Ведьмочка из Когтеврана

      В гостиной Когтеврана высокие окна темнели, отражая лишь редкие звёзды и смутный контур Луны, будто зависшей над башней. Синий ковёр с серебряной вышивкой впитывал шаги, делая пространство мягким и приглушённым, и лишь несколько сфер под потолком тлели слабым, синим светом. Воздух был тёплым, пропитанным запахом старых книг, пергамента и едва уловимым травяным ароматом — кто-то оставил на столике чай с мелиссой. Полки с фолиантами словно дремали, а бронзовая статуя орла у входа отбрасывала длинную, строгую тень, будто сторожила покой когтевранцев.       На одном из диванов, утонув в подушках, сидела Сахароза Вайзманн. Рядом лежала раскрытая книга по травологию, но взгляд девушки был прикован к спящей у неё на коленях подруге. Сон её был беспокойным: иногда пальцы Моны дёргались, брови хмурились, дыхание сбивалось, словно даже здесь, в безопасности, её догоняли обрывки коридоров и чужих голосов. Сахароза осторожно перебирала пальцами тёмные пряди подруги, боясь потревожить и без того неспокойный сон.       На полу рядом с диваном лежали карты Таро. Они были разложены неровно, будто Мегистус осталась недовольна результатом и гневно отбросила карты. Сахароза не понимала их значения, но иллюстрации вызывали смутное беспокойство: казалось, карты предсказывали Моне не самый благоприятный исход. И это пугало.       Она уже собиралась аккуратно собрать карты, когда дверь в гостиную тихо заскрипела. Альбедо Рейндоттир двигался так осторожно, будто опасался разбудить однокурсников. Он привычно скользнул взглядом по полкам, по статуе орла, по тлеющим светильникам и уже собирался пройти дальше, когда заметил Сахарозу. Она сидела совершенно неподвижно, а на лице читалась лёгкая нервозность. Альбедо нахмурился и сменил направление, мягко ступая по ковру. Лишь приблизившись к дивану, он понял причину её напряжения и замер. Мона спала, свернувшись калачиком, как ребёнок, ищущий укрытия. Её лицо было бледнее обычного, ресницы дрожали, губы едва слышно шевелились, будто она разговаривала с кем-то во сне. В груди неприятно сжалось — резкое, почти физическое ощущение, которое беспокоило Рейндоттира чаще, чем когда-либо прежде.       Этот год действительно отличался от остальных. — Что с ней? — прошептал Альбедо и наклонился ближе.       Сахароза подняла на него взгляд, и в её глазах отразился синий свет сфер и усталость долгого ожидания. — Она не хотела идти в спальню, — так же тихо ответила Вайзманн. — Сказала, что боится.       Альбедо перевёл взгляд на карты на полу; брови едва заметно сжались к переносице. Мона внезапно вздрогнула, её пальцы сжались в складке мантии Сахарозы. Та тут же осторожно погладила её по волосам, и напряжение в теле Мегистус немного ослабло. — Она вернулась вся какая-то нервная и сразу принялась раскладывать карты у камина. А потом… будто расстроилась. Я не знаю, что именно они ей показали, но после этого Мона была сама не своя.       Альбедо медленно выдохнул, даже не заметив, что всё это время сдерживал дыхание. Его разум отчаянно пытался разложить происходящее на составляющие, но каждый мысленный расчёт рассыпался, не дойдя до вывода. Рейндоттир знал, как стабилизировать нестойкие зелья, как распознать проклятие по едва заметному искажению ауры, как, в конце концов, мастерить магические палочки!       Но он совершенно не знал, что делать с чужим страхом, который прятался под закрытыми веками и вырывался лишь судорожным дыханием. Его взгляд снова вернулся к Моне, затем — к рукам Сахарозы.       Она почти не двигалась, лишь медленно и ритмично проводила пальцами по тёмным волосам подруги, иногда едва заметно меняя темп, будто подстраиваясь под дыхание Мегистус. И каждый раз, когда её ладонь опускалась, плечи Моны расслаблялись хотя бы на долю мгновения, хмурые брови разглаживались, а дыхание становилось ровнее. Это было… поразительно. Никаких чар. Никаких слов. Никакой сложной магии, лишь присутствие, тепло и терпение.       Альбедо поймал себя на том, что не сводит глаз с Вайзманн. В мягком свете сфер её лицо казалось другим: не рассеянно-задумчивым, каким он привык видеть его на уроках, а сосредоточенным и удивительно спокойным. Очки сползли чуть ниже, светлые пряди выбились из причёски, но в этом было что-то изумительное.       Альбедо моргнул, словно возвращаясь с большой глубины. Он внезапно осознал, что смотрит на Сахарозу слишком откровенно и поспешно отвёл взгляд к камину, где угли едва тлели, отражаясь красноватыми бликами в бронзовых узорах. — Ты хорошо… — начал он и замолчал, подбирая слова. — Ты хорошо с ней справляешься.       Сахароза едва заметно улыбнулась, не поднимая глаз. — Я не знаю, что с ней случилось, но уверена, что в этом виноват Куникудзуси.       Он кивнул, снова глядя на Мону. Она тихо вздохнула и, не просыпаясь, чуть ближе прижалась к Сахарозе. Альбедо вдруг почувствовал странное, почти детское желание — чтобы и он умел так же. Но, представляя себя на месте Вайзманн, парень тут же покраснел. — Она старается не говорить ничего, чтобы мы не волновались, — шепнула Сахароза. — Делает вид, что всё в порядке. Но карты… Мона никогда не гадала на картах. Откуда они у неё вообще?       Альбедо знал ответ. В ту ночь, когда он сорвался за ней на метле, было высказано много обидных слов и не меньше — откровений. Моне пришлось признаться, что она делала в Хогсмиде. Содержание разговора с Изольдой Ванбрюх осталось в секрете, но информации было достаточно, чтобы Рейндоттир понял: Мегистус умеет хранить тайны. Но ведь они друзья, а друзьям ведь нужно доверять.       В ту ночь Альбедо был уверен, что поступает правильно. Он считал, что настойчивость — это забота, что давление оправдано тревогой и что вопросы необходимы ради безопасности. Он помнил, как держал метлу слишком крепко, как слова срывались резче, чем следовало, как Мона смотрела на него так отстранённо, словно между ними вдруг выросла прозрачная, но ощутимая стена.       Рейндоттир снова посмотрел на неё. Сейчас, во сне, Мона казалась уставшей, хрупкой девушкой, которой слишком часто приходилось справляться в одиночку. И от этого осознания что-то неприятно сжалось под рёбрами. — Я… — начал Альбедо и замолчал, поняв, что говорит слишком громко. — Кажется, я только ухудшил положение.       Сахароза подняла на него взгляд; в нём не было упрёка, лишь внимательное, спокойное ожидание. — Я думал, если буду постоянно рядом, если буду следить, ей станет легче. А вышло так, будто я не доверяю ей вовсе. И вот, когда ей действительно нужна была моя помощь… Я был далеко.       Сахароза помолчала, затем снова погладила Мону по волосам. — Иногда лучшая поддержка — это просто быть рядом, — сказала она. — И дать понять, что тебя не бросят, даже если ты совершил ужасную ошибку.       Гостиная снова погрузилась в тишину. За окнами медленно плыли облака, скрывая Луну, а бронзовый орёл по-прежнему сторожил покой Когтеврана. — Альбедо, что ты делал в коридорах до отбоя?       Он открыл было рот и только сейчас понял, насколько устал. Усталость накатила медленно, как тёплая волна: потяжелели плечи, заныли ноги, мысли вдруг перестали выстраиваться в привычные чёткие ряды. Рейндоттир моргнул, позволил себе сползти по спинке дивана и почти лечь. Пламя лениво шевельнулось, будто одобряя это решение. — Если честно… — начал он и усмехнулся одними уголками губ. — Я совсем забыл, что это был просто отвратительный и тяжёлый день.       Сахароза тихо хмыкнула, продолжая гладить Мону, и Альбедо неожиданно почувствовал, что может просто выговориться, не взвешивая каждое слово и не опасаясь осуждения. — Лиза весь факультет на уши подняла, — продолжил он. — Ноэлль нигде не могли найти, потом узнали, что она с Кэйей. Но ты, наверное, помнишь ту историю с прошлого года. Вот и распереживались, что Альберих её обидит.       Сахароза кивнула. — Бедняжку чуть не утопили, — произнесла Вайзманн с едва заметным отвращением. — Не представляю, что ей пришлось пройти… — Поэтому Лиза была в ярости. Я, признаться, тоже начал волноваться. А знаешь, где они были? В библиотеке.       В его голосе появилась тёплая ирония. — Сидели за самым дальним столом и учили язык жестов. Мерлиновы кальсоны — да это просто анекдот!       Сахароза тихо улыбнулась. — Лиза, конечно, всё равно накричала на него? — предположила она. — Разумеется, — вздохнул Альбедо и откинулся на спинку кресла, закрыв глаза на мгновение. — Но ведь всё обошлось? — уточнила Вайзманн. — Это же хорошо. — А потом… — Альбедо открыл глаза и посмотрел на огонь. — Мне пришлось отводить Кли и её подружек в башню Гриффиндора. Они всё никак не унимались, просили рассказать, почему Альбериху нельзя подходить к Ноэлль, но я подумал, что страшилки на ночь им не нужны. И они капризничали всю дорогу.       Сахароза тихо рассмеялась и прикрыла рот ладонью, чтобы не разбудить Мону. Этот смех был мягким, негромким и почему-то невероятно уютным. — Похоже, у тебя был длинный день, — сказала она. — Безумно, — честно ответил Альбедо. — Но у меня ещё куча домашней работы. — Хочешь, дам списать? — из уст Сахарозы это произвучало, как самое заманчивое предложение за этот вечер.       Альбедо тихо засмеялся. Он представил, будто они уже много лет так сидят: гладят сонное тёплое существо и делятся всякой ерундой, от которой становится легче. — Спасибо, — сказал он неожиданно. — За что? — удивилась Сахароза. — За то, что ты рядом.       Альбедо слабо улыбнулся и позволил векам опуститься. Огонь в камине треснул, магические сферы под потолком едва заметно потускнели, подстраиваясь под ночной покой. Мона глубоко вздохнула и окончательно расслабилась, словно окончательно убедилась, что кошмары закончились.       Альбедо больше не думал о картах, о коридорах, о Куникудзуси или завтрашних разговорах. Все тревоги отступили, оставив после себя лишь тихую усталость и редкое, почти забытое чувство правильности происходящего.       Гостиная Когтеврана погрузилась в ночную тишину, где не требовалось ни решений, ни объяснений. Только тепло камина, ровное дыхание спящей Моны и негромкое присутствие рядом, как обещание, что до утра ничего плохого не случится.

***

      Во вторую неделю ноября весь Хогвартс начинал вести себя странно, словно знал, что приближается нечто большее, чем обычный учебный день. Коридоры гудели, лестницы чаще обычного петляли, а портреты, перешёптываясь, смотрели на студентов с живым азартным блеском в глазах. Первый снег уже успел заявить о себе: несколько дней назад он мягко укрыл башни и двор, превратив замок в иллюстрацию из старинного альбома. Но ноябрь, верный своей переменчивой натуре, не позволил зиме задержаться: снег растаял, оставив после себя холодную влагу, потемневшие камни и хрупкую корку льда на лужах. Утром над озером висел туман, и от воды тянуло сыростью, а ветер с озёрной стороны пробирался под мантии, напоминая, что впереди долгая и суровая зима. Но настоящая стужа царила не снаружи.       С тех пор как было объявлено, что первый матч сезона пройдёт между Гриффиндором и Слизерином, красно-золотые и зелёно-серебряные цвета мелькали повсюду, словно боевые знамёна. Студенты Гриффиндора громко смеялись в Большом зале, нарочно занимая больше места, чем обычно, и распевали переделанные кричалки, в которых Слизерин упоминался исключительно в нелицеприятном ключе. В ответ слизеринцы обещали нанести сокрушительное поражение и угрожали местью.       Напряжение расползалось, как трещина по стеклу, задевая даже тех, кто не имел к квиддичу никакого отношения. Когтевранцы притворялись, что возникшее противостояние им совершенно неинтересно, а сами спорили до хрипоты, анализируя тактику команд и шансы ловцов. Пуффендуйцы вздыхали, стараясь всех примирить, но даже у них в глазах то и дело вспыхивал азарт, ведь квиддич в Хогвартсе был делом общим, независимо от цвета шарфа.       Особенно остро чувствовалось противостояние между капитанами. В Слизерине Грэхэм Монтегю держал команду в железной хватке: говорили, что он заставил охотников — Блейза Забини и Аякса Роткова — отрабатывать пасы даже поздним вечером, а загонщики, Энтони Бишоп и Стивен Далтон, выходили с тренировок с таким выражением лиц, будто только что пережили настоящее сражение. Вратарь Кэйа Альберих был, как всегда, несерьёзен и саркастичен, а ловец — Скарамучча Куникудзуси — вызывал особые разговоры: все отмечали его резкость, непредсказуемость и почти пугающее спокойствие.       В Гриффиндоре царила шумная, яркая, почти взрывная энергия. Капитан и ловец Розалина Лоефальтер вдохновляла команду одним своим присутствием и грозным взглядом, а Дилюк, стоящий на страже колец, производил впечатление непоколебимой стены. Загонщики Джимми Пинс и Ричи Рут постоянно спорили, но в полёте действовали с пугающей слаженностью. Охотники — Люмин, Дин Томас и Демельза Робинс — не упускали случая похвастаться будущими победами, и их смех эхом разносился по коридорам.       И вот настало утро матча.       Хогвартс проснулся раньше обычного. В Большом зале завтракали торопливо: тосты остывали нетронутыми, сок проливался на скатерти, а совы нервно хлопали крыльями, пугаясь внезапных выкриков. За столом Гриффиндора царило возбуждение, похожее на предгрозье; за столом Слизерина — напряжённая, почти хищная тишина. За окнами небо было низким и серым, словно само наблюдало за происходящим с затаённым интересом. Ветер гнал по двору обрывки листьев, и флаги на башнях трепетали, ударяясь о древний камень.       Через несколько часов над полем для квиддича поднимутся метлы, трибуны взорвутся криками, и старое соперничество вновь обретёт форму стремительного, опасного танца в воздухе.       И Мона, как никто другой, оказалась в эпицентре событий.       Путь к полю от Запретного леса был неблизок. Мона шла быстро, почти не оглядываясь. Под мантией, плотно прижатые к боку, покоились аккуратные флаконы, завернутые в плотную ткань и зачарованные так, чтобы не звенеть. Зелья были безобидны на бумаге, но строго запрещены на поле. Любая проверка, любой лишний взгляд мадам Помфри или профессора Макгонагалл, и Слизерин мог лишиться не только очков, но и репутации. А Мегистус — места в Хогвартсе.       Перед дверью в слизеринскую раздевалку Мона замедлилась. Сердце билось глухо, как будто она стояла у края обрыва. На мгновение ей захотелось развернуться, спрятать зелья в первой попавшейся нише и притвориться, что этого заказа никогда не было. Но карты Таро, разложенные днями ранее, всплыли в памяти с неприятной ясностью. И суть их была такова: «подстройся, укради момент, стань союзником собственных врагов». Как будто карты пророчили ей то, что Мегистус ни за что бы не стала делать в здравом уме.       Она толкнула дверь. Слизеринцы уже были здесь. Грэхэм Монтегю стоял у дальней стены со скрещёнными на груди руками и негромко говорил с Блейзом Забини. Их разговор оборвался, как только Мона переступила порог. Аякс Ротков бросил на неё быстрый оценивающий взгляд и тут же отвернулся, будто решив, что она не стоит его внимания. Энтони Бишоп и Стивен Далтон резко прекратили проверять биты и вышли навстречу своей давней «подружке». Кэйа Альберих сидел на скамье, раскачиваясь на пятках и вертя в руках перчатку. Выглядел он хмуро. — Опаздываешь, — заметил Энтони без улыбки. — Она пришла вовремя, — отозвался Монтегю. Мона заметила нервную нотку в его голосе. — Закройся, Бишоп.       Мона молча кивнула и прошла внутрь, стараясь не смотреть ни на кого дольше пары секунд. Скарамучча тоже был здесь — стоял у своего шкафчика, застёгивая защиту, и, казалось, вовсе не удивился её появлению. Только уголок его губ едва заметно дернулся, будто он заранее знал, что она придёт. — Где? — коротко спросил Монтегю.       Мона ловким движением вытащила из-под мантии свёрток. Ткань скользнула по каменному полу, и внутри показались флаконы — мутно-оранжевые, с золотистой взвесью, медленно вращающейся внутри. Скарамучча шагнул ближе и прикрыл их собой. — Не здесь, — тихо бросил он. — Вдруг кто-то зайдёт. Зайдём в душевую.       Он подхватил свёрток и исчез за перегородкой, отделяющей основное помещение от душевых. Каменные перегородки отсекали пространство, заглушая звуки, а капли воды, падавшие с плохо закрытого крана, отдавались редким, нервирующим эхом. Воздух здесь был влажным, пах известью, горячей водой и чем-то металлическим. Мона замерла у стены, машинально прижимая к груди край мантии. Наедине — если это вообще можно было назвать «наедине» — с капитаном, Куникудзуси и Альберихом она чувствовала себя скованно, особенно сейчас, когда они четверо закрылись в помещении, где команда должна была принимать душ после матча.       Скарамучча прислонился плечом к перегородке, лениво покачиваясь на пятках, но Мона слишком хорошо помнила его голос в коридоре, холодную ладонь на губах, чтобы обмануться этим напускным спокойствием. А Альберих… Альберих явно чувствовал напряжение и морщился, как от сквозняка. — Ну что ж, — наконец протянул он, хлопнув ладонями. — Романтическая обстановка. Не хватает только свечей.       Он криво усмехнулся, пытаясь разбавить обстановку. Напряжение не исчезло, но перестало давить так сильно. — Я… — начала Мона и запнулась, собираясь с мыслями. — Я сделала те зелья, что вы просили.       Скарамучча поднял на неё взгляд; в зрачках мелькнуло что-то нечитаемое. Мона резко отвела взгляд, будто обожглась. Память тут же услужливо подбросила образы их последней «приватной встречи». Ничего, кроме отвращения, она не вызывала. — Здесь три вида зелий, — продолжила волшебница уже увереннее. — Это не боевые усилители, не Феликс и не что-то из разряда «поймай снитч за пять секунд». Все охотники должны выпить «Животворящий эликсир». Сейчас ведущим игрокам нужна энергия. Я слышала, что ваши соперники весьма ловкие. А это значит, вы быстро выдохнитесь. — Выносливость, если что, поднимем с помощью этого, — сказал Кэйа, доставая ещё одну склянку, пока Мегистус объясняла. — «Охранное зелье». Выглядит, как сопли тролля… — На вкус примерно также, — отмахнулась Мона и щёлкнула пальцами, призывая всех вновь сосредоточиться. — Монтегю, специально для тебя, — сказала она и протянула почти прозрачную склянку, в которой будто плавал серебряный пар. — «Умиротворяющий бальзам». — Монтегю, страх потерял? — Скарамучча оттолкнулся от стены и выхватил из рук Мегистус прозрачный флакончик. — Это зелье продвинутого уровня. Если Мона сделала хоть одну ошибку, ты можешь попрощаться с жизнью. — Правда? — Кэйа взял флакон в руки, изумлённо глядя на этот безобидный пар. — А выглядит аппетитно.       Мегистус выхватила собственное зелье и недовольно произнесла: — Если не доверяете, пожалуйста! Нечего было начинать эту авантюру, если думаете, что я не могу сварить какой-то там умиротворяющий бальзам. — Какой-то там бальзам? — передразнил Скарамучча. — Именно так, — резко ответила Мона, чувствуя, как раздражение поднимается внутри, словно горячая жидкость.       Она сделала паузу, понимая: слова не помогут, нужно доказать. Медленно, почти театрально, Мона подняла флакон к губам и сделала глоток. Жидкость была тёплая, сладковатая, с легкой горчинкой в послевкусии. Эффект был почти мгновенным: напряжение внутри улетучилось, мышцы расслабились, дыхание стало ровным, разум — ясным. Все сомнения и страхи как будто растворились в воздухе. Даже Скарамучча перестал казаться таким уж проблемным. — Всё идеально, — сказала она без прежней резкости.       Монтегю прищурился. Увидев, что с Моной не случилось ничего страшного, капитан Слизерина взял зелье и смело отпил. Через секунду он уже не выглядел таким грозным. Скарамучча задумчиво наблюдал за этим, намеренно избегая взгляда Альбериха с его ехидной улыбкой. — Я оставлю зелья здесь. Выпивайте, а мне ещё нужно занять места на трибуне, — поторопила их Мона и сделала несколько неуверенных шагов в сторону двери. — Погоди.       Монтегю окликнул её со спины, и Мегистус закатила глаза, предчувствуя, что так просто её не отпустят. — А для нашего ловца ты ничего не приготовила? «Ему профессор Снегг уже всё приготовил», — произнесла про себя Мона и тут же задумалась: «Они что, не знают, что у Куникудзуси есть зелье удачи?»       Когтевранка замерла на месте, прислушиваясь к тихому эху капель с плохо закрытого крана. Скарамучча стоял рядом, слегка повернувшись к Монтегю, но глаза его вдруг показались ей странно напряжёнными.       Мона вдруг чётко осознала, что не хочет раскрывать его секрет, не понимая даже, почему. Никакой рациональной причины: Страх? Любопытство?       Скарамучча коротко вздохнул и, не дав Моне ответить, повернулся к капитану: — Мне ничего не нужно, — отрезал он.       Монтегю смерил ловца долгим взглядом, будто собирался что-то возразить, но в итоге лишь хмыкнул и отвернулся, принимаясь раздавать флаконы остальным. Напряжение постепенно рассеивалось, как пар над горячей водой, и разговоры в раздевалке снова зашевелились, но уже без той остроты, что резала слух минуту назад.       Мона воспользовалась моментом. Она шагнула к выходу, стараясь двигаться тихо, почти незаметно. Уже у самой двери её мантия задела чей-то локоть. Волшебница вздрогнула, машинально остановилась и подняла взгляд.       Скарамучча стоял слишком близко. Его рука неловко сместилась, и костяшки пальцев на мгновение коснулись её запястья. Мона почувствовала это касание слишком отчётливо, как если бы кожа вдруг стала тоньше. — Ещё увидимся, — сказал он тихо, почти не разжимая губ.       Мона кивнула — слишком быстро — и выскользнула за дверь.       Коридоры Хогвартса уже гудели. Чем ближе Мегистус подходила к полю, тем громче становились голоса, тем чаще мелькали цвета факультетов. Холодный воздух ударил в лицо, стоило ей выйти наружу. Над стадионом клубился туман, стелился низко, цепляясь за ограждения и нижние ряды трибун. — Ты опоздала, — заметила Лайла, подвигаясь и освобождая для Моны место. — Мы уже делаем ставки. Неофициально, разумеется. — Разумеется, — машинально отозвалась Мегистус, устраиваясь рядом и кутаясь в мантию.       Она едва успела положить сумку под скамью и поправить шарф, как рядом мелькнула знакомая фигура. Кэролин Моран — с идеально уложенными волосами и выражением лёгкой снисходительности на лице — остановилась у их ряда, окинула взглядом свободное пространство и уже собиралась присесть. — Здесь свободно? — спросила она; её тон говорил скорее об утверждении, чем о вопросе.       Мона подняла голову и почти автоматически положила ладонь на край скамьи, словно физически обозначая границу. — Прости, Кэролин, но здесь уже занято.       Моран удивлённо приподняла брови. — Совесть потеряла, Мегистус? Да после случившегося в лесу ты должна мне руки целовать. — Шла бы ты отсюда, Моран.       На мгновение между ними повисла неловкая пауза, наполненная шумом стадиона и далёкими выкриками с противоположных трибун. Кэролин явно собиралась сказать что-то ещё — возможно, язвительное, — но в этот момент за спиной Мегистус раздался знакомый голос: — Мона?       Она обернулась почти одновременно с Лайлой.       Альбедо и Сахароза поднимались по ступеням, лавируя между зрителями. Рейндоттир держал в руках два стакана с дымящимся какао, а Вайзманн — аккуратно сложенный плед с вышитым гербом Когтеврана. Оба выглядели слегка растерянными и потому ещё более узнаваемыми. — Мы… — Альбедо запнулся, переводя взгляд с Моны на свободные места рядом с ней. — Мы думали, ты уже села где-нибудь в другом секторе.       Сахароза смущённо улыбнулась и поправила очки. — Или что ты… — она замолчала, так и не договорив.       Мона медленно убрала руку со скамьи и чуть подвинулась, освобождая место. — Я заняла именно вам, — сказала Мона. — Вы же всегда сидите здесь. С этого угла лучше видно ловцов.       Кэролин Моран осталась стоять, и теперь удивление на её лице было куда менее сдержанным. Она перевела взгляд на Альбедо, потом на Сахарозу, затем снова на Мону и, явно потеряв интерес к дальнейшему разговору, развернулась и ушла вглубь трибун. Сахароза осторожно присела рядом с Мегистус, расправила плед и накинула его на их колени. Альбедо сел с другой стороны, поставил стаканы между ними и какое-то время просто молчал, глядя на поле. — Я думал, ты злишься на меня, — сказал он наконец, негромко, почти теряясь в шуме трибун.       Мона не сразу ответила. Она смотрела вниз, туда, где игроки уже выводили метлы на старт, где туман начинал редеть под напором ветра и голосов. — Я злилась, — призналась она. — Но это не значит, что ты перестал быть моим другом. — Я рад, — сказал он. — Правда.       Сахароза украдкой улыбнулась и подтянула плед чуть выше, чтобы край не съезжал с коленей Моны. От какао шёл сладковатый пар, смешиваясь с запахом холодного воздуха, мокрых мантий и подогретых заклинаниями сладостей, которыми торговали младшекурсники в проходах между рядами.       Трибуны постепенно наполнялись шумом. Над полем кружили флаги, хлопая на ветру, а туман, ещё недавно стелившийся по нижним рядам, медленно рассеивался. — О, — вдруг сказала Мона, будто вспомнив что-то важное, и повернулась чуть вбок. — Кстати, Лайла, это Альбедо и Сахароза — мои друзья.       Лайла Сомнелл, до этого момента оживлённо обсуждавшая с соседкой шансы Гриффиндора на первый гол, резко обернулась. Её глаза вспыхнули таким живым интересом, что Альбедо машинально выпрямился, а Сахароза поправила воротник мантии. — Наслышана о вас, лучшие ученики Когтеврана, — протянула Лайла с явным восхищением, разглядывая их по очереди. — Мы… раньше не общались? — переспросила Сахароза, моргнув. — Лично — нет, — бодро ответила Лайла. — А вот с вашими натальными картами я знакома уже давно.       Мона едва заметно вздохнула, понимая, что отступать уже поздно. — Лайла у нас… — она запнулась, подбирая формулировку. — Очень увлекается астрологией. — «Увлекается» — это когда человек читает гороскопы в «Ежедневном пророке», — возразила Лайла с видом оскорблённого специалиста. — А я составляю натальные карты. В том числе — ваши.       Повисла пауза. Сахароза медленно повернулась к Альбедо. — Она сказала… «наши»? — Именно, — кивнула Лайла и уже полезла в сумку. — О, Альбедо, у тебя такая выразительная доминанта Сатурна, тебя точно ждёт великое академическое будущее. — Я… — Альбедо растерянно кашлянул. — Польщён. — Это высшая форма комплимента! — заверила Лайла и тут же повернулась к Сахарозе. — А вот у тебя натальная карта — просто чудо. Венера в сильной позиции, мягкие аспекты Луны…       Сахароза покраснела до кончиков ушей. — О… спасибо? — неуверенно сказала она. — Наверное. — Не «наверное», а точно, — вмешалась Мона, бросив на подругу тёплый взгляд.       Альбедо нахмурился, явно что-то обдумывая. В этот момент над полем раздался протяжный свисток. Команды вылетели из раздевалок, и трибуны взорвались таким гулом, что разговоры на мгновение утонули в общем крике. Метлы взмыли в воздух, кольца сверкнули на фоне серого неба, а комментатор Ли Джордан, захлёбываясь от восторга, начал перечислять составы команд, уделяя своим любимцам из Гриффиндора чуть больше времени, чем следовало.       Мона подалась вперёд, неосознанно сжимая край пледа. Её взгляд тут же нашёл тёмную фигуру ловца Слизерина. — Дамы и господа, ведьмы и волшебники, — прогремел голос Ли Джордана. — Если вы ещё не поняли, почему сегодня в Хогвартсе нельзя спокойно пройти по коридору, значит, вы проспали всё утро! Потому что прямо сейчас на поле выходит Гриффиндор против Слизерина — матч, который определённо войдёт в историю, если, конечно, слизеринцы не решат, что падать с метёл — это новая тактика!       Трибуна Гриффиндора взорвалась смехом и свистом. Слизеринский сектор ответил протяжным, недовольным гулом, в котором угадывались обещания возмездия. — Итак! — продолжал Джордан, явно наслаждаясь эффектом. — Начнём с Гриффиндора! В воротах — Дилюк Рагнвиндр, тот самый человек, который в прошлом году пропустил всего два мяча за весь сезон и однажды умудрился отбить бладжер головой.       Мона уловила краем глаза, как Альбедо усмехнулся, а Сахароза подавила смешок, прикрыв рот ладонью. — Загонщики Гриффиндора — Джимми Пинс и Ричи Рут! Эти двое спорят чаще, чем профессора на педсовете, но, как ни странно, ни разу не попадали бладжером друг в друга… по крайней мере, намеренно.       С трибун раздался дружный смех, кто-то выкрикнул: «Пока что!» — Охотники — Люмин Люцерн, Дин Томас и Демельза Робинс. Люмин — та самая, что в прошлом матче сделала хет-трик за семь минут!       Гриффиндорский сектор взревел, алые флаги взметнулись вверх. Кто-то запустил в воздух зачарованного львёнка, который кувыркался, оставляя за собой золотые искры. — И, конечно, капитан и ловец — Розалина Лоефальтер! Хладнокровная, быстрая и единственный человек, который может смотреть на летящий бладжер так, будто тот ей должен деньги! — ЛИ ДЖОРДАН! — Простите, профессор Макгонагалл! — почти пропел он.       Слизеринская трибуна тем временем начала гудеть всё громче, будто нетерпеливо подталкивая комментатора продолжать. — Переходим к Слизерину, — сказал Джордан, уже с чуть меньшим, но всё ещё довольно громким энтузиазмом. — В воротах — Кэйа Альберих. Известен тем, что в прошлом сезоне умудрился… читать книгу во время тайм-аута. Да, вы не ослышались. И всё же не пропустил ни одного мяча. — Это называется интеллект, Джордан, — язвительно крикнул кто-то со слизеринской трибуны. — Загонщики — Энтони Бишоп и Стивен Далтон, которые стали рекордсменами по количеству сломанных бит. Берегитесь, бладжеры: у этих двоих явно тяжёлый удар!       По полю прокатился нервный смешок; бладжеры, словно чувствуя, что о них говорят, дёрнулись в цепях. — Охотники Слизерина — Блейз Забини и Аякс Ротков, — Джордан сделал паузу. — Да-да, тот самый Ротков, который в прошлом году получил недельную дисквалификацию за то, что спорил со зрителями прямо в воздухе. Зрители, к слову, до сих пор заикаются.       Слизеринцы зашипели, но без прежнего негодования, скорее с мрачной гордостью. — Капитан — Грэхэм Монтегю, — продолжил Ли. — Человек, который, по слухам, может заставить метлу лететь быстрее просто силой воли и недовольным взглядом.       Мона заметила, как Монтегю сжал челюсть и выпрямился в седле. — И, наконец… — голос Джордана стал тише, почти серьёзным, что было редкостью. — Ловец Слизерина — Скарамучча Куникудзуси.       Трибуны на мгновение притихли. Даже ветер будто задержал дыхание. — Самый обсуждаемый ловец этого сезона. Резкий, непредсказуемый, — Джордан замялся. — И да, я всё ещё не уверен, моргает ли он вообще. — Ли, — холодно предупредила Макгонагалл. — Спортивное наблюдение, профессор!       Мона почувствовала, как пальцы сами собой сильнее сжали плед. Где-то внутри отозвалось неприятное предчувствие. Игроки выстроились в воздухе, капитаны обменялись короткими, жёсткими взглядами. Снитч вспыхнул золотом в руках мадам Трюк, бладжеры рванулись в стороны, а квоффл, ещё спокойный, замер на долю секунды. — Ну что ж, — произнёс Ли Джордан, на этот раз без шуток. — Пристегните мантии. Матч начинается!       Свисток мадам Трюк ещё звенел в ушах, а поле уже взорвалось движением. Мётлы рванулись вперёд так резко, что воздух над стадионом словно треснул. — И мяч у Слизерина! — восторженно выкрикнул Ли Джордан, хотя не прошло и нескольких секунд с начала матча. — Забини уходит влево, пас на Роткова — ох, вот это скорость! Он пролетел мимо Томаса так, будто тот решил просто постоять и подумать о жизни!       Гриффиндорская трибуна взорвалась возмущённым гулом. — Это было нечестно! — крикнул кто-то. — Они слишком быстрые! — добавил другой голос.       Мона ощутила, как внутри всё неприятно сжалось. Неужели эффекты её зелий оказались настолько сильны? В таком случае, их общий секрет мог скрыться очень и очень быстро. Девушка невольно затрясла ногой, чем привлекла внимание Альбедо. — Тебе холодно? — Нет, всё в порядке. — Да ты вся дрожишь.       Мона кивнула скорее автоматически, не сводя глаз с поля. Холод тут был ни при чём. Квоффл снова оказался у Слизерина. Забини не стал тянуть; короткий, резкий пас вперёд, и мяч лёг точно в руки Аякса Роткова. В этот момент словно что-то изменилось в воздухе. — А вот и он, — протянул Ли Джордан с неожиданным интересом. — Аякс Ротков снова с квоффлом, и, кажется, он решил не торопиться. Что ж, смело. Или самоуверенно.       Ротков выпрямился в седле метлы, чуть замедлив ход, будто бы ждал, пока кто-то догонит его.       Охотница Люмин Люцерн рванулась вперёд, резко сократив дистанцию. Её метла пошла вверх, затем — вниз, отсекая возможный манёвр. Ветер трепал её плащ, золотистые пряди выбились из-под шлема, а взгляд был сосредоточенным, острым, почти злым. Ротков усмехнулся уголками губ. Он не ускорился, наоборот, позволил охотнице приблизиться. Пространство между ними стремительно таяло. Метлы выровнялись, пошли параллельно, так близко, что древки дрогнули в воздушном вихре и едва не столкнулись.       Люцерн начала действовать первой, и зритель увидел в её исполнении резкий толчок плечом и удар сбоку — чистый, выверенный, почти грубый приём. Она вложила в него всё: злость, азарт, желание выбить квоффл. Но Ротков ждал именно этого. В последний миг он ушёл вниз, метла просела под ним, корпус провернулся, и мяч послушно перекатился вдоль его предплечья. На мгновение квоффл оказался почти без защиты — вызывающе близко к Люмин, — а затем Ротков вновь подхватил его снизу. Манёвр был опасным, дерзким, почти наглым. И безупречным. — Ротков идёт на кольца! — выкрикнул Джордан. — Люмин на хвосте, расстояние минимальное, я повторяю, минимальное!       Люмин стиснула зубы. Осторожность рассыпалась в пыль, охотница ускорилась резко, до боли в груди, до свиста ветра в ушах. Она вытянулась вперёд, до предела, и почти поймала его. Пальцы скользнули по коже перчатки слизеринца. Люцерн пошла на таран чтобы сбить траекторию. Их метлы столкнулись боками, и искры посыпались вниз. Толпа ахнула. На долю секунды показалось, что Ротков потерял равновесие, но он лишь рассмеялся риску прямо в лицо!       Резкий поворот, ложный бросок и в следующий миг квоффл уже летел по дуге, чисто, уверенно, точно в центральное кольцо. — ГОООЛ! — заорал Ли Джордан.       Слизеринская трибуна взорвалась, а Гриффиндорская ответила яростным, злым шумом. Люмин резко затормозила в воздухе. Метла дёрнулась, едва не уйдя в штопор. Она выпрямилась, тяжело дыша, и проводила взглядом мяч, уже падающий обратно в игру. Её лицо пылало — от ветра, от злости, от унизительного осознания, что он переиграл её. Ротков, пролетая мимо, наклонил голову в её сторону. — Хорошая попытка, — бросил он почти дружелюбно.       Свист трибун ещё не успел стихнуть после гола Роткова, как игра сместилась в другую, куда более жёсткую плоскость. — А мы тем временем переводим взгляд на загонщиков! — выкрикнул Ли Джордан, и в его голосе впервые за матч проскользнуло напряжение. — Потому что, друзья мои, если вы думали, что охотники сегодня будут главными задирами, то вы явно недооценили Слизерин.       Энтони Бишоп и Стивен Далтон двигались по полю, как хищники, получившие разрешение на охоту. Их метлы летели ниже среднего уровня, резко меняя высоту, будто воздух сам расступался перед ними. Бладжеры, ещё недавно хаотично носящиеся по полю, теперь словно подчинились им. — Вот это да! — выкрикнул Ли. — Далтон гонит бладжер прямо под метлу Дина Томаса, но тот уклоняется в самый последний момент! А Бишоп тут же подхватывает второй!       Гриффиндорцы начали терять строй. Люмин и Демельза были вынуждены постоянно уходить вверх и в стороны, ломая собственные траектории, а это означало потерю скорости и инициативы. Загонщики Гриффиндора метались, пытаясь перехватить хоть один мяч, но Слизерин словно читал их движения заранее. — Слизерин явно решил, что лучший способ выиграть — это вообще не дать Гриффиндору играть, — заметил Ли, уже без смеха. — И, честно говоря… у них это получается. — ЭЙ! — заорал Ли Джордан. — ЧТО ОН ДЕЛАЕТ?!       Бладжер рванулся не к игроку, он полетел в сторону трибун!       Всё произошло за секунды. Чёрный шар рассёк воздух с отвратительным гулом, направляясь прямо к сектору Гриффиндора — к тем рядам, где сидели первокурсницы с кривовато нарисованным плакатом «ВПЕРЁД, ГРИФФИНДОР!» и где, наклонившись вперёд, следила за игрой Джинн Гуннхильдр. — Он с ума сошёл?! — вскрикнула Мона, вскакивая со своего места и роняя плед.       Распорядители среагировали мгновенно. Щиты вспыхнули синим светом, над зрительскими рядами возникла защитная сеть. Бладжер с глухим, оглушающим ударом врезался в магический барьер, отскочил и, потеряв скорость, упал вниз, на траву за пределами поля.       Трибуны взорвались испуганными и злыми криками. — СВИСТОК! — почти надрывался Ли. — МАДАМ ТРЮК ОСТАНАВЛИВАЕТ ИГРУ!       Защитные чары над трибунами погасли, голубоватый свет растаял в воздухе, и стадион, будто очнувшись, снова наполнился шумом. Люди говорили слишком громко, нервно смеялись, перебивали друг друга. Казалось, опасность отступила, оставив после себя лишь тяжёлый осадок. — Мона… — голос Сахарозы прозвучал рядом, почти шёпотом.       Мегистус уже повернула голову, ещё не понимая, что именно её насторожило. Внизу, в нескольких рядах ниже, Кли сидела странно неподвижно. Она наклонилась вперёд, уткнувшись локтями в колени. Плечи её были напряжены, словно сжатые невидимой рукой. Потом Кли резко вдохнула. Её грудь вздрогнула, пальцы судорожно сжались на ткани мантии, и она снова вдохнула — прерывисто, шумно, будто воздух закончился в лёгких. Её глаза распахнулись, но взгляд не цеплялся ни за поле, ни за игроков; он был пустым и потерянным. — Ей плохо, — выдохнула Мона, уже поднимаясь.       Кли попыталась выпрямиться, но колени дрогнули, и она снова опустилась на скамью, прижимая ладонь к груди, словно пытаясь удержать сердце на месте. Первокурсницы рядом растерянно переглядывались, не понимая, что происходит. — Нужно к ней, — сказала Мона и шагнула вперёд.       И только тогда она увидела пропасть. Трибуны Хогвартса не соприкасались, они вздымались отдельными башнями, между которыми зияло пустое пространство, наполненное ветром и эхом. Спуск означал бы потерю времени — длинные лестницы, повороты, толпу — и всё это, пока Кли задыхалась.