МакГонагалл подтвердила это коротким кивком. После этого преподаватели обменялись несколькими сухими, формальными фразами между собой, и один за другим направились вслед за Снеггом. Их шаги стихли в коридоре. Зал опустел, и только тогда Мона позволила себе перевести дыхание. Но тишины надолго не хватило. К Мегистус тут же подбежали Лиза и Альбедо с поздравлениями и объятиями. Видя, что у троицы своя собственная идиллия, остальные ученики вернулись к своим делам. Краем глаза Мона увидела, как Скарамучча коротко попрощался со своими друзьями и направился к выходу из зала. Девушка засмотрелась на его спину и опомнилась в тот момент, когда Лиза встала прямо перед ней, загораживая проход. — Ты побледнела, хорошо себя чувствуешь? — Она просто устала, — Альбедо приобнял подругу за плечо.       Мона чувствовала, что друг горд за неё, и потому медленно покрывалась румянцем. Ведь даже МакГонагалл похвалила её, это ли не показатель? — Устала? Хеллоуин в самом разгаре, — Минчи вытащила подругу из чужих объятий и сама подхватила Мону под руку. — Разве тебе не хочется повеселиться? — Сегодня я обещал зайти к одной знакомой и помочь, — Рейндоттир неловко почесал затылок, не выдерживая внимательного и хитрого взгляда Лизы. — В общем, не могу, идите без меня. — Знакомой? Помочь? — усмехнулась Минчи и подтолкнула Мону, ожидая, что та возмутится вместе с ней. — Вот так просто кинешь своих друзей в такой вечер? — На самом деле, я и сама не хочу праздновать, — призналась Мегистус, медленно отступая от подруги. — Сегодня был тяжёлый день, поэтому я, наверное, лягу пораньше. — Ты серьёзно? — Минчи казалась очень разочарованной. — Сегодня же праздник, ты заслужила немного радости, Мона.       Мегистус отвела глаза, чувствуя, как щёки снова заливает жар. После слов Снегга и свежих воспоминаний о разговоре с Лайлой ещё не утихал холодный звон, и мысли о веселье казались совершенно лишними в данный момент. Но Моне вовсе не хотелось разрушать ожидания подруги. Лиза взглянула на друзей, что понурили головы, будто провинившиеся школьники, и не стала дальше спорить, лишь шумно выдохнула. — Так и быть, не буду больше настаивать. Если вдруг передумаете, обязательно найдите меня, хорошо?       Друзья как-то скомканно попрощались. Мона даже не обняла Лизу напоследок и быстрым шагом покинула зал, будто боялась куда-то опоздать. Но разве Мегистус не собиралась отправиться в башню? Неужели она так устала, что почти бегом решила добраться до постели, пропустив хеллоуинский пир?       Альбедо был весь в своих мыслях, и Минчи показалось, что парень действительно думал о чём-то грузном. Возможно, это было связано с его знакомой, которой парень обещал помочь, но почему тогда Рейндоттир не сказал её имя? Они точно что-то скрывали, Лиза чувствовала это за версту. То, что друзья не хотели говорить правду, не обижало Минчи: девушка привыкла к недоверию и осторожности в свою сторону. Однако в этот раз что-то сильно кольнуло в груди. Не обида, не печаль, скорее… Одиночество? — Сладость или гадость, Минчи?       Она вздрогнула и обернулась. У колонны, облокотившись на каменный выступ, стоял Кэйа Альберих. Его грива тёмно-синих волос блестела в свете факелов, слизеринская мантия сидела на нём безупречно, а зелёный кант мягко сливался с чёрной тканью. Увидев, что девушка обратила внимание, парень заулыбался, сверкнув верхним рядом зубов. Столь непривычная дружелюбность для слизеринца вызывала лишь подозрения. — Тебе сегодня очень повезло!       Тон Альбериха показался ей слишком деловым, будто он собирался втюхать какой-то товар или услугу. Лиза оглядела парня, его неспешную походку, уложенные волосы, вслушалась в аромат сладких духов и подумала, что ничего, кроме себя, этот павлин продавать сегодня не будет, поэтому тяжело вздохнула, приготовившись к следующей искромётной реплике. — Нет компании для празднования Хеллоуина? Так вот, я готов исправить это недоразумение. — Провокационно, — хмыкнула Лиза и притворно задумалась. — Что же именно ты предлагаешь?       Он сделал шаг ближе, и факелы бросили на его лицо мягкие огненные блики. Улыбка стала шире, чуть более озорной, а глаза — ярче, почти мерцающими. — Провести этот вечер вместе. Ты, я… немного шалостей?       Минчи позволила себе открыто усмехнуться. Шалостей? Откуда у Альбериха было столько смелости? Лиза могла послать его в любой момент, зацепиться за любое неосторожное слово, а он всё ровно выглядел так, будто от его предложения было невозможно отказаться. Лиза прислушиваясь к собственному сердцу, которое неожиданно забилось быстрее. — Мальчик, а ты уверен, что я тебе по зубам?       Её тон тоже стал игриво-насмешливым: где-то в глубине души Минчи надеялась смутить слизеринца, но тот воспринял слова девушки как зелёный свет и подошёл ещё ближе. — Абсолютно.       Лиза предвкушала, что этот вечер будет… особенным.

***

      Кабинет Дамблдора был, пожалуй, самым интересным во всём замке Хогвартса. Высокие своды уходили в темноту, и только золотые всполохи свечей в канделябрах оживляли росписи на потолке. Стены были заставлены шкафами с книгами в потёртых кожаных переплётах, каждая из которых дышала отголосками давно забытых заклятий. На полках мерцали стеклянные колбы и сферические механизмы; они тикали, жужжали, не давая кабинету погрузиться в уныние. Вдоль стен висели портреты бывших директоров и директрис. В углу кабинета на высокой жёрдочке тихо дремал феникс, вычёсывая перья, переливающиеся, словно пламя, скованное в золото и рубины. Время от времени птица приподнимала голову, и тогда в помещении разливался мягкий свет, будто изнутри загоралась ещё одна свеча.       Тяжёлый дубовый стол посреди кабинета был отполирован так, что поверхность отражала тени факелов и вошедших в кабинет профессоров. МакГонагалл, едва переступив порог, нарушила молчание: — Простите за задержку, нужно было проведать мисс Мегистус в дуэльном клубе… — Всё в порядке. Я совсем недолго ждала.       Минерва подняла глаза и сделала резкий вдох. На гостье за столом были очки в тонкой, изящной оправе. Тёмные, насыщенно-фиолетовые волосы падали свободными прядями на плечи, и при малейшем движении головы в них проскальзывали холодные блики синевы. Молодая девушка была одета в свитер с высоким горлом и строгий сиреневый плащ. Трое деканов поприветствовали женщину коротким кивком и заняли свои места около директорского стола. — Не стоит извинений, Минерва.       Дамблдор стоял у высокой арки, словно только что вышел из теней, хотя никто не слышал ни скрипа двери, ни шороха мантии. В его взгляде не было ни раздражения, ни строгости: напротив, он улыбался, как улыбается человек, чьи заботы слишком незначительным, чтобы о них переживать. — Вы прибыли как раз вовремя. Позвольте представить вам нашу гостью, которую вы, конечно же, знаете, — директор слегка склонил голову в сторону женщины. — Госпожа Райдэн Эи.       Имя повисло в воздухе, будто треск грозовой молнии. Минерва слегка склонила голову, и в её глазах мелькнуло узнавание. — Разумеется, — сухо произнесла она. — Сестра господина Куникудзуси.       Снегг скользнул взглядом по женщине без особого удивления, будто просто отметил факт её присутствия. Флитвик, напротив, улыбнулся, и в его голосе зазвенела тонкая нотка любезности: — Мы давненько наслышаны о ваших успехах в области разведения магических тварей, госпожа Эи.       Райдэн сидела спокойно, не меняя выражения лица, лишь слегка приподняв подбородок, будто ей было привычно выдерживать на себе десятки взглядов сразу. В её позе сквозило спокойное превосходство человека, для которого сдержанность — лучшая защита. — Правда я слышал, что после смерти госпожи Куникудзуси дела у вашего бизнеса всё хуже, — добавил язвительно Снегг и явно не без причины.       Флитвик смущённо кашлянул, МакГонагалл бросила на него острый взгляд, будто хотела пресечь дальнейшие колкости, а Дамблдор, видимо, привык к подобным комментариям коллеги, поэтому промолчал. Райдэн медленно повернулась к профессору зельеварения. — Да, дела действительно хуже, чем при жизни матушки. Однако мой бизнес всё ещё стоит на ногах, профессор. И не благодаря злословию посторонних. — Ваш бизнес, — ледяным эхом повторил Снегг, чуть склонив голову. — Формально всё ещё принадлежит госпоже Куникудзуси. Если не ошибаюсь, юный господин Куникудзуси вполне может получить право распоряжаться имением и тварями, как только достигнет совершеннолетия.       Губы Райдэн дрогнули, но не в улыбке, скорее, в едва заметном проявлении раздражения. — Мой брат ещё слишком юн, чтобы взваливать на него такую ответственность. — Или, возможно, слишком умён, поэтому вы так остерегаетесь его прихода к власти? — Северус! — Минерва резко выпрямилась, её зелёные глаза сверкнули. — Директор позвал нас не для этого! Если вы запамятовали, из Азкабана сбежал наш бывший ученик, и госпожа Райдэн — единственная, кто может снабдить школу хоть какой-то информацией.       Дамблдор мягко сложил руки на груди, слегка склонив голову набок, и заговорил с той доброжелательной неторопливостью, что всегда звучала в его голосе: — Минерва права, — его голубые глаза вспыхнули в отблеске свечей. — Госпожа Райдэн, вам ведь не стоит напоминать, каким образом сбежавший волшебник смог покинуть тюремные стены. Мы слышали, и, боюсь, слишком многие слышали, что он скрылся на буревестниках.       Райдэн медленно вдохнула. — Кажется, мы это уже проходили. Я приезжала к вам лично и рассказала то же самое, что и Министерству. Не понимаю, что вы хотите от меня в этот раз.       Дамблдор чуть приподнял руку, и на полированной поверхности стола мягко вспыхнул свет. Из тьмы проявились два предмета: изящное перо, чёрное, с сизым отливом, и тонкая золотистая полоска металла с выгравированным клеймом — бирка, с которой ещё не стёрлась земля. — Тогда, быть может, вы сможете подтвердить, что это действительно принадлежало одному из ваших буревестников?       МакГонагалл чуть склонилась вперёд, вытянув шею; её глаза метнулись к Райдэн, полные нетерпения. Флитвик, наоборот, буквально подпрыгнул на своём кресле, вытянув крошечные пальцы, будто хотел сам коснуться находки, но сдержался. Северус лишь сузил глаза, в его взгляде теплилось предвкушение того, что сейчас гостье придётся оправдываться.       Райдэн медленно потянулась вперёд. Длинные пальцы с узкими ногтями, ухоженные, но без лишнего жеманства, легли на перо. Она подняла его, повертела, и при свете свечей оно вспыхнуло синеватым отливом, точно пламя грозовой молнии. Вторая рука коснулась бирки: лёгкий металлический звон прокатился по тишине кабинета. — Да, — сказала она наконец. — Это перо и бирка одного из моих буревестников. Я даже могу сказать, где он содержался. Буревестник с таким номером при продаже обещал мне крупную прибыль, но его украли быстрее, чем я успела заключить сделку.       Слова её отозвались гулко, и даже портреты на стенах, казалось, шевельнулись: несколько предыдущих директоров нахмурились, кто-то пробормотал что-то неслышное. Северус приподнял бровь, и в его глазах скользнуло холодное удовлетворение. Дамблдор же стоял неподвижно, его руки, сложенные на груди, не шелохнулись, но улыбка исчезла с лица. Он сделал шаг ближе к столу и произнёс низким, печальным голосом: — Найдены они были, госпожа Райдэн, в Запретном лесу.       На мгновение повисла тишина. Где-то вверху скрипнула рама портрета, и седой директор с крючковатым носом пробормотал: «Скандал! Совершенный скандал!» Райдэн не дрогнула, только её пальцы чуть сильнее сжали перо, словно она готова была сломать его пополам. Её взгляд метнулся от Дамблдора к Снеггу, и в нём вспыхнула острая, едва заметная искра. — Это вполне легко объяснить. Перо и бирку мог принести ветер. Не думаю, что заключённый стал бы ошиваться в Запретном лесу. Без должных сил он там просто погибнет. — Поверьте, госпожа Райдэн, — Снегг начал смаковать каждое слово. — У Орзе Ра вполне достаточно сил. — Всё равно это ничего не значит! — Райдэн впервые за весь разговор повысила голос. Казалось, её хвалёная сдержанность была на исходе. По сравнению с профессорами и директором, двадцатитрёхлетняя девушка была просто девчушкой. — Я рассказала вам всё, что знаю. Подтвердила, что это тот самый буревестник. Больше моя помощь не требуется? — Госпожа Райдэн, мы не хотели вас волновать по такому пустяку, но нам нужно было именно ваше подтверждение, — Дамблдор попытался сгладить диалог, но ясно чувствовал, что общее напряжение плотно повисло в воздухе. — Потому что словам вашего брата мы не могли до конца верить. — Глупо было спрашивать такое у ребёнка. — А мы и не спрашивали, — Дамблдор покрутил красивое пёрышко между пальцами. — Дело в том, что именно мистер Куникудзуси нашёл следы буревестника в Запретном лесу и предупредил меня о возможных нападениях Орзе Ра. — Вы все ведёте себя так, будто я пособница Орзе Ра, — Райдэн медленно поднялась с кресла. — Но позвольте напомнить: именно я понесла убытки. Мои птицы — моя гордость и моё достояние — оказались замешаны в этом позоре. Репутация моего дела рушится с каждым слухом, который разносится по Лондону. И всё это, — решимостью в глазах она была готова оглушить любого, кто скажет что-то против. — Из-за того, что один преступник использовал моих буревестников. Я потерпевшая, а не сообщница. — Вы правы, госпожа Райдэн, — Дамблдор медленно кивнул, внимательно всматриваясь в гостью. — Но раз ваши птицы оказались у беглеца, то кто-то помог ему заполучить их. — Я тоже думала об этом, — Эи сжала ладони так, что костяшки побелели. — В моём доме, в моём бизнесе есть крыса. Без сообщника Орзе Ра никогда бы не смог вырваться из Азкабана.       Феникс встрепенулся и тихо гаркнул, будто подтверждая её догадку. Портреты загудели, кто-то даже негромко воскликнул: «Предательство! Прямо под носом!». Дамблдор обошёл коллег и занял своё место во главе дубового стола. — Тогда у нас нет выбора. Вы должны выяснить, кто именно стоит за этим. — Я? — Райдэн возмущённо вскинула подбородок. — Вы хотите, чтобы я сама рылась в этом? Позвольте напомнить, что я занимаюсь бизнесом, а не расследованиями. — Никто лучше вас этого не сделает, — мягко ответил директор. — А время не на нашей стороне. — Или нам поручить это вашему одарённому брату? — предложил Снегг, за что получил лёгкий хлопок от Минервы по плечу.       Райдэн и так знала, что Скарамучча во многом был умнее ещё с самого детства. Они соревновались за всё: за внимание семьи, за лучшие игрушки, за власть в семейном бизнесе. Всё это обострялось ещё одним болезненным воспоминанием: смерть матери. Она ненавидела Скарамуччу всем сердцем, потому что именно из-за него она умерла, когда Райдэн было всего семь.       Эи глубоко вдохнула, сжимая перо в руках. Внутри неё бушевала буря: гнев, жажда справедливости, желание, чтобы брат исчез раз и навсегда. Возможно, до последнего было не так уж далеко. Если Скарамучча начал расследовать побег, исследовать Запретный лес, будучи всего лишь школьником, значит, он сам рыл себе могилу.

***

      В коридорах царила суматоха: студенты спешили в Большой зал на пир, вокруг мелькали костюмы, маски и летающие тыквы. Мона подняла капюшон, стараясь затеряться в толпе, но чувствовала, что сердце бьётся слишком громко. У неё было ощущение, будто она совершает преступление. Хотя уже совершила: соврала лучшим друзьям о том, что пойдёт отдыхать в башню. Когда она добралась до боковой лестницы, ведущей в тёмный коридор, Мегистус позволила себе остановиться. Там, за массивными дверями, шум праздника постепенно стих, и в полумраке её окружила лишь тишина. Девушка сняла плащ, поправила застёжку и достала из-за колонны метлу, которую успела одолжить ещё днём у безотказного Син Цю. Он строго пригрозил, что если на его Нимбусе будет хоть один погнутый прутик, то он тут же сдаст девушку профессору Флитвику. Когтевранцы те ещё стукачи.       Девушка села на метлу, крепко обхватив древко, и толкнулась ногами от пола. Каменные своды остались позади, и в лицо ударил ледяной вечерний воздух. Хогвартс остался позади тёмным силуэтом. Замок сиял огнями, окна переливались, как драгоценные камни. Где-то внутри смеялись её друзья, кружили привидения, а угощения появлялись на столах по мановению руки. Мегистус отбросила мысли об этих соблазнах и поднялась всё выше, чувствуя, как ветер рвёт её волосы из-под капюшона мантии. Луна стояла прямо над ней, такая круглая и серебряная, словно око, следящее за каждым её движением.       Волшебница держала курс на Хогсмид. В этот вечер, по слухам, туда приезжала старая ведьма — Изольда Ванбрюх. Говорили, что она каждый Хэллоуин привозила с собой диковинные амулеты, травы и книги, но главное — умела видеть то, что скрыто в человеческой судьбе. Мона ощущала странную смесь ужаса и решимости. Слова Лайлы про Восьмой дом и Лилит резали её память, как острые осколки. Если действительно её близость приносит несчастья… если она может убить того, кого полюбит… то разве не лучше сразу узнать, как этого не допустить?       Ночь была холодной и ясной. Поля и леса тянулись внизу, как тёмное полотно, а впереди уже теплились огоньки деревни. Колокольный звон, смех из пабов — всё это долетало до неё всё яснее с каждым мгновением. Мона приземлилась за пределами главной улицы, там, где не горели фонари. Тишина и тень скрывали её силуэт, а метлу она осторожно прислонила к ограде. Подняв капюшон повыше, Мегистус направилась в сторону площади.       Хогсмид в Хэллоуин был похож на ожившую иллюстрацию из старинной книги сказок. На каждой крыше сияли тыквы-фонари с вырезанными ухмыляющимися лицами, а в воздухе витал сладковатый запах медовухи, поджаренных каштанов и чего-то пряного. Узкие улочки теснились под нависающими стенами домов, окна которых светились оранжевым и золотым, и казалось, что вечер уже не кажется таким тёмным и прохладным среди всех этих осенних красок. Из пабов доносился смех, звон бокалов и музыка скрипки; в переулках слышался детский визг, а местные ребятишки бегали в костюмах привидений и вампиров, выпрашивая сладости у лавочников.       Мегистус пряталась в глубокой тени, стараясь держаться подальше от светящихся витрин. Капюшон скрывал её лицо, но сердце билось всё быстрее: как же хотелось сорвать с себя этот плащ и пойти смеяться вместе со всеми. Под звуки музыки её ноги сами начинали отбивать ритм, а запах тыквенного пирога заставлял желудок жалобно напоминать о себе. Пришлось несколько раз ощутимо шлёпнуть себя по щекам. Она пришла сюда вовсе не ради праздника, но как же тяжело было удержаться, видя, как легко веселятся остальные. Конечно, они же не связаны запретом посещения Хогсмида в будние дни, они тут живут! И, кажется, безумно счастливо.       Мегистус шагала всё дальше. Там, в стороне от главных лавок, выстроились разноцветные шатры. Одни были украшены гирляндами из сушёных трав, другие — кружевами из бумажных летучих мышей. Люди толпились у прилавков, покупали амулеты, пробовали дымящиеся напитки. И тогда Мона увидела тёмно-синий шатёр, стоящий чуть в стороне, словно не желал привлекать внимания. На его вершине переливалась хрустальная сфера, в которой отражался свет луны; полотнище было вышито золотыми рунами и знаками.       У входа, прямо на фонарном столбе, висела табличка: «Изольда Ванбрюх. Амулеты. Прорицания. Защита от дурной судьбы». — Будто специально для меня написали… — пробормотала Мона и шагнула прямиком в тень шатра.       Внутри пахло сушёной полынью и ладаном. На низких столиках дымились чаши с травами, мягкий золотистый свет исходил от десятков свечей, и тени, дрожа, перебегали по тканым коврам и развешанным по стенам амулетам. В самом центре, за круглым столом, сидела высокая женщина в тёмном платье с длинными рукавами. Волосы её были убраны в тугую косу, седина искрилась в свете свечей. Но сильнее всего бросались в глаза её зрачки, будто в них отражалось само пламя. Она подняла голову именно в тот миг, когда Мона вошла, словно давно знала о её приходе. — Проходи, дитя, — старая женщина поманила гостью морщинистым пальцем с крупным изумрудом на кольце. — Не бойся. Мне совершенно всё равно, что ты нарушила правила Хогвартса, я не стану доносить о тебе директору.       Мона сняла капюшон, обнажая свои красные от волнения и холода щёки. — Вы… — позвала она почти неслышно. — Вы правда Изольда Ванбрюх? — Да, — старуха жестом указала на низкий стул напротив себя. — Или ты видишь здесь ещё одну могущественную ведьму?       Мона замялась. Вокруг шелестели подвески из камней и костяных фигурок, свечи потрескивали, и каждый звук будто подталкивал её к признанию. Она села и, впервые подняв взгляд прямо на ведьму, выдохнула: — Я боюсь… что моя судьба может навредить тем, кого я люблю.       Изольда не изъявила никакого интереса, как поступила бы добрая слушательница чужих исповедей. Напротив, янтарные глаза её блеснули, и уголки губ изогнулись в насмешке. — Ах, вот оно что, — протянула она, откинувшись на спинку кресла. — Девочка, которая боится навредить тем, кого любит. Звучит почти благородно. Если бы я получала по сиклю за каждую такую жалобу, у меня давно был бы собственный замок подальше от этого шумного базара.       Она лениво провела пальцем по краю кубка с травяным отваром, будто то, что Мона только что призналась в своей самой сокровенной тревоге, было для неё чем-то вроде скучного анекдота. — Но ведь все мы так или иначе губим тех, кого любим, — продолжала ведьма с тем же сухим сарказмом. — Только одни делают это быстро, с ножом или заклятием, а другие медленно, словами, упрямством или молчанием. Разве тебя не учили в твоём… как там его… интернате для волшебников, что это неизбежно?       Мона сжала пальцы на коленях. — Это… не то, — возразила она, чувствуя, как горло пересохло. — Я боюсь не случайной ссоры или ошибки. Боюсь, что сама моя судьба принесёт им несчастья. — Судьба, говоришь? — ведьма наклонилась вперёд, её взгляд стал острым, словно нож. — Удобное слово. Им можно прикрыть что угодно: и собственную глупость, и трусость, и дурной выбор. «Это не я, это судьба», — ах, как удобно.       Она откинулась обратно, взяла в руки один из амулетов — тонкую цепочку с камнем, который то мерцал зелёным, то гас. — Давай так, девочка. Если ты вправду боишься своей судьбы, я задам тебе один вопрос. Отвечай честно. Если солжёшь, камень потемнеет, и тогда, уверяю тебя, у тебя будет повод бояться. Согласна?       В шатре вдруг стало ещё тише, пламя свечей наклонилось, будто от ветра, хотя сквозняка не было. Мона ощутила, как дрогнули её пальцы. — Согласна, — выдохнула Мегистус.       Изольда улыбнулась шире, но улыбка её всё так же была лишена тепла. — Хорошо. Вопрос простой, — ведьма подняла амулет на уровне глаз. — Ты хочешь спасти близких от своей судьбы… или хочешь спасти саму себя от одиночества?       Слова ведьмы больно вошли под кожу, как ледяные иглы, обнажая истинные намерения Моны. Она хотела возмутиться, сказать: «Конечно же я хочу спасти друзей!» — но губы не слушались. Ведь в глубине души зудела страшная правда: разве её страхи не были такими же эгоистичными? Она боялась не только за друзей… но и за себя, что останется одна, что никто не выдержит её проклятой судьбы. Камень в руках Изольды медленно засиял тягучим зелёным, но вдруг свет его дрогнул, переменился на мутный, болотный оттенок, словно показывая, что нет ясности в её ответе. — Я… — голос Мегистус сорвался, она судорожно сглотнула. — Я хочу защитить их. Правда хочу. Но… — слова сами вырвались, неумолимые. — Я боюсь остаться одна. — Наконец-то что-то честное, — протянула она, пряча амулет обратно. Камень снова стал безжизненно тусклым. — Это просто твоя правда. А правда — не порок.       Мона сжала колени ладонями, пытаясь унять дрожь. Слова Изольды обжигали, но в них было нечто такое, что заставляло сердце биться быстрее: не только страх, но и странная надежда. Впервые за долгое время кто-то не говорил ей: «Ты ошибаешься, не преувеличивай», а словно видел её насквозь. Она подняла взгляд и встретила янтарные глаза ведьмы. — Хочу узнать, что делать. Даже если мне это не понравится.       Изольда приподняла уголок губ. Сарказм в её улыбке не исчез, но сквозь него проскользнула тень уважения. — Смелое заявление, — протянула она, поднимаясь из-за стола. — Многие приходят сюда ради красивых слов и утешений. Думают, что судьбу можно обмануть сладкой ложью.       Она обошла круглый стол и достала с полки прямоугольную шкатулку, обтянутую тёмной кожей. На крышке серебром были выгравированы символы: полумесяц, змея и звезда. Изольда положила её на стол, и в шатре будто потяжелел воздух. — Это твоё первое испытание, — сказала ведьма, открывая шкатулку. Внутри лежала колода карт. Листы, потемневшие от времени, источали запах воска и сухих трав. — Карты Таро. Карты заряжены самой магией. А магия не соврёт.       Мона нерешительно протянула пальцы. Она почувствовала слабую вибрацию или, может, это просто дрожали её собственные руки. — Перемешай и вытяни три. Пусть они расскажут тебе о прошлом, настоящем и будущем.       Мона прикусила губу, закрыла глаза и сняла верхнюю часть колоды. Сердце в груди гулко ударило раз, другой. Она вытянула первую карту, потом вторую, и наконец третью, выкладывая их на стол лицом вниз. Изольда провела пальцем над первой картой и перевернула её. На столе открылось изображение: Смерть.       Изольда задержала взгляд на карте, будто встреча со Смертью её ничуть не удивила. Напротив, уголок губ дёрнулся, и в её глазах мелькнул весёлый огонёк, словно она наблюдала за шуткой, понятной только ей. — О, как предсказуемо, — протянула ведьма с ленивым сарказмом. — Девочка, которая боится, что принесёт гибель близким, вытаскивает Смерть. Сама судьба, видимо, решила подыграть драме. — И что это значит? Конец?.. — прошептала Мегистус. — Глупости, — Изольда щёлкнула пальцами. — Смерть — это не конец. Это дверь, которую ты должна открыть, завершение старого, чтобы началось новое. Ты ведь не хочешь вечно жить в собственном страхе? Вот и ответ. Но, конечно, звучит куда страшнее, если читать вслух: «Ты несёшь смерть».       Она перевернула вторую карту. На стол легла Луна. Ведьма прыснула смешком, хриплым и немного злым. — Ха! А вот это уже интереснее. Иллюзии, тайные страхи, тени, что ползают в голове. Девочка, у тебя, похоже, целый зоопарк собственных кошмаров, и ты с упорством коллекционера кормишь их каждую ночь. Луна говорит о сомнениях, обманах, чаще всего собственных. Ты видишь больше призраков, чем есть на самом деле. Но кто знает…       Мона чувствовала, как внутри холод стягивает грудь, но при этом странным образом её тянуло слушать дальше. Изольда перевернула третью карту, и на столе раскрылся образ: Влюблённые. На этот раз ведьма не усмехнулась, а долго молчала. Затем, наконец, сказала: — Ах, вот где твоя слабость. Вот где твоё настоящее испытание! Ты боишься и правильно боишься, что любовь принесёт беду. Но посмотри: карты говорят, что именно выбор в любви станет твоим будущим. И не судьба будет решать, а ты.       Она постучала длинным ногтем по столу, обводя взглядом три карты: Смерть, Луна, Влюблённые. — Прошлое — то, что уже умерло. Настоящее — твои собственные иллюзии и страхи. Будущее — выбор сердца. Смешная комбинация, если подумать. Ты пришла за ответами, а карты лишь ткнули тебя носом в твои же сомнения.       Мона опустила глаза. Её дыхание сбилось, сердце колотилось, и она не знала, от чего больше — ужаса или странного облегчения. Изольда тем временем собрала карты обратно в колоду и неожиданно вложила её Моне в руки. — Забирай, — сказала ведьма почти буднично, будто отдавала ненужный платок. — Тебе они нужнее, чем мне. Я-то уже знаю свою судьбу. А вот тебе придётся каждый раз вытаскивать карты и смотреть, лжёшь ли ты сама себе.       Мона растерянно прижала колоду к груди. — Но… разве я могу?..       Изольда рассмеялась своим сухим, ветреным смехом. — Можешь. И должна, — она прищурилась. — Помни: карты не обещают утешений, но они будут твоим зеркалом. И если тебе хватит смелости смотреть в это зеркало, возможно, ты найдёшь то, что зовёшь «спасением».       Мона вышла из шатра почти наощупь, всё ещё держа колоду, будто это был кусок раскалённого железа, который по какой-то странной прихоти не обжигал руки. Хогсмид сиял огнями: из каждой таверны доносился смех, из окон бежали золотые отсветы, гости и жители деревни толпились у лавок, где торговали пряным сидром и карамельными яблоками. Но для Моны весь этот шум будто отодвинулся на второй план. Она шла узкой улочкой, уводящей прочь от главного скопления людей, и всё никак не могла отпустить слова Изольды.       Мегистус машинально прижала колоду к груди, словно боялась, что кто-то выхватит её. И в тот же миг кто-то резко схватил её за плечо.

***

      В замке стояла праздничная суматоха, и даже портреты выглядели оживлёнными: дамы в ренессансных платьях махали платочками празднующим студентам, а старые колдуны с кружками пенного пунша дружно подмигивали. Большой зал гудел, сотни голосов сливались в единый хор, и казалось, что сам замок ликует. Но стоило свернуть в дальний коридор и открыть дверь в женский туалет на втором этаже, как всё это исчезало. Здесь не было ни смеха, ни свечей, лишь влажный холод и тишина, прерываемая редкими каплями из неисправного крана. Каменные стены казались тусклыми, свет факела отражался в них разводами, а воздух был густым, как в подвале. Именно здесь, сидя на старой скамье, Альбедо разложил перед собой книги: тяжёлые фолианты с пожелтевшими страницами, справочники, дневники и записи бывших студентов. На их корешках копилась вековая пыль, и запах пергамента смешивался с затхлостью этого места.       Гань Юй парила рядом, опираясь ладонью о кабинку, словно по-прежнему сохраняла привычку держаться за что-то, чтобы не потерять равновесие. Её голубоватый силуэт растворялся в свете факела, и тишина в её присутствии делалась ещё глубже. — Как печально, — сонно сказала она. — Все там празднуют, а вы сидите тут, мистер Рейндоттир. Ваши друзья, должно быть, и не догадываются о том, что вы здесь.       Альбедо поднял глаза от текста, но на его лице не дрогнула ни одна эмоция. — Мне нужна полная тишина. Здесь как раз идеальная атмосфера, чтобы сосредоточиться.       Он провёл пальцами по строчкам, словно выискивал пропавший след. Гань Юй чуть склонила голову, глядя на него усталыми глазами. — Как же странно. Люди боятся заходить сюда даже днём. А вы выбрали это место для чтения. — Бояться? Потому что здесь умерла ты? Меня это не пугает, — спокойно ответил парень. — В конце концов, если есть шанс найти истину, её следы должны быть именно здесь.       Где-то вдалеке пронеслись радостные голоса, кто-то закричал «Бу!», раздался дружный визг, а за ним — смех и хлопки. Альбедо перевернул страницу. Чернила на пергаменте давно поблекли, а буквы в свете Люмоса выглядели серыми тенями. В одном из дневников студентов говорилось о случаях внезапной смерти среди учеников. Рейндоттир понимал, что смерть Гань Юй — не единственная, а лишь очередная. Но парень не мог проследить связь между ними. — Хотите, я расскажу про ту ночь? — тихо произнесла девушка-призрак. — Ты уже рассказывала, — ответил Альбедо без интереса и вновь перевернул страницу. Но Гань Юй выглядела такой печальной, что он сдался и попросил: — Ладно, пожалуйста. — Я готовилась к древним рунам, но не могла сосредоточиться из-за шума в башне. Поэтому ушла сюда. Я тогда не спала трое суток, в ушах звенело, а сердце… — она на миг прижала руку к груди; жест был удивительно человеческим для привидения. — Колотилось непривычно быстро. Я будто обрела второе дыхание и совершенно не чувствовала сонливости. Потом у меня поплыло перед глазами, и я встала, чтобы умыться. А потом я упала…       Альбедо скрестил руки на груди и тяжело выдохнул. — Я слышу эту историю уже третий раз, — сухо заметил он, глядя в сторону. Альбедо нахмурился, будто впервые по-настоящему вникнул. — Подожди. Ты упала возле умывальника?       Гань Юй удивлённо посмотрела на него. — Конечно. Разве я не говорила? — Нет… — Рейндоттир медленно покачал головой. — Все записи, что я читал, говорили, будто тебя нашли в кабинке.       На его лице появилось напряжённое выражение, Альбедо наконец уловил несостыковку. Если тело нашли в кабинке, а сама Гань Юй настаивала, что потеряла сознание у умывальника… значит, кто-то переместил её после смерти. Мысль обожгла его, словно уголь.       Гань Юй какое-то время молчала, глядя сквозь Альбедо в темноту туалета. Казалось, её слова, её воспоминания вычерпывают из неё силы. Но вдруг она горько усмехнулась: — Жаль только, что тогда, перед смертью, я не смогла проверить свою карту, — сказала она с сожалением. — На неё были наложены гомунколовы чары. Может быть… если бы я посмотрела, я бы знала, что опасность совсем рядом.       Альбедо резко вскинул голову. — Гомунколовы чары? — Благодаря им моя карта показывала всех, кто находился в замке и в его ближайших окрестностях, вплоть до Хогсмида: животных, привидений и даже тех, кто использовал оборотное зелье. Поговаривают, что чары видят даже тех, кто использует мантию-невидимку, но у меня не было возможности это проверить. — Это звучит как… незаконная магия. — То есть? — Кому вообще понравится, что семикурсница владеет знаниями о местонахождении всех существ, даже скрытых, в Хогвартсе и за его пределами? — … Вот когда не сможете поймать профессора, чтобы сдать ему работу, я посмотрю на вас, мистер Рейндоттир. Карта — очень полезная штука! И она… Кажется… — Гань Юй взволнованно огляделась. — Она должна быть в этом туалете.       Альбедо медленно отложил фолиант, поднялся и провёл ладонью по холодному камню стены, будто что-то прикидывая. — В этом туалете? — повторил он, чуть нахмурившись. Гань Юй кивнула, и её полупрозрачные волосы мягко колыхнулись, словно от сквозняка. — Я всегда прятала её, боялась, что кто-нибудь найдёт или отберёт. — Где именно? — коротко спросил Альбедо.       Призрак смутилась, точно живая девушка, и на её щеках проступил бы румянец, если бы у привидений он мог быть. — Я… я не помню…       Рейндоттир закатил глаза. Ругать Гань Юй было бесполезно, она всё равно уже мертва. И была достойна упокоиться с миром. Парень на миг замер, затем решительно шагнул вперёд, стук его ботинок гулко отдавался под сводами туалета. Взгляд когтевранца пытался зацепиться хоть за что-то, любую мелкую, но важную деталь… — Тролль тебя задери… Ревелио!       Заклинание вспыхнуло бледно-синим светом, пробежало по стенам, зеркалу и деревянным перегородкам кабинок. На мгновение всё пространство туалета будто ожило: в трещинах проступили таинственные линии, в плитах пола заискрились скрытые символы. И вдруг на стене возле умывальников обозначился контур, словно тёмное пятно, выжженное невидимыми чернилами. Альбедо прищурился и шагнул ближе. Камень под его пальцами стал теплее, чем остальная кладка, и на поверхности медленно проявился маленький квадратный проём. — Здесь, — выдохнул он. — Да… — Гань Юй замерла рядом, её силуэт чуть поблёк. — Да, теперь я вспоминаю… Я спрятала её за плитой.       С тихим скрежетом проём открылся, и из темноты выскользнул свёрнутый кусок пергамента. Альбедо осторожно взял его в руки: карта показалась сухой, будто десятилетиями хранилась не во влажном туалете, а в безопасном тайнике. Гань Юй совершенно не прогадала с местом. — Она пуста, — нахмурился Альбедо. — Ничего нет. — Конечно же. Иначе, попади карта в плохие руки, у меня были бы огромные проблемы, — Гань Юй наклонилась ближе. — Чтобы чары сработали, вам достаточно сказать «волшебные слова». — Как же я не догадался… — Нужно коснуться пергамента и сказать: «Скрытое станет явным для тех, кто ищет правду».       Рейндоттир выполнил всё в точности, как сказала Гань Юй. Карта дрогнула, словно ожила, по её поверхности побежали тонкие серебристые линии: сначала коридоры замка, лестницы, башни, подземелья… потом рисунок расплылся, расширился, охватывая Хогсмид и окрестности. Появились крошечные движущиеся силуэты — крохотные точки, сопровождаемые чёткими именами.       В Большом зале он заметил скопление студентов и профессоров, имена мелькали среди десятков других, но взгляд Альбедо быстро скользнул к границам карты, в сторону Хогсмида. И там сердце его сжалось. На перекрёстке у Трёх мётел чётко высветилось: «Мона Мегистус». Здесь какая-то ошибка. Рейндоттир точно знал, что Мона должна быть в башне Когтеврана, он сам видел, как она направлялась туда после дуэльного клуба. Что же она делает поздно вечером за пределами замка?       Рядом с её фигуркой двигалось другое имя, от которого у когтевранца похолодели пальцы: «Скарамучча». — Этого не может быть… — шепнул он, чувствуя, как по спине пробежал холодок.       Почему именно с ним? Альбедо резко свернул карту, сунул её под мантию и встал. Его шаги эхом разнеслись по пустому туалету. — Куда вы, мистер Рейндоттир? — испуганно спросила Гань Юй, тянувшись за ним своей прозрачной рукой. — В Хогсмид, — коротко бросил Альбедо и, чуть не запутавшись в ногах, рванул вперёд.       Не оглядываясь, он распахнул тяжёлую дверь. Из коридора хлынул свет факелов и далёкий гул праздника, но он уже бежал прочь, не замечая ничего. Лестницы поворачивали под его ногами, портреты оборачивались ему вслед, но Альбедо двигался быстро и сосредоточенно, словно сама ярость тянула его вперёд.       И только одно имя гулко звучало у него в голове:       «Скарамучча».