Ведьмочка из Когтеврана

      Мону резко дёрнули за локоть, так сильно, что она едва не потеряла равновесие. Повернувшись, она увидела перед собой мужчину. Резкий запах спиртного вызвал лишь приступ отвращения. Девушка рефлекторно прикрыла нос единственной свободной рукой, в которой сжимала подаренные карты. Волшебница пригляделась и поняла, что никогда не видела этого мужчину раньше; возможно, потому что в Хэллоуин в Хогсмид приезжало много гостей и он как раз был одним из них. Наглецу, не знающему здешних порядков, было бесполезно что-либо доказывать. — Ну что, красавица, пойдём, выпьешь со мной? — пробормотал он, сжимая руку Моны своими грубыми пальцами.       Сердце забилось так сильно, что Мегистус почти слышала его стук в ушах. Что делать? Забежать в шатёр и попросить Изольду о помощи? Закричать? А может стоит отправить наглеца в долгий и неприятный полёт с помощью Депульсо? Но девушка вовремя вспомнила, что осталась без палочки. — Отпустите! — наконец крикнула Мегистус, осознав, что вариантов особо и не осталось. — Эй, не надо так пугаться, — мужчина шагнул ближе. — Я ничего плохого не хочу. Просто выпьем… — Я сказала, отпустите! — Мона вцепилась пальцами в его руку, пытаясь вырваться, но мужчина сжал её ещё крепче. — Тебя со старшими разговаривать не учили? — протянул он, наклонившись к её испуганному лицу. — Не бойся… Я хороший дядя, таких милашек не обижу…       Желая зажмуриться и не видеть перед собой щетинистую физиономию, Мона вдруг заметила, как над головой мужчины задрался подол мантии. Ткань словно ожила и решила остановить пьяный бред своего хозяина: она тут же накрыла ему голову. Он зашатался, и прежде чем смог отреагировать, его сбоку кто-то сильно пнул один раз, второй, третий. Удары были быстрые, резкие, и от них мужчина рухнул прямо посреди площади. — Что за… кто?! — захрипел он, хватая воздух руками, пока Мона пыталась опомниться от шока.       С ближайшего столика взмыли вазы. Будто подхваченные невидимыми ладонями, они взлетели в воздух и с треском рухнули на его голову. Осколки рассыпались в стороны, а мужчина завыл от боли. — А-а-а! — из его горла вырвался дикий крик.       Кажется, сквозь мантию проступали капли крови.       Мона отшатнулась, пытаясь слиться с возникшей вокруг толпой. Девушка воспользовалась суматохой и рванула прочь. Она бежала, пока шум за спиной не смешался с ночными звуками леса, и лишь тогда позволила себе перевести дыхание, ощущая, как пальцы дрожат, а в горле стоит ком. Мегистус бежала всё глубже в Запретный лес, стараясь не оборачиваться. Сухие ветви хлестали по лицу и цепляли волосы, корни тянулись из земли, будто специально пытались её остановить, но она не сбавляла темп. Лишь когда деревья сомкнулись так плотно, что сзади осталась только густая тьма, Мона осмелилась остановиться.       «Надо идти дальше… найти палатку», — напомнила себе Мегистус.       Она свернула к знакомой поляне. Здесь всё выглядело иначе, чем днём: мох светился тусклым серебром, а грибы на толстых стволах деревьев отдавали фиолетовым мерцанием. Впереди, наконец, показался слабый огонёк, словно кто-то поджёг крошечный фонарик в гуще ветвей.       Мона облегчённо вздохнула. Её секретная лаборатория — палатка, зачарованная так, чтобы её нельзя было заметить посторонним глазом, — была именно там. Если смотреть со стороны, между елей виднелась лишь густая стена кустов. Когда Мегистус впервые раздобыла палатку, она выглядела непримечательно: старая, выцветшая, с затёртыми швами. Её случайно продал один старьёвщик в Косом переулке, уверяя, что это просто походный шатёр для пикников.       Внутри пространство оказалось в пять раз больше, чем снаружи. В крошечном с виду шатре помещались две комнаты, целая лаборатория с полками и котлом и даже маленькая спальня, где можно было вытянуться на кровати. Мона тогда долго колебалась, стоит ли доверять случайной находке, но постепенно обжила её под себя: укрепила заклинаниями защиты, развесила сушёные травы под потолком, а на столах разместила аккуратные ряды склянок. Теперь палатка стала её тайным убежищем, мастерской и домом, куда можно было сбежать ото всех.       Сейчас, стоя перед едва заметным золотистым контуром входа, она потянулась коснуться знакомого символа. Её пальцы дрожали от усталости, но вместе с тем в душе разгоралось чувство облегчения. Ещё шаг, и она окажется внутри, в безопасности. А метлу Син Цю заберёт завтра рано утром и вернётся в Хогвартс — никто даже не заметит её отсутствия.       Мона замерла, ладонь так и застыла в воздухе, когда где-то справа за кустами сухая ветка переломилась с неприятным треском. Девушка могла объяснить это естественными звуками леса, но шорох повторился, будто бы нарочно стараясь напугать Мегистус. Мона незаметно проследила за неестественным звуком и устремила взгляд в сторону ветки, находившейся на высоте человеческого роста. Она вдруг прогнулась сама по себе. — Лучше проваливай, пока я добрая! — выкрикнула волшебница, вкладывая в голос ту твёрдость, которой внутри не было и в помине. — Я предупреждаю всего один раз!       Собственная храбрость звучала фальшиво; она знала это и знала, что неизвестный гость тоже всё понял. Мегистус испугалась, что пьяный мужчина выследил её, и потянулась дрожащей рукой к толстой палке, лежащей под ногами. Медленно, чтобы притаившийся не заметил её паники, она завела импровизированное оружие за спину. И тут из тени выступил он. — Предупреждаешь? — в его голосе прозвучала та самая ленивая издевательская интонация, от которой у Моны всегда хотелось швырнуть в парня что-нибудь тяжёлое. — О, ну надо же, — Скарамучча оглядел палатку за её спиной. — Я думал, твои секреты — это гороскопы в розовых тетрадках, а у тебя, оказывается, маленький подпольный бизнес. Какая предприимчивая девочка. — Как ты нашёл меня?! — Мона сердито махнула палкой перед собой, готовясь отбиваться. — Серьёзно, Мегистус? Наставляешь на меня ветку? — Спрашиваю ещё раз: как ты нашёл меня? Слизеринец медленно приблизился, нарочно делая паузы между шагами, чтобы каждый звук ветки под его сапогом отзывался эхом в голове Моны. Девушка почувствовала, как у неё пересохло во рту. Она резко шагнула назад, стараясь не показать смятения. — Ты… следил за мной? — голос сорвался на шёпот. — Не льсти себе, — он усмехнулся. — Я отправился по важным делам в Хогсмид и заметил, как ты мило болтала с тем пьянчугой. — Так весь тот переполох — твоих рук дело? — спросила она осторожно, словно боялась услышать подтверждение. — Решил приписать себе роль героя?       Короткая тень гордости мелькнула в ухмылке Скарамуччи, но после недолгого молчания парень лишь отмахнулся от вопроса: — А ты бы предпочла валяться под его сапогами? — Куникудзуси поднял бровь. — Я вообще-то сделал тебе одолжение. — Одолжение, — передразнила девушка. — И теперь, конечно, ждёшь благодарностей? Может, ещё памятник воздвигнуть? — Можно скромный. Из бронзы, — слизеринец шагнул ещё ближе. — Расслабься. Я всего лишь хотел забрать бодроперцовое зелье. Помнишь? Ты обещала капитану Монтегю.       Скарамучча уже подошёл на расстояние вытянутой руки, и нервы девушки не выдержали. Она резко выставила подобие оружия вперёд, ограждая себя от слизеринца. — Да я просто дрожу от страха, — Скарамучча на миг задержал взгляд на трясущихся руках Мегистус и сделал небольшой шаг назад. — Замолчи, — их разделяло смешное расстояние, и девушка замерла, выжидая подвоха. Пальцы сильнее сжали шершавую древесину, будто от неё сейчас зависела вся жизнь. — Думаешь, я поверю слизеринцу? — тихо бросила она, стараясь не дать голосу дрогнуть.       Скарамучча чуть склонил голову набок, его тень дрогнула в свете слабого огонька от заклинания палатки. Взгляд у него был цепкий, но не хищный, скорее настороженный, будто он ждал, что Мегистус вдруг сорвётся и кинется в лес. — Слушай, это начинает надоедать. Ты правда думаешь, что я придумал это, чтобы… Ну, не знаю, испугать тебя? — У тебя и похуже шуточки бывали, — хмуро посмотрела на него Мона, но палку не опустила. — Ладно, — он шагнул ближе и упёрся грудью в кончик импровизированного оружия. Мона даже не успела испугаться, когда парень вскинул руки чуть выше головы. — Видишь? Палочки в руках нет, она во внутреннем кармане. Хочешь, обыщи.       Мона нахмурилась, оглядывая Скарамуччу, который стоял перед ней с поднятыми руками, невинно хлопал глазами, но всё ещё продолжал ухмыляться, глядя на неё. И этой улыбки было достаточно, чтобы понять, о чём он думает. Неважно, есть ли у него оружие в руках или нет, он всегда превосходит Мегистус. Во всём. — Ты меня за дуру держишь? — сдавленно процедила Мона. — Думаешь, я сейчас полезу тебя обыскивать? — На это и был расчёт. Раз я сам предлагаю, значит, мне нечего скрывать, — лениво протянул он, слегка качнувшись вперёд так, что кончик палки ещё плотнее упёрся ему в грудь. — Серьёзно, ты всё усложняешь, просто отдай мне ящик с зельем и разойдёмся.       Мона чувствовала себя неловко до дрожи в коленях. Она не хотела этого показывать, но всё тело её выдавало. Девушка шагнула ближе, и пространство будто сжалось. Тень от его фигуры легла на её лицо, и Мона снова отметила, как парень вымахал за это лето. Мегистус почувствовала себя какой-то маленькой рядом со слизеринцем. Мона протянула руку к лацкану его мантии. Ткань холодила пальцы, но под ней чувствовалось тепло чужого тела, от которого шёл сухой, терпкий аромат. Волшебница торопливо отвела взгляд в сторону, останавливая его на крепком напряжённом плече.       Пальцы нащупали складку кармана. Она резко сунула руку внутрь, надеясь поскорее закончить, но неожиданно наткнулась на гладкую поверхность палочки. Лёгкий холод древесины резко контрастировал с теплом чужого дыхания над ухом. Мона нахмурилась и медленно провела рукой по подолу его мантии, проверяя, нет ли там ещё чего-то. Под пальцами скользнула аккуратная строчка ткани. Когтевранка отметила про себя, что мантию кто-то зашивал вручную: в одном месте стежок был чуть кривой, словно парень сделал его сам. Странно. Мегистус никогда бы не подумала, что Куникудзуси возится с одеждой.       Взгляд сам собой поднялся выше, к его лицу. Свет от золотого контура палатки падал на него сбоку, делая скулы ещё более резкими. Тень подчёркивала изгиб губ, обычно искажённых ухмылкой, но сейчас спокойных, почти усталых. Мона вдруг поймала себя на мысли, что смотрит слишком долго. Она поспешно отвела глаза и сделала шаг назад. Щёки полыхали. — Ну что, довольна?       Голос прозвучал чуть ниже обычного — глухо, и от этого дрожь внутри только усилилась.       Мона украдкой выдохнула и шагнула к золотому контуру, касаясь его пальцами. Свет мягко дрогнул, впуская в её убежище. — Входи, — прозвучало резко и не очень гостеприимно. — Заберёшь зелье и свалишь.       Скарамучча чуть заметно улыбнулся уголком губ, но промолчал. Он вошёл первым, и его тень на миг растянулась по стенам палатки, прежде чем раствориться в уютном полумраке.

***

      Альбедо почти летел вниз по лестницам, цепляясь краем мантии за мраморные поручни. Он двигался слишком быстро по сравнению с размеренными ленивыми шагами остальных студентов, разбухших от знатного пира. Страх, гнев и мучительное осознание беспомощности гнали Рейндоттира вперёд и давали ему нескончаемое топливо, так что он и не заметил, как достиг первого этажа. Факелы зловеще вспыхивали и гасли, а портреты, видя столь шустрого студента среди прочих сонных мух, лишь с любопытством вытягивали шеи. — Что за спешка, юноша? — крикнул ему вдогонку бородатый волшебник с кружкой эля на полотне.       Альбедо даже не обернулся. Его лицо было таким напряжённым, что несколько портретов в испуге отшатнулись.       Мысли неслись в голове стремительным потоком: Мона… Скарамучча… Хогсмид…       Каждый образ накладывался на другой, и от этого внутри сжимался тугой комок. Альбедо ведь знал, что не стоит оставлять её одну, что Куникудзуси был опасен, что слизеринец мог вытворить что угодно, и это сводило с ума. В груди поднималась злость, горячая, как расплавленный металл. Рейндоттир знал, что ему срочно нужна метла, но не знал, где её взять. Взломать склад у собственной команды? А может напакостить слизеринцам, пока все заняты праздником?       Из распахнутых дверей Большого зала доносился гул голосов, звон бокалов и столовых приборов. Волшебные тыквы, парившие под потолком, светились мягким янтарным светом, а в воздухе витал запах корицы, мёда и свежих пирожков. Даже доспехи, казалось, пританцовывали в такт музыке, исходящей из зала. Но стоило Альбедо свернуть за угол, как вся эта праздничная картина резко столкнулась с его отчаянием. Он чуть не налетел на Вайзманн. Девушка взвизгнула так тонко, что несколько портретов на стенах дружно зашикали, требуя тишины. Она едва не выронила кусочек пирога, завернутый в салфетку, и отшатнулась. На губах всё ещё блестели крошки сахара. — А-Альбедо! — воскликнула она, заикаясь. — Ты… ты меня напугал…       Он замер перед ней, тяжело дыша. Веки дрожали, пальцы вцепились в мантию так крепко, будто он держал в руках оружие. Его взгляд был таким острым и холодным, что Сахароза невольно попятилась, будто перед ней стоял не друг, а незнакомец. — Прости, — Рейндоттир смахнул испарину рукавом мантии. — Ты в порядке? — Всё в порядке… Просто ты выглядишь… — она замялась, глядя на него снизу вверх. — Ты так торопишься, будто за тобой гналась толпа троллей.       Альбедо заставил себя глубоко вдохнуть, чтобы не сорваться. Он открыто встретил её взгляд, в котором не было осуждения, только тревога и искреннее беспокойство. — Я весь вечер тебя искала, — продолжила она робко. — И Мону тоже. Я думала, вы появитесь в Большом зале, но так и не дождалась. Все уже начали спрашивать, где вы…       Сердце Альбедо болезненно ёкнуло. Он отвёл глаза. — Мона в опасности, я должен прямо сейчас отправиться в Хогсмид, — коротко объяснил Альбедо. — В Хогсмид? — Сахароза наклонилась ближе. — Что произошло?       Он замешкался всего на миг, потом резко покачал головой. — Не сейчас. Мне нужна метла. Срочно, — его пальцы сжали край мантии. — Но я не знаю, где достать… Может взломать склад Когтеврана?       Сахароза моргнула и тревожно прикусила губу. — Ещё чего, у своих воровать не позволю, — Вайзманн оглянулась на шумный зал, будто кто-то мог подслушать их разговор. — Но может быть… Я знаю, где могут лежать бесхозные мётлы.       Под предводительством Сахарозы они крались, словно двое заговорщиков, которым поручили секретное задание по устранение опасного волшебника. В коридоре царила гробовая тишина: шум из Большого зала в эту часть замка почти не доходил, только редкое потрескивание факелов нарушало это тревожное безмолвие. Каменные плиты под ногами были холодными и гладкими, и каждый шаг казался слишком громким. Приходилось идти ещё медленнее, что только сильнее нервировало Рейндоттира.       Они миновали гобелен с изображением старой ведьмы, прошли мимо ряда доспехов, один из которых скрипнул, едва Сахароза приблизилась. Девушка чуть не вскрикнула, но Альбедо мягко коснулся её локтя, призывая к тишине. На полпути он резко остановился. Мантия колыхнулась от его резкого движения. Сахароза в испуге едва не врезалась в декоративную вазу. — Ну чего ты там? — прошептала она.       Но Альбедо не ответил. Он уже разворачивал свёрнутый пергамент. В полумраке карта вспыхнула серебристыми линиями, словно кто-то пролил на неё жидкий лунный свет. Рейндоттир прикрыл её рукой, чтобы сияние не разливалось по коридору, и сосредоточенно пробежался взглядом по крохотным точкам. — Где же ты… — пробормотал он, и в этот момент его дыхание чуть ускорилось.       В противоположном крыле замка, возле кухни, медленно двигалось имя: «Аргус Филч». Его точка перемещалась лениво, будто старый завхоз не спешил возвращаться к своим обязанностям после сытного ужина. Альбедо резко свернул карту и спрятал обратно под мантию. — Пойдём, — шёпотом скомандовал Рейндоттир. — У нас не так много времени.       Сахароза кивнула, чувствуя, что от волнения ладони вспотели и держать злополучный пирожок уже совершенно неудобно. Они двинулись дальше: коридор вёл вниз, к закоулкам, где почти не появлялись студенты. Здесь факелы горели реже, и свет падал пятнами, между которыми лежали длинные полосы густой тьмы. Их шаги казались теперь ещё громче, и каждый раз, когда каменные плиты глухо отдавались под ногами, Сахароза вздрагивала. — Ещё немного, — бросил Альбедо, и в его голосе прозвучала не то решимость, не то злость.       Перед ними показалась та самая тяжёлая, обвешанная цепями дверь. Кабинет Аргуса Филча. От него веяло холодом и сыростью, словно за дверью был не дежурный кабинет, а мрачная темница. Сахароза прижала руки к груди и нервно оглянулась. — Если нас поймают… — прошептала она, наивно надеясь, что Альбедо передумает.       Оба прекрасно помнили, чем закончилась их первая встреча с завхозом на младших курсах. Тогда они всего лишь хотели испытать новое заклинание для подсветки чернил, но оно вышло из-под контроля и вспыхнуло прямо в библиотеке, подпалив стопку старых конспектов. Филч вынырнул из темноты так стремительно, будто почуял дым за версту, и загнал их в угол между шкафами. Он так долго и смачно перечислял все виды наказаний, которые им «полагались», а Сахароза, конечно же поверила, что сейчас их точно повесят за большой палец в подземелье. В ту ночь, хотя они и отделались только отработками, страх остался надолго. Скрипучий голос завхоза и его фонарь, бросавший на лица детей кривые тени, засели в памяти глубже любого школьного наказания. — Сахароза, я навечно твой должник, если всё получится!       Рейндоттир не медля вынул палочку. Всё его тело излучало напряжение, отчего заклинание вышло резким и немного кривым, однако всё же рабочим. Альбедо тихо произнёс: — Алохомора.       На цепях пробежали бледные искры. Замки жалобно скрипнули, словно сопротивлялись, и вдруг распахнулись с глухим щелчком. Металлические звенья ослабли и с лязгом упали на пол. Звук разнёсся по коридору, как удар колокола. Сахароза ойкнула и вцепилась в его мантию. — Убежим, пока не поздно, — прошипела она. — Он услышит!       Альбедо обернулся через плечо. Глаза его сверкнули. Быстрым движением он снова вытащил карту и прижал к груди. Серебряные линии ожили, на миг озарив его лицо. Сердце Альбедо ухнуло вниз: Филч всё ещё был далеко, у кухни, и его точка почти не двигалась. — У нас есть время, — коротко бросил Рейндоттир, пряча карту.       Парень решительно толкнул дверь. Она застонала, как старый сундук, и медленно открылась внутрь. В нос ударил густой запах пыли, кошачьей шерсти и сырости. Комната утонула в полумраке: единственный фонарь на столе освещал горы хлама. На полках громоздились связки старых свитков, баночки с неизвестным содержимым, коробки — и всё это походило на кладбище забытых вещей. Сахароза резко вдохнула и прижалась ближе к Альбедо. — Гоблинский ужас, — прошептала она ругательство. — Здесь жутко.       Альбедо не обратил на это внимания: его взгляд сразу остановился на стойке у стены, где под слоем пыли стояло несколько мётел. Древки поблёскивали в тусклом свете, и каждая из мётел казалась готовой сорваться с места и воспарить в темноту. Рейндоттир сделал шаг вперёд, но снова задержал дыхание и замер. Вдали, в глубине коридора, откуда они пришли, раздался звук, похожий на скрип. Парень сделал ещё один шаг ближе, но чуть не закричал от неожиданности, когда на них двоих из груды хлама выпрыгнула кошка. — Миссис Норрис! — Сахароза потянула Альбедо за руку, когда облезлая жительница кабинета выскочила в коридор, видимо чтобы пожаловаться хозяину. — Нужно уходить! Он сейчас придёт сюда!       Скрипучие шаги, тяжёлые и неуверенные, зашаркали по каменным плитам. Альбедо мгновенно потушил фонарь на столе быстрым движением, произнеся: Нокс. Темнота сомкнулась густая, почти вязкая. — Сюда, — едва слышно подсказал Альбедо и потянул Сахарозу к самому краю кабинета, за груду ящиков и старых котлов.       Они присели так близко, что Сахароза чувствовала тепло его тела и старалась не шевелиться. Тьма накрыла их обоих, и всё, что осталось, — ощущение чужого дыхания рядом, слишком частого, слишком неровного. Вайзманн украдкой взглянула на Альбедо, чьё лицо в полумраке было почти неразличимо, и лишь бледные черты проступали в тусклом отсвете фонаря Филча за дверью.       Сахароза прижала ладони к груди и вдруг почувствовала, что её пальцы касаются его рукава. Она дёрнулась, но Рейндоттир лёгким движением задержал её руку, призывая не шевелиться. На секунду Сахароза перестала слышать шаги Филча. Была только их общая тишина, тепло под мантиями, дыхание друг друга совсем близко и дрожь, которую девушка никак не могла унять.       Филч шагнул в кабинет медленно, ботинки шаркнули по полу, а фонарь кровожадно бросил на студентов длинные тени, пытаясь достать их из-за ящиков. — Чую… — пробормотал завхоз скрипучим голосом. — Кто-то был здесь. Эй, Миссис Норрис, иди сюда.       Кошка издала протяжное мяуканье, но не шагнула в сторону их укрытия, будто человеческий запах уже смешался с пылью и другим старьём, которым был набит кабинет. — Тише, — едва слышно прошептал Альбедо, наклонившись к девушке.       Он наклонился так близко, что Сахароза почувствовала на коже движение воздуха от его слов.       Филч приблизился к стойке с мётлами. Его фонарь задержался на них, и мужчина подозрительно сощурился. Альбедо вцепился в палочку, сам не зная, что хочет сделать. Оглушить его? Но мысль сама по себе была безумием: если Аргус пострадает, ему несдобровать. Шаг. Ещё шаг. Фонарь повернулся в их сторону. Свет почти коснулся их укрытия.       И вдруг из коридора донёсся протяжный взрыв хохота. Кто-то из студентов, видимо, решил пошуметь совсем рядом с кабинетом завхоза. Филч резко обернулся, сжав сухие губы. — Ах вы маленькие мерзавцы… — прошипел он и повернулся к двери. — Вот я вам задам!       Когда фонарь Филча наконец исчез за дверью, Сахароза даже не сразу поняла, что они в безопасности. И только когда Альбедо резко выдохнул и отстранился, дыхание Сахарозы вернулось в норму. Вайзманн пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы не задохнуться от пыли. — Мы должны спешить, — мягко и даже слегка заботливо произнёс Рейндоттир, помогая Сахарозе выползти из их укрытия. И, конечно, не забыл под конец прихватить метлу. — Миссия выполнена, — он неумело подмигнул своей напарнице, на что та еле сдержала нервный смешок.

***

      Палатка, в которую вошёл Скарамучча, оказалась вовсе не той тесной каморкой, какую можно было ожидать, глядя на её крошечный фасад снаружи. Внутри был высокий потолок, с которого свисали букеты сушёных трав, ровные полки вдоль стены, блестящий котёл на жаровне и стол, который выглядел так, будто его перед каждым использованием натирали воском. Мона держала это место так, будто оно было продолжением её самой. Склянки с зельями выстраивались в идеальные ряды по размеру, цвету и, возможно, даже характеру содержимого. Пробки на банках сияли чистотой, а книги на полке были рассортированы настолько тщательно, что даже библиотекарша мадам Пинс бы не придралась.       Скарамучча остановился у порога и с насмешкой прищурился, разглядывая всё это великолепие. — Вот уж не ожидал, — сказал он небрежно, но глазки продолжали с любопытством разглядывать всё пространство. — И откуда у тебя столько деньжат на всё это богатство? Неужто бойфренд подкинул?       Мона, которая как раз поправляла на полке бутылочку с дымчато-зелёным раствором, чуть не выронила её от возмущения. — Что?! — она обернулась так резко, что волосы хлестнули её по щеке. — Как тебе вообще в голову пришла такая глупость?       Скарамучча сделал вид, будто серьёзно задумался, и обошёл стол, скользнув пальцами по идеально ровной поверхности, словно проверяя, не прилипнет ли к ним хоть пылинка. — Ну, не иначе. Не верю я, что ты честно копила всю свою жизнь. Разве что кто-то решил поддержать твоё… — парень покосился на котёл, в котором как раз подрагивала тонкая струйка пара. — Хобби. — А ну-ка руки прочь, — Мона хлопнула слизеринца по руке, когда он сделал движение в сторону полки. — После тебя ещё всё тут отмывать. — Спокойно, — Куникудзуси вскинул руки, словно сдавался. — Вижу, это твой священный реликварий. Не трогаю. Хотя после твоего запрета только больше захотелось. — Прибью когда-нибудь…       Скарамучча откинулся на табурет, сцепив руки на груди и слегка покачиваясь. В его взгляде было что-то такое, что говорило: уходить так быстро он не собирается. Мона отвернулась, чтобы скрыть раздражение, и принялась снимать с полки несколько бутылочек. Пробки туго сидели в горлышках, и ей пришлось приложить усилие, чтобы одна из них всё-таки поддалась. Девушка чувствовала: если будет молчать, слизеринец всё равно что-нибудь скажет. И не прогадала. — Хогсмид нынче странный, — протянул Куникудзуси. — Даже для такого балагана, как Хэллоуин. — В каком смысле? — Мегистус невольно обернулась.       Скарамучча пожал плечами, глядя куда-то в потолок. — Орзе Ра сбежал из Азкабана на Буревестниках. Настоящий скандал.       Пробка в руках Моны с хрустом провернулась, и она чуть не выронила флакон. — Ничего страшного, поймают. От мракоборцев вечно бегать невозможно. — Ты сама знаешь, — Скарамучча пристально вгляделся в когтевранку. — В этом мире нет ничего невозможного.       Она поставила бутылочку на стол так осторожно, словно это был опаснейший яд, и села напротив парня, хотя собиралась продолжать упаковывать флаконы с зельями. — В Хогсмиде было слишком много чужаков, — поспешно добавила Мона, не желая, чтобы он уловил дрожь в её голосе. — От некоторых прямо веяло тёмной магией. — Ага, — он коротко кивнул. — Я заметил то же самое. И ещё… — парень на миг замолчал, словно взвешивал, стоит ли говорить дальше. — Магические существа стали беспокойными. Даже кентавры ведут себя странно. Вчера ночью видел, как они собрались целой стаей на краю леса. Они никогда не подбирались так близко к Хогвартсу.       Мона вздрогнула. Ей вдруг вспомнились звуки в лесу, треск веток, когда она шла к своей поляне. Может, это был вовсе не Скарамучча? Может, кто-то ещё следил за ней? Она постаралась отогнать эту мысль, торопливо достала из сундука аккуратный ящичек, уложенный мягкой тканью, и начала складывать в него флаконы. Пальцы упрямо дрожали, но она делала вид, что всё под контролем. — Ты правда веришь, что Орзе Ра может так просто явиться в Хогвартс? — тихо спросила Мегистус. — Верю, — отозвался Скарамучча так буднично, что у девушки по спине пробежал холодок. — И знаешь, что самое забавное? Всем абсолютно плевать. Ну сбежал опасный преступник, ничего страшного ведь не произошло! Поймают как-нибудь. Да вот только больше месяца прошло, а у мракоборцев даже зацепок нет.       Мона замерла, держа в руках последний флакон. Она впервые за вечер посмотрела на Скарамуччу не как на вечного задиру, а как на обычного человека, ученика Хогвартса, которому небезразлично туманное будущее школы. Внутри поднялось странное чувство. Девушка вдруг поняла, что его слова укладываются в картину, которую она сама пыталась вытеснить: беспокойные сны в последние недели, жуткие предсказания на кофейной гуще, шёпот в коридорах Хогвартса. Она резко щёлкнула крышкой ящика и повернула замок. — Ладно. Вот твоё зелье.       Скарамучча наклонился вперёд, и его пальцы легко легли на край ящика. И в этот момент их взгляды встретились. Улыбки на его лице не было, только усталость, какая-то тяжесть, которую она прежде за ним не замечала. Мона сжала губы, чтобы не сказать чего-то лишнего. Она всегда считала его несносным, самодовольным и бесчувственным. Но сейчас, в её палатке, среди блестящих склянок и запаха сушёных трав, он выглядел по-другому. Почти честным и порядочным. Мегистус опустила взгляд, притворившись, что проверяет замок на ящике.       Мона моргнула и, будто под наваждением, вспомнила тот самый разговор на перроне, а ещё собственное раздражение и бессилие, когда Куникудзуси держал дневник Кли высоко над головой. А теперь перед ней сидел будто бы совсем другой человек. Мона резко подняла голову, глядя ему прямо в глаза. — Ты тогда говорил, что у меня нет выбора. На перроне, помнишь? «Будь тише воды, ниже травы, иначе пожалеешь». Зачем ты пугал меня, Куникудзуси?       Он приподнял бровь, словно не сразу понял, о чём она, а потом знакомая насмешка мелькнула на губах. — Не думал, что ты такая злопамятная, — протянул он.       В памяти сразу всплыли все его издёвки, словно кадры киноплёнки, крутившейся на повторе: то, как на уроке зелий он подсовывал ей «случайно» флакон с едва заметным дымком, вызывая кашель и икоту перед всем классом; то, как в коридоре он смеялся, когда Мона споткнулась и упала лицом прямо в свой проект по астрономии; то, как он унизил её перед всеми в дуэльном зале… — Злопамятная? — тихо спросила Мегистус, пытаясь сдержать возмущения. — Ты всегда обижаешь меня при людях, а наедине ведёшь себя, будто… Будто ничего этого не было — никаких унижений и подколов. Будто мы все эти годы дружили с тобой, но это не так. Никакие мы не друзья.       Скарамучча слегка улыбнулся, но улыбка вышла какой-то грустной — не злой и не насмешливой, как у такого подлого слизеринца, как он. — Не твоё дело, как и с кем я себя веду. Скажи спасибо, что сейчас я сохраняю хоть маломальскую вежливость. — Зачем? — выдохнула Мона, продолжая смотреть ему прямо в глаза, чем явно смущала слизеринца. — Зачем нужно играть то в хорошего, то в плохого? Почему ты не можешь быть для меня просто «никем?»       Скарамучча замолчал на мгновение, будто обдумывая слова, а потом слегка наклонился вперёд, опираясь локтем на край стола. Его глаза пробежали по её лицу с редкой, почти осторожной внимательностью. — Как много ты помнишь из своего детства? — вдруг спросил он.       Мона моргнула, удивлённая резкой сменой темы, но не отвела взгляд. — Почему спрашиваешь?       Скарамучча пожал плечами, словно не зная, стоит ли отвечать на этот вопрос. Но в его глазах мелькнула тень сожаления. Слизеринец подвинулся чуть ближе. — Так… раз уж ты помнишь своё детство, — сказал он тихо, почти угрожающе. — расскажи мне. Что именно?       Мона вздохнула и, ощущая странное давление от его взгляда, собралась с мыслями. — Что помню… — начала Мона, сама не понимая, почему вообще рассказывает о таком. — Ну, во-первых, игры с Альбедо. Мы целыми днями придумывали свои миры, строили тайные ходы в саду и сочиняли заклинания, которых никто другой не знал. Летом часто в бассейне купались.       Скарамучча слегка нахмурился, но промолчал, как бы предлагая девушке продолжать. — Иногда мы крались к яблоням на соседнем участке, чтобы достать самые спелые фрукты, и прятали их в самодельных сундуках. И когда кто-то из взрослых нас ловил, мы делали вид, что играем в продавца и покупателя. И это почти всегда срабатывало.       Скарамучча сжал губы, едва заметно постукивая пальцами по краю стола. — Ещё мы устраивали ночные «экспедиции» и прятались в саду с фонариками. Альбедо всегда был смелее меня, — она улыбнулась, глядя на слизеринца. — А ещё мы придумывали секретные слова, которые могли понять только мы двое. Например, «плюшевый жук» означало «осторожно, кто-то идёт». «Сиропный котёл» означало: «Мы нашли секретное место». А если кто-то говорил «банановый зонтик», это означало: «тебе можно доверять». А ещё была одна фраза, которая означала «я тебя люблю»…       Скарамучча резко поднялся и слегка ударил ладонью по столу. Мона вздрогнула и вскочила следом, взглядом ища ту дряхлую палку, которой ранее оборонялась. — Ты… — начал он, и в голосе прозвучало едва скрываемое разочарование. — Увидимся в школе.       Снаружи палатки раздалось странное потрескивание, будто кто-то слишком неосторожно коснулся охранных чар. Воздух внутри дрогнул, и тонкая нить зелёного света скользнула по входу, погаснув так же быстро, как и вспыхнула. Мона затаила дыхание, вскинув глаза к пологу, словно он мог подсказать, что происходит.       Скарамучча тоже обернулся на звук, прищурился, а потом медленно повернул голову к Мегистус. Она явно была удивлена не меньше и толком не знала, что ей теперь нужно делать. — У тебя гости? — спросил он, будто невзначай. — Знаешь, будет забавно, если это кто-то из твоих друзей и вы потом захотите сдать меня профессорам.       Он усмехнулся, но усмешка вышла очень уж нервной. А ведь Куникудзуси тоже нарушил правила. Двое против одного — кому же поверят в итоге? Мона резко мотнула головой, пряча беспокойный, бегающий взгляд. В словах Скарамуччи была доля правды, и она слишком явно проступила на её лице. — Все когтевранцы чёртовы стукачи… — процедил он сквозь зубы, не дав Мегистус времени оправдаться.       Одним движением слизеринец достал палочку, и мгновение спустя воздух на его месте пошёл рябью, складываясь в пустоту. Мегистус удивлённо всмотрелась в Скарамуччу, а точнее в то, что от него осталось. Он не просто стал невидимым, а в точности приобрёл окраску её шкафа для верхней одежды у входа. — Дезиллюминационное заклинание… — Мона на мгновение распахнула глаза, а потом с размаху шлёпнула себя по руке: время для восхищений было совсем неудачное.       Зато теперь она знала наверняка: Куникудзуси — как слизняк на сковороде, обязательно выкрутится. И пусть слизеринец знал о её тайном убежище, это было небольшой платой за то, что Скарамучча, как ни стыдно признавать, вновь спас её. Второй раз подряд.       Предупреждение сработало вновь: кто-то действительно приближался. Мона набросила на плечи накидку и шагнула к пологу, стараясь дышать ровно, будто её совсем не волновало отсутствие палочки для обороны. Снаружи её встретил… Альбедо. Пшеничные, почти белые волосы были спутаны, щёки были красные и мокрые от пота. Парень тяжело дышал, а пальцы судорожно цеплялись за метлу, которая, судя по виду, была старее многих преподавателей. И откуда он только её достал? От Рейндоттира ощутимо веяло холодом ночного воздуха, но глаза его, наоборот, полыхали гневом. — Ты… — выдохнул Альбедо, обводя глазами палатку и подругу. — Ты в своём уме? Я думал, с тобой что-то случилось!       Голос друга дрожал от напряжения. Мона застыла, прижимая руки к накидке, не ожидая, что Рейндоттир сорвётся на крик. — Прости, я… — осторожно начала она, но парень не дал ей договорить. — «Останусь в башне, отдохну», да? — резко повторил парень её собственные слова, сказанные несколько часов назад. — А сама в это время? Сбежала в запретный лес, в какую-то… — он резко махнул рукой в сторону палатки. — …вот в ЭТУ штуку, о которой я даже не знал!       Мона почувствовала, как уши горят. Альбедо, тот самый Альбедо, её лучший друг, с которым они вместе росли и делились каждым секретом, стоял перед Мегистус и просто кипел от ярости. Взволнованная девушка на мгновение забыла о том, что Скарамучча ещё может быть здесь. И наблюдать. — Ты понимаешь, что я чуть не умер от страха?!       Мона вжалась плечами в ворот накидки. Она слышала — слишком явно — едва сдерживаемое хихиканье за спиной, где воздух дрожал от невидимого присутствия Скарамуччи. Каждое сдавленное «хи-хи» било по нервам, заставляя когтевранку напрягаться ещё сильнее. «Только бы он не заметил. Только бы Альбедо не понял, что здесь кто-то ещё», — молила Мона про себя, и, словно в ответ на её мольбу, Скарамучча тихо фыркнул, с удовольствием слушая эту сцену. — Ну и где он? — Альбедо яростно метнул взгляд по Моне, палатке, деревьям и траве, что их окружали, в поисках хоть малейшего намёка на присутствие слизеринца. — Где этот подонок?! — Ты о ком вообще? — Мона попыталась притвориться дурочкой и успокаивающе поманила друга рукой, чтобы удержать его рядом и при необходимости остановить любую его глупость. — Я тут одна. Давай зайдём внутрь, я тебе всё объясню. — Ты-то, может, и не в курсе, но я-то знаю, что этот подлый слизняк следит за тобой. Прямо сейчас! — Альбедо резко вскинул палочку, словно меч, и наставил её куда-то в сторону палатки. — Выходи, трус, и покажи своё наглое лицо! Я знаю, что ты здесь! — Так, тихо-тихо, не нужно целиться в мою палатку, — Мегистус ласково положила руки на локоть друга и попыталась опустить его руку, но Альбедо будто окаменел от ярости. И тогда девушка сама решила идти в атаку. — А ты сам-то как меня нашёл?       Альбедо сжал губы, как будто боролся сам с собой. В глазах мелькнула тень сомнения, и на миг Мона подумала, что он продолжит играть в молчанку, но нет, парень наконец решился: — Я... следил за тобой.       Внутри девушки всё похолодело. Она прикусила губу: в голове сразу возникли десятки аргументов и возражений, но первым делом Мона возмутилась про себя: какого чёрта?! — Ты… — выдохнула она. — Это же слежка, нарушение моего личного пространства! Тебя вообще не должно касаться, где я и с кем я!       Но Альбедо уже почти не слушал подругу. Его взгляд метнулся в сторону, где, как знала Мона, затаился Скарамучча. Он шагнул туда, прищурился, словно высматривая что-то невидимое, и тихо пробормотал: — Если он здесь… Ревелио всё прояснит.       Мона вздрогнула. Ещё секунда, и Скарамуччу вычислят и прихлопнут, как надоедливого таракана. Не то чтобы Мегистус не хотела сама проучить его, но не через Альбедо, не в Запретном лесу. Точно не сегодня! — Нет! — выкрикнула Мона и, сама не понимая, откуда взялась такая решимость, кинулась вперёд.       Она схватила Альбедо за руку, сбивая его замах, и почти навалилась на него, не давая поднять палочку. — Ты не имеешь права! — прорычала Мона ему прямо в лицо, сжав зубы. — Никакого Ревелио! Здесь никого нет!       Рейндоттир смотрел на неё с той суровой решимостью, которую она терпеть не могла. В его глазах не было ненависти, только холодное упрямство и уверенность, что он знает лучше. Это злило её ещё больше. — Отпусти, — тихо сказал он, еле сдерживаясь. — Ты мешаешь. — Да, мешаю! — прошипела Мона, чувствуя, как горячая кровь стучит в висках. — Потому что мы друзья, а друзьям нужно доверять!       Альбедо резко дёрнул рукой, пытаясь вырваться, а Мона вцепилась ещё крепче. Сила парня явно превосходила хрупкую девушку, и когтевранцу всё-таки удалось выдохнуть: — Ре…       И тут Мона в отчаянии зажала ему рот ладонью. — НЕТ! — голос её сорвался на крик. — Не смей!       Они продолжили пихать друг друга на этой пустой опушке, а ночь висела над ними густым покрывалом. Голоса звучали всё громче и резче, с каждой фразой срываясь в всё более обидные обвинения. Мегистус припоминала прошлые ошибки друга, а парень парировал их, вспоминая взрывной характер Моны и то, что она ещё многого в этой жизни не понимает. Девушка даже позабыла об их незваном госте, а когда вспомнила, то так и не перестала ругаться с Альбедо. — Ты совсем не понимаешь, почему я злюсь? — выкрикнула Мона, указывая на блондина пальцем. Некоторые пряди прилипли к мокрым от испарины щекам и лбу. — Как мне доверять тебе после этого?!       Альбедо побледнел, но упрямо приподнял подбородок. — Я делаю всё ради тебя, — бросил он оскорблённо. — Ты просто не понимаешь…       Но договорить парень не успел. Сначала показалось, что земля под их ногами содрогнулась, будто кто-то очень-очень большой сделал шаг, потом второй. Гул был настолько низким и вязким, что отдавался прямо в рёбрах, в зубах и в черепе. Мона перестала дышать, а Альбедо резко повернул голову, всматриваясь в темноту леса. Гул становился громче. Это был топот сотен, тысяч копыт, как если бы целая армия мчалась сквозь чащу. Ветки дрожали, листву трясло, а от каждого удара у Моны начинала ныть голова: будто копыта били прямо по её вискам. — Что это… — прошептала она, но слова утонули в грохоте.       Издалека, среди мельтешащих теней, мелькнуло неясное движение — слишком высокий, слишком неуклюжий для человека силуэт. Сердце ухнуло куда-то вниз, и Мона инстинктивно попятилась, натыкаясь спиной на Альбедо. И тут тьму прорезал резкий, отчаянный крик: — В палатку!       Скарамучча возник будто из воздуха: лицо его было искажено тревогой, а глаза сверкнули в свете луны. Он схватил Альбедо за плечо, Мону за локоть и буквально втолкнул обоих внутрь шатра. Полог хлопнул за их спинами, и они повалились на колени около входа. Но грохот не стих. Он продолжал трясти землю, словно весь лес стал одним сплошным барабаном. Мона дрожала. Она никогда в жизни не слышала ничего подобного. От этого звука хотелось закричать, зажать уши, лишь бы он прекратился. Девушка вскинула руки и судорожно вцепилась в обоих — одной рукой в плечо Альбедо, другой — в рукав Скарамуччи. Её пальцы вжались так сильно, что побелели костяшки. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться наружу, в такт этому грохоту копыт.       Альбедо напрягся, когда рука Мегистус вцепилась в его плечо. Обычно собранный Рейндоттир теперь выглядел растерянным: глаза были широко распахнуты, губы сжаты в бледную линию, и только по вздрагивающему дыханию можно было понять, как трудно ему сохранять спокойствие. Его пальцы на мгновение коснулись руки Моны, то ли чтобы успокоить её, то ли чтобы самому найти опору. Скарамучча, наоборот, не шелохнулся. Его лицо оставалось каменным, даже дерзко-холодным, но под тканью рукава напряглись мышцы. Он не отстранился, хотя мог бы.       Мона же закрыла глаза и вцепилась ещё сильнее, стараясь не расплакаться и не выдать, как трясутся её колени. Она боялась, что если отпустит хоть одного из них, то исчезнет последняя ниточка, удерживающая её от безумия. Копыта гремели долго — так долго, что Мона потеряла счёт времени. Казалось, прошла вечность, прежде чем грохот начал отдаляться. Земля перестала дрожать, и в палатке воцарилась тишина.       Мегистус ещё держалась за обоих, её пальцы будто застыли в судороге. Она боялась отпустить, словно грохот мог вернуться, едва она разомкнёт руки. В груди гулко отдавались удары собственного сердца, и голова всё ещё звенела. Скарамучча первым нарушил тишину. Его голос был низким, почти хриплым, но без обычного вызова: — Кентавры каждую ночь ищут Орзе Ра и других его приспешников. Совсем неспокойные стали. Им лучше на глаза не попадаться. Глядишь и не посмотрят на то, что мы подростки, заколют и дело с концом, — он коротко вздохнул и скривился. — Но они хоть что-то делают, в отличие от Министерства. — Судя по грохоту, их там целая армия, — Мона вскинула глаза на Куникудзуси, медленно и неуверенно отпуская его рукав. — А как по-другому? Поодиночке Орзе Ра их просто уничтожит, — с отчётливым презрением ответил слизеринец.       В палатке вновь стало тихо. Напряжение отступало, но неохотно. Мона выдохнула и только теперь заметила, как сильно болят ладони от слишком крепкой хватки.       И тут Скарамучча снова поднял голову, уголки его губ изогнулись, и в голосе снова зазвучало привычное ехидство: — Ну, здравствуй, Рейндоттир. Давненько не виделись.

***

       Большой зал в этот вечер сиял таким великолепием, что даже седьмые курсы — те, кто повидал уже немало хогвартских праздников, — задерживались у порога, чтобы лишний раз оглядеться. Столы ломились от блюд. Ароматное жаркое соседствовало с пирогами в форме летучих мышей, а хрустящие пряники-скелеты сами постукивали друг другу костяными руками, будто танцевали. Музыка доносилась сначала откуда-то из углов — хор зачарованных черепов напевал мрачноватые, но удивительно мелодичные песни, вызывая у первокурсников то мурашки, то улыбки. Позже к ним присоединились несколько магических инструментов: скрипки, играющие сами собой, и барабанчики, подхватившие ритм. Профессор Флитвик в порыве радости даже позволил себе маленькое соло на дирижёрской палочке, заставив горгулью у дверей гулко прокричать что-то вроде басового «У-у-у!».       Миниатюрные представления шли прямо между блюдами: здесь пара духов показывала сцены старых хогвартских легенд, там загримированные третьекурсники из «Хогвартского театрального кружка» изображали нечто вроде мрачноватой комедии про ведьм и оборотней. Иногда зал взрывался смехом, иногда — дружными аплодисментами, а где-то сбоку привидение по прозвищу Кровавый Барон мрачно следило за тем, чтобы детишки не слишком веселились.       Но, как и всё в Хогвартсе, пир не длился вечно. Постепенно шум стихал, блюда сами собой исчезали со столов, а тыквы начинали стекаться к выходам, словно приглашая учеников продолжить веселье в своих гостиных.       Слизеринское подземелье встретило своих учеников приятной прохладой и мрачным зелёным свечением, которое уже совсем не пугало, а наоборот казалось родным. Стены отражали свет так, что казалось, будто змеи из резных панелей оживают и шевелят хвостами. Слизеринцы разбились на компании, чтобы посвятить вечер различным играм. Кто-то играл во что-то классическое, вроде шахмат, кто-то решил погрузиться в мир настольных игр, где нужно вычислять предателя. При желании самих слизеринцев это могло тянуться всю ночь, ведь кто ещё мог сравниться с этим факультетом в хитрости и лжи? Несколько смельчаков состязались в том, кто сумеет создать самую впечатляющую иллюзию монстра. Чтобы определить победителя, волшебники пугали первокурсников у входа, а зачинщики этого колдовства наслаждались тем, что «шалость удалась».       Когтевранская башня этой ночью сияла мягким холодным светом. Там устроили интеллектуальное представление — викторину о тёмных существах и истории магии, но в шуточной форме, с забавными иллюстрациями, которые рисовали зачарованные перья. Кто-то играл на лютне, кто-то читал стихи собственного сочинения, посвящённые Ночи всех святых. В воздухе витал запах какао и корицы, а из окон можно было увидеть туманное лунное небо, словно сама природа решила украсить их праздник.       Пуффендуйская башня была сегодня особенно уютной и тёплой. Там горели свечи в тыквах, разливался горячий сидр, а длинные столы ломились от сладостей, явно припрятанных с общего пира. Ученики играли в простые, но весёлые игры, вроде магического «Яблоки в бочке», где яблоки всё время пытались уплыть сами. Старшекурсники устраивали дружеские гадания на картах и бобах Берти Боттс, с радостным хохотом обсуждая, кто с кем подружится или поссорится. Уют здесь был такой, что многие до полуночи засыпали прямо в креслах у камина, пока остальные вполголоса продолжали петь.       Гриффиндорская гостиная в ту ночь походила на настоящую крепость света и смеха, отрезанную от тьмы за окнами башни. Огонь в камине ревел и плескал золотыми искрами до самой арки портрета, а стены и потолок были увешаны алыми и золотыми лентами, спускавшимися, словно струи огня. Портрет Полной Дамы то и дело подпевал какой-то рыцарской песне, временами фальшиво, но с таким энтузиазмом, что никто не решался её прерывать.       Сначала все собрались ближе к камину: старшекурсники принесли из своих комнат подушки, устроив целый амфитеатр на ковре. Там развернулся конкурс страшных историй. Часть студентов заняла нишу у окна, где можно было увидеть, как внизу шевелятся тени от заколдованных тыкв в саду. Там шли разговоры о заклинаниях, которые могли бы напугать слизеринцев до смерти (разумеется, в шутку), и завтрашние тренировки по квиддичу тоже обсуждали. Кли, Яо Яо и Сьюзи держались чуть в стороне, но и они смеялись вместе с другими, когда Фрида невольно вызвала стаю маленьких летучих мышей, которые закружились по всей гостиной.       Джинн Гуннхильдр сидела на краю дальнего дивана, укрывшись полутенью от камина. Её строгий профиль слегка смягчался золотистым сиянием огня: свет выхватывал светлые пряди волос, бросал на щёки длинные тени. В руках она держала высокий бокал с янтарной жидкостью, которую, если не приглядываться, легко было принять за тыквенный сок. Она пригубила и чуть поморщилась, гадая, сколько же тут градусов.       На ковре у камина первокурсники визжали от каждой очередной «страшной» истории, второкурсники носились с подушками, превращая их в оружие, а старшие с азартом играли в карты. Джинн смотрела на всё это с привычной смесью нежной усталости и внутреннего довольства: да, шум, да, хаос, но этот шум был родным. Гуннхильдр будет по нему скучать. — Удивительно, что у них ещё силы остались, — раздался низкий, чуть усталый голос сбоку.       Джинн повернула голову. На другой конец дивана, совсем близко к Гуннхильдр, опустился Дилюк Рагнвиндр, второй староста. Его красные волосы бросали огненные блики в полумраке, а в руках он держал кружку с горячим какао. — Они всю ночь могут, — заметила Джинн, пригубив снова. — Даже не знаю, разогнать их или оставить всё как есть. Завтра ведь занятия.       Дилюк посмотрел на Джинн внимательнее и слегка приподнял бровь. — Сок? — Конечно, — с самым невозмутимым видом сказала Джинн, обводя бокалом воздух. — Освежающий. Полезный для голоса.       Он чуть усмехнулся краем губ, но ничего не сказал. Его молчание говорило красноречивее слов: парень всё прекрасно понял. Они оба на минуту замолчали, слушая, как Яо Яо, краснея до ушей, рассказывает о «призраке заколдованного кролика», а весь зал хохочет так, что дрожат стены. — И всё-таки, — сказал наконец Дилюк. — Приятно за ними наблюдать. Как будто на мгновение можно забыть… обо всём остальном.       Его голос стал чуть серьёзнее. Джинн кивнула. Она знала, о чём он говорит — о той тревожной, тяжёлой тени, что витала в эти годы над Хогвартсом. На мгновение между ними повисла тишина, словно огонь в камине заслонил весь остальной шум. Джинн заметила, как тёплый свет золотыми бликами ложится на лицо Дилюка — серьёзное, собранное, но чуть смягчённое в этот вечер. Она сама не заметила, как её губы тронула улыбка, и пальцы, державшие бокал, слегка дрогнули. Дилюк, уловив это, тихо наклонился к ней. — Ничего себе, ты улыбнулась? — сказал он едва слышно, так, чтобы шумная толпа у камина не услышала. — Алкоголь так расслабил? — Глупости, — парировала Джинн, но уголки её губ уже не слушались — Это просто… сок.       Рагнвиндр усмехнулся и осторожно, почти незаметно для постороннего взгляда, положил ладонь поверх её руки, сжимавшей бокал. Она обернулась к нему, и на какой-то миг им показалось, что они остались одни в комнате — двое семикурсников, взрослевших быстрее, чем хотелось, но всё ещё умевших находить уединение в этом хаосе. — Ты слишком много держишь в себе, Джинн, — тихо произнёс он. — Даже когда я рядом с тобой.       Девушка вздохнула, позволив себе прижаться к нему плечом, будто прячась от остального мира. — Я переживаю за Кли.       Дилюк сразу напрягся. Его взгляд стал внимательнее. — Что с ней? — Она… изменилась, — сказала Джинн, глядя в свой бокал, как будто пыталась найти там ответ. — Последние недели Кли стала молчаливой, раздражительной. Постоянно что-то записывала в свой дневник. А раньше… она никогда от меня ничего не скрывала. Может, она обиделась на меня после той ночи, когда произошёл взрыв в Астрономической башне?       Дилюк молча слушал, его пальцы чуть крепче сжали её руку, и это простое движение заставило Гуннхильдр говорить откровеннее. — Она стала задавать много странных вопросов, — продолжила она. — Не тех, что обычно задают дети, — Джинн перевела взгляд на огонь. — Недавно Кли расспрашивала меня про Азкабан. Она спрашивала, что это за место, как там держат заключённых и почему оттуда нельзя сбежать. Потом… о тёмной магии. Что именно делает её такой опасной, почему Министерство запрещает некоторые заклинания.       Дилюк оторвался от кружки и внимательно посмотрел на Гуннхильдр. — Послушай, она ведь первокурсница, тем более из семьи маглов. Конечно же, ей всё интересно, — начал Рагнвиндр. — Она не просто интересуется, — перебила Джинн. — Она задаёт вопросы так, будто ищет слабые места. Вчера, например, Кли пыталась выяснить, как именно защищён Хогвартс. Спрашивала про тайные ходы, кто их охраняет, могут ли через них проникнуть извне. Даже про трансгрессию… — её голос стал тише. — Она спрашивала, почему в пределах школы нельзя переместиться и нет ли способов обойти это ограничение.       На лице Дилюка отразилась тень сосредоточенной тревоги. Он сжал её руку крепче, чем раньше. — Это уже не похоже на праздное любопытство, — сказал он негромко. — И всё же Кли всего лишь ребёнок… — Орзе Ра тоже был ребёнком… — голос Джинн стал сухим, будто пепел от костра.       Она не сразу поняла, что сказала это вслух. Имя повисло между ними тяжёлым камнем, который невозможно было отодвинуть. Дилюк вздрогнул, но не отшатнулся. Его взгляд стал жёстче. Красноватые отблески камина на волосах делали его лицо суровым, почти взрослым до неузнаваемости. — Ты права, — тихо согласился Рагнвиндр. — Дети слишком легко могут стать мишенями и послушными инструментами в чужих планах. — Я не могу позволить этому повториться. Не с ней.       Дилюк потянулся и осторожно забрал бокал из её рук, поставив его на низкий столик рядом с диваном. Потом, не спрашивая, накрыл её ладони своими. — Значит, мы будем рядом. Мы — это не только ты и я, Джинн. У Кли есть и другие близкие люди, которым не всё равно. Но пока… — Дилюк наклонился ближе, и его голос прозвучал почти шёпотом, — пока она в Хогвартсе, она под нашей защитой.       Секунду они сидели молча. За их спинами гремел смех, летали подушки, визжали первокурсники, кто-то из старших спорил о квиддиче. Всё это казалось невероятно далёким, как будто происходило в другой реальности. — Знаешь, что я думаю? — сказал Дилюк медленно. — Нужно узнать, что она пишет в своём дневнике.       Джинн дёрнулась, будто от пощёчины. — Это будет… предательство её доверия. — Если твои опасения окажутся правдой, то ты будешь винить себя всю жизнь за это бездействие. А я планировал, чтобы ты всю жизнь жила беззаботно и счастливо. Со мной.       Джинн впервые за вечер позволила себе дрожащий вздох. И только теперь поняла, что всё это время держалась и не плакала лишь потому, что Дилюк был рядом.