Ведьмочка из Когтеврана

      Вечер медленно и тяжело опускался на Хогвартс. В воздухе стоял сырой холод — тот самый, что пробирается под мантию и заставляет факелы у ворот трепетать неуверенным пламенем. Небо, низкое и затянутое плотными серыми облаками, словно давило на башни замка. Над Чёрным озером стелился туман, а ветер доносил с дальних склонов влажный запах земли и прелой листвы. Запретный лес на горизонте темнел густой, почти чёрной стеной.       В самом замке всё ещё чувствовалось напряжение после матча. По коридорам гулко разносились обрывки разговоров: гриффиндорцы громко спорили, доказывая, что победа была нечестной; слизеринцы же, напротив, ходили с почти вызывающим спокойствием, будто нарочно позволяя зелёным шарфам мелькать у всех на виду. В Большом зале за ужином стоял шум, но в этом шуме ощущалась странная колкость, словно любая фраза могла перерасти в ссору. На заднем дворе ветер свободно гулял между каменными стенами, гоняя по плитам сухие листья. Факелы у дверей освещали лишь узкий круг золотистого света, за которым начиналась густая вечерняя темнота. На краю этого круга стояли двое.       Альбус Дамблдор в этот вечер казался особенно высоким и худым. Его длинная серебряная борода тихо колыхалась от ветра, а тёмно-пурпурная мантия, расшитая тусклыми звёздами, тяжело спадала складками до самой земли. На кончике крючковатого носа поблёскивали очки-полумесяцы, отражая свет факелов. Рядом застыла Минерва Макгонагалл — прямая, как каменная колонна. Её изумрудная мантия была застёгнута до самого подбородка, и ни один волосок не выбивался из строгого пучка. Однако пальцы крепче обычного сжимали рукоять тонкой волшебной палочки.       Оба молчали. Только ветер шуршал листвой по камням. — Он должен быть с минуты на минуту, — тихо сказал Дамблдор.       Макгонагалл кивнула, но её губы сжались ещё сильнее. — Вы уверены, Альбус… что это необходимо? — спросила она после паузы. — Боюсь, Минерва, — мягко ответил директор, — что сегодня у нас нет роскоши сомневаться.       И вдруг в небе раздался странный звук. Сначала это был лишь далёкий скрип, словно старые колёса катились по воздуху. Макгонагалл резко подняла голову и увидела, как из тёмных облаков медленно вынырнула летающая карета. Её чёрный корпус поблёскивал в свете луны, а длинные фонари у дверей раскачивались на лету. Карету тянули фестралы — худые, крылатые создания с кожистыми крыльями и блестящими белыми глазами. Их скелетообразные тела едва шевелились, когда они бесшумно пошли на снижение. Колёса мягко коснулись камня, и фестралы тихо фыркнули, сложив крылья.       Дверца кареты распахнулась, и наружу поспешно выбрался мужчина средних лет — худощавый, немного сутулый, в длинном тёмно-синем пальто целителя. На груди у него поблёскивал серебряный значок больницы Святого Мунго. В одной руке он держал большой потрёпанный чемодан, из которого при движении тихо позвякивали стеклянные флаконы. Лицо его было бледным и взволнованным, словно всю дорогу он провёл в тревоге. — Профессор Дамблдор! — выдохнул он, едва ступив на землю.       Старый волшебник коротко поклонился. — Эдгар Вайзманн, вы, как всегда, пунктуальны.       Целитель замялся и понизил голос, а его глаза беспокойно метнулись к замку. — Скажите… моя дочь, Сахароза… она знает о моём визите?       Дамблдор мягко покачал головой. — Нет, господин Вайзманн. Мы сочли, что будет лучше не тревожить её заранее.       Целитель на секунду прикрыл глаза, и по его лицу ясно читалось облегчение. — Благодарю вас, — выдохнул он.       Он провёл рукой по волосам, будто отгоняя лишние мысли, и в следующий момент его лицо изменилось. Волнение уступило место сосредоточенности человека, привыкшего иметь дело с чрезвычайными ситуациями. Эдгар крепче сжал ручку чемодана. — Хорошо, — сказал он уже сухим профессиональным тоном. — Тогда расскажите мне… что именно случилось с пациентом?       Дамблдор переглянулся с Макгонагалл. На мгновение в их взглядах мелькнула растерянность. — Это… непростой случай, — тихо сказал директор.       Старый волшебник повернулся к дверям замка. — Полагаю, вам будет удобнее увидеть всё собственными глазами.       Фестралы тихо взмахнули крыльями за их спинами, пока трое фигур поднимались по каменной лестнице. Тяжёлая дверь Хогвартса медленно распахнулась, и вскоре их шаги растворились в длинных, освещённых факелами коридорах, где их уже ждала причина столь позднего и поспешного визита.       Тем временем в другом крыле Хогвартса происходило нечто гораздо менее официальное и, вероятно, куда более опасное для школьных правил. Три фигуры тихо двигались по коридору второго этажа. Факелы на стенах потрескивали, отбрасывая длинные тени на каменные плиты. Где-то вдалеке хлопнула дверь, и все трое мгновенно замерли, но это оказался лишь сквозняк. — Пошли быстрее, — прошептала Мона, оглядываясь через плечо.       Она сегодня выглядела иначе, чем обычно на занятиях. Вместо привычной аккуратной школьной мантии на ней была тёмно-фиолетовая накидка с широкими рукавами, наброшенная поверх простой чёрной блузы. Юбка — короче школьной формы, а высокие чулки исчезали под складками ткани. На поясе висел тонкий ремешок с маленькой серебряной пряжкой в виде звезды. Волосы она не стала убирать в строгую причёску, и они свободно падали на плечи.       Рядом с ней шёл Альбедо, как всегда спокойный и почти невозмутимый. Он сменил школьную мантию на короткий светлый плащ с тёмной подкладкой, под которым виднелись мягкая кремовая рубашка и жилет. Волосы были привычно заплетены в аккуратную косу, а руки он держал в карманах, будто прогулка по ночному Хогвартсу была для него совершенно обычным занятием.       Сахароза шла в форме Когтеврана. Синяя мантия была аккуратно застёгнута до самого верха, галстук завязан идеально, а рукава рубашки выглядывали ровно на одну и ту же длину. Вайзманн держалась немного позади, и с каждым шагом её выражение становилось всё мрачнее. Наконец она не выдержала. — Я всё ещё считаю, что это была ужасная идея, — тихо, но очень сердито сказала Сахароза. — Мы уже обсуждали это, — вздохнула Мона. — Нет, — возразила Сахароза. — Мы не обсуждали. Ты просто сказала: «Это временно, Сахароза» — и всё!       Вайзманн резко остановилась. — Ты помогла слизеринцам выиграть матч.       В её голосе прозвучало почти личное оскорбление. Мона тоже остановилась и повернулась к подруге. — Всё немного не так, как ты представляешь, — глухо произнесла Мегистус. — У меня не было выбора. — О, правда? — Сахароза всплеснула руками. — Ты могла сказать мне обо всём вместо того, чтобы раскладывать свои карты, а потом засыпать в слезах у меня на коленях. Мы бы вместе нашли решение. Но ты сделала всё по-своему!       Мона на секунду отвела взгляд. Альбедо тихо кашлянул. — Позволю себе заметить, — спокойно произнёс он, — что квиддич исторически никогда не отличался честностью.       Сахароза бросила на него укоризненный взгляд. — Ты тоже на её стороне?! — Ничего уже не изменить, Сахароза, — ответил Альбедо.       Вайзманн повернулась обратно к Моне, и её голос стал тише. — И всё это… из-за него.       Мона напряглась. Имя не было произнесено, но все трое прекрасно знали, о ком идёт речь.       Скарамучча. — Он тебя шантажировал. И ты просто… согласилась на его условия.       Мона глубоко вздохнула. — Сахароза… — Нет, подожди! — Вайзманн подняла руку. — Тебе ограничили использование палочки после того инцидента, и он предложил договор. Ты помогаешь Слизерину… а он добивается для тебя послаблений.       Её голос стал почти возмущённым шёпотом. — Это же очевидная манипуляция!       Мона потёрла переносицу. — Я знаю. — Тогда зачем?!       Некоторое время в коридоре слышалось только потрескивание факелов. Наконец Мона нехотя ответила: — Именно поэтому мы и идём на эту вечеринку.       Она оперлась плечом о стену. — Слизеринцы думают, что я теперь полезна, — объяснила она. — Они видели, на что я способна. И если уж они так заинтересованы в моих… навыках… значит, пришло время обсудить условия. — Условия? — переспросила Сахароза. — Да, — Мона выпрямилась. — Если уж они хотят сотрудничества, пусть понимают, что мной нельзя просто помыкать.       Альбедо кивнул. — Рациональный подход, — спокойно сказал Рейндоттир. — Любая сделка должна иметь чёткие условия. Особенно сделка со слизеринцами.       Сахароза посмотрела на них обоих. — Вы… вы серьёзно? — Абсолютно, — подтвердил Альбедо.       Сахароза медленно выдохнула. — Тогда… — она нахмурилась. — Тогда я вообще не понимаю, зачем я иду.       Сахароза снова зашагала вперёд. — Я ненавижу слизеринские вечеринки. — Ты никогда на них не была, — заметил Альбедо. — Но я уверена, что ненавижу! И вообще, — пробормотала она. — Раз уж ты будешь выдвигать условия, я настаиваю, чтобы матч с Когтевраном они отыграли без твоих зелий. Иначе я всё расскажу профессору Макгонагалл! — Конечно, — мягко сказала Мона.

***

      Эдгар Вайзманн шёл быстро, почти бежал. Его каблуки гулко стучали по каменным плитам, заглушая торопливый шелест мантии Дамблдора и чеканный шаг Макгонагалл. В больнице Святого Мунго он привык к спешке, привык к крикам и запаху крови, но здесь, в тишине древнего замка, пряталось нечто иное. Древнее и мстительное. — Давно это началось? — спросил он на ходу, не оборачиваясь. — Около часа назад, — ответила Макгонагалл. Её голос звучал ровно, но Вайзманн, лекарь с двадцатилетним стажем, уловил в нём напряжённые нотки. — Мадам Помфри сделала всё, что могла. Стабилизировала его, сняла острую боль. Но… она не знает, что с ним. Мы не знаем. — Пациент был в сознании? — С перерывами, — Макгонагалл на мгновение замолкла. — Глаз… его правый глаз… светился.       Вайзманн резко остановился и повернулся к ней. В свете факела его лицо выглядело измождённым, но глаза горели острым профессиональным интересом, незнакомым ни одному из его сопровождающих. Лекарь сглотнул. Он лечил проклятия, с которыми не могли справиться лучшие целители Европы. Он видел, как умирают от тёмной магии, как разлагаются заживо, как теряют рассудок. Но «светящийся глаз»… Это было за пределами его опыта. Мужчина молча развернулся и зашагал дальше, почти срываясь на бег.       В Больничном крыле было тихо. Под потолком парили дополнительные лампы, заливая палату ровным, чуть голубоватым светом. Мадам Помфри стояла у кровати Кэйи, в руках она держала пузырёк с дымящимся зельем. Увидев вошедших, она облегчённо выдохнула. — Мистер Вайзманн, слава Мерлину.       Кэйа лежал на спине, запрокинув голову. Его лицо было белым, как наволочка под ним, мокрые от пота тёмные волосы прилипли ко лбу и вискам. Глаза его были закрыты, но веки подрагивали, и даже сквозь них пробивался слабый, пульсирующий золотой свет. Вайзманн поставил чемодан на пол и щёлкнул замками. Внутри, в бархатных гнёздах, лежали десятки инструментов и флаконов, многие из которых не использовались в обычной целительской практике. Не глядя, он вытащил длинную серебряную иглу с чёрным наконечником и хрустальный стилус на цепочке. — Поппи, приподнимите ему веко, — коротко приказал Вайзманн.       Мадам Помфри осторожно коснулась лица Кэйи, но едва её пальцы приблизились к правому глазу, золотое сияние вспыхнуло ярче, и мальчик дёрнулся, глухо застонав. — Тише, тише, — прошептала целительница.       Вайзманн наклонился, вглядываясь в глаз. То, что он увидел, заставило его побледнеть. Зрачок исчез полностью. Радужка представляла собой идеальный круг расплавленного золота, и в самой его глубине, словно на дне колодца, кружилось что-то тёмное, едва различимое. Он поднёс хрустальный стилус к самому зрачку и вдруг отдёрнул руку, словно обжёгшись. На кончике стилуса остался дрожать золотистый искрящийся сгусток. — Вот же бездна… — выдохнул лекарь и быстро обмакнул стилус в голубую жидкость из флакона.       Жидкость мгновенно вскипела, почернела и начала источать тонкий, сладковато-гнилостный запах. И в этот момент золотой свет хлынул из глазницы, как вода из прорванной плотины, заливая палату неестественным сиянием. Воздух задрожал, загустел, и все присутствующие — Вайзманн, Помфри, стоящие в дверях Дамблдор и Макгонагалл — почувствовали, как по коже пробежал ледяной озноб, не имеющий ничего общего с температурой.       В луче золотого света, там, где он падал на стену напротив кровати, проявилась тень. Она была огромной, в два человеческих роста, и форма её была неправильной, чудовищной — нечто среднее между исхудавшим человеком и обессиленным зверем с неестественно вытянутыми конечностями. Тень шевелилась, корчилась, пыталась отделиться от стены, и от неё исходило такое отчаяние, такая древняя, выматывающая душу боль, что Макгонагалл невольно сделала шаг назад, прижав ладонь к груди. — Мерлин… — прошептала она.       Тень открыла рот в беззвучном крике. И в тот же миг Кэйа на койке выгнулся дугой, захлебнувшись воплем, полным такой агонии, что у Кли, забившейся в угол за шторкой, сердце пропустило удар. Ей показалось, что кричат двое — мальчик и та тень на стене, сливаясь в один жуткий, разрывающий реальность звук. — Немедленно прекратите! — рявкнула Макгонагалл, выхватывая палочку, но Дамблдор властным жестом остановил её. — Не вмешивайтесь, Минерва. Мистер Вайзманн знает, что делает.       Лекарь и вправду не терял времени. Он плеснул содержимое почерневшего флакона на стену, прямо в тень, и та зашипела, задымилась, дёрнулась и медленно, неохотно втянулась обратно в глаз Кэйи. Золотой свет погас, а Альберих обмяк на кровати. Вайзманн тяжело опёрся рукой о тумбочку, его лоб блестел от пота. — Я знаю, что это, — сказал он глухо. — Но я не хочу верить в то, что я прав.       Во взгляде лекаря читался неподдельный ужас. — Это проклятие крови. И единственный известный мне способ получить его… — он сглотнул. — Это выпить кровь единорога.       Макгонагалл ахнула и прижала ладонь ко рту. Даже мадам Помфри, повидавшая многое, покачнулась. Дамблдор шагнул вперёд, и его лицо, обычно добродушное и немного рассеянное, сейчас казалось высеченным из камня. В глазах за стёклами очков-полумесяцев застыла тень древней печали. — Тот, кто пролил кровь единорога, будет влачить проклятое существование. Но если это сделала женщина, будучи уже беременной… — старый волшебник сделал паузу. — Проклятие может перейти на ещё не рождённого ребёнка. Разделиться. Удвоиться.       Вайзманн побелел ещё сильнее. — Вы хотите сказать… мать этого мальчика… — Его мать, Иоланта Альберих, выпила кровь единорога, чтобы сохранить беременность и выносить сына, — закончил Дамблдор.       В палате повисла мёртвая тишина. Даже потрескивание магических ламп, казалось, стихло. — Ребёнок, зачатый под проклятием, выношенный на проклятой крови… — прошептал Вайзманн. — Как он вообще выжил? — Проклятие проявилось только сейчас, — поправил Дамблдор. — Когда ребёнок взрослеет, его собственная магия крепнет и вступает в конфликт с магией проклятия.       Лекарь глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. — Ему нужно в Мунго, — сказал он решительно. — Немедленно. Моих инструментов здесь недостаточно, моих знаний — тоже. Нужно полное обследование, возможно, консилиум лучших лекарей и... — мужчина замялся. — Мне нужно связаться с его роднёй. — Формально мальчик находится под опекой, — пояснил Дамблдор. — После смерти матери и отца его взял на попечение господин Рагнвиндр. Старый друг семьи, известный вам по работе в Визенгамоте.       Макгонагалл кивнула, хотя лицо её оставалось напряжённым. Вайзманн уже открыл чемодан и доставал оттуда сложенные в несколько раз пергаменты — бланки согласий, запросов, распоряжений. — Я вызову карету, напишу господину Рагнвиндру совой, всё объясню… — Я сопровожду вас, Эдгар, — спокойно сказал Дамблдор. — И своего ученика.       Макгонагалл резко повернулась к нему. — Альбус, вы не можете покинуть школу! Не в такое время, когда… — Когда беглый преступник Орзе Ра всё ещё на свободе? — мягко перебил её Дамблдор. — Именно поэтому я и должен ехать, Минерва. Этот мальчик — мой ученик. И я не отправлю его в Мунго одного, зная, что за стенами замка бродит тень, которая, возможно, ищет именно таких, как он.       Макгонагалл хотела возразить, но слова застряли у неё в горле. Она понимала, что Дамблдор прав, и всё же оставлять Хогвартс без директора, когда в окрестностях рыщет опаснейший преступник… — Я скоро вернусь, — пообещал Дамблдор. — А вы, Минерва, пока побудете за директора. Думаю, вы справитесь не хуже меня.       Тем временем за шторкой, на своей койке, Кли сидела, обхватив колени руками и прижимаясь лбом к холодной стене. Она слышала всё, каждое слово. И теперь в её голове крутилась одна-единственная мысль, от которой становилось ещё страшнее, чем от вида золотого глаза и тени на стене.       Мать Кэйи выпила кровь единорога. Чтобы он жил. И теперь эта жизнь — плата за ту, другую, проклятую жизнь единорога, который умер, чтобы мальчик появился на свет. Кли подняла голову и сквозь щель между шторой и стеной посмотрела на Кэйю. Он был бледен, неподвижен и сейчас, в этом тусклом свете, казался совсем беззащитным. Не старшеклассником с ироничной улыбкой, а просто испуганным мальчиком, которого разрывает на части что-то, чему он не давал согласия появляться на свет.       Перед глазами Кли вдруг возникла картинка. Она не хотела её видеть, но воображение, которое всегда помогало ей придумывать весёлые истории про отважных рыцарей и добрых фей, сейчас сыграло с ней злую шутку. Фэйрчайльд увидела единорога. Он был прекрасен — белый, как первый снег, с серебряной гривой, струящейся по ветру, и длинной витой спиралью рога, в которой переливались все цвета радуги. Кли видела таких на картинках в книгах, которые давала ей мама перед сном. В её воображении единорог лежал на боку в тёмном лесу, и его белая шкура была залита алой кровью. Она текла из раны на шее, толчками выплёскиваясь на мокрую землю, и пар поднимался от неё в холодном воздухе. Глаза единорога были открыты — огромные, фиолетовые, полные такой боли и такого непонимания, что у Кли сдавило горло. Он смотрел прямо на неё, и в этом взгляде не было упрёка. Только вопрос: «За что?»       А рядом стояла женщина. Кли не видела её лица, только силуэт — тёмный, расплывчатый, с длинными волосами, разметавшимися по плечам. Женщина держала в руках чашу, и в этой чаше дымилась та самая кровь — алая, густая, ещё тёплая. Она поднесла чашу к губам и начала пить — медленно, с каким-то отчаянным ожесточением, словно это было единственное, что могло её спасти.       Кли зажмурилась, пытаясь прогнать видение, но оно не уходило. Оно разрасталось, обрастало деталями, которые она не могла контролировать. Теперь она видела ту же женщину без лица: та лежала в кровати. Её живот был огромным, округлым, и по нему бегали золотые искры — такие же, как те, что Кли видела в глазу Кэйи. Женщина была бледна, почти прозрачна, и её губы шевелились в беззвучной молитве. А в животе у неё, под кожей, что-то пульсировало.       Ребёнок. Маленький, ещё не родившийся, ещё не знающий, что он пьёт ту же проклятую кровь, что и его мать, и растёт, питаясь смертью. — Нет, — прошептала Кли вслух, сама не замечая этого. — Пожалуйста, нет…       Фэйрчайльд снова посмотрела в щель между шторой и стеной. Взрослые суетились вокруг Кэйи. Вайзманн что-то быстро писал на пергаменте, мадам Помфри собирала какие-то пузырьки, Макгонагалл отдавала короткие распоряжения, а Дамблдор стоял в стороне и смотрел куда-то в пустоту, словно видел то, чего не видели остальные.       Кли закусила губу и уставилась в одну точку на полу. Слёзы текли по щекам сами собой, и она даже не пыталась их вытирать — всё равно в темноте не видно.       Вайзманн вышел первым, неся чемодан. За ним — мадам Помфри, которая на ходу обернулась и бросила взгляд в сторону Кли, но ничего не сказала. Потом Дамблдор, поддерживая носилки, на которых лежал Кэйа. Они плыли в воздухе, покачиваясь, и Кли видела, как бледная рука мальчика безвольно свесилась с края.       Дверь закрылась, стало тихо. Кли сидела в своей тёмной нише за шторкой; магические лампы под потолком горели тускло, словно тоже устали от этого длинного дня. Где-то в углу мерно капала вода — наверное, из графина, который мадам Помфри забыла накрыть крышкой.       Кап. Кап. Кап.       Кли обхватила себя руками и попыталась дышать ровно.       Она осталась одна.       Кап. Кап. Кап. — Перестань, — прошептала Кли, обращаясь неизвестно к кому. — Пожалуйста, перестань...       Капли не слушались. Они падали с той же мерной, неумолимой скоростью, отсчитывая секунды, минуты, вечность. И вдруг, сквозь этот мерный звук, Кли услышала тихий, едва различимый, почти невесомый шёпот. Он шёл откуда-то из глубины палаты, из того угла, где было темнее всего, куда не доставал свет даже самых ярких ламп. — Кли...       Девочка замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, огромное, колотящееся, готовое вырваться наружу. — Кли... — повторил шёпот. Он был тихим, ласковым, почти нежным. — Ты слышишь меня?       Кли вцепилась пальцами в одеяло так сильно, что побелели костяшки. Она хотела закричать, позвать на помощь, но из горла не вырвалось ни звука. — Не бойся, — шептал голос. — Я не причиню тебе вреда. Я просто хочу… поговорить.       Тени в углу зашевелились. Они не ползли, как раньше, они просто… колебались, словно от ветра, хотя в палате не было ни сквозняка, ни открытых окон. И почему-то им так хотелось довериться, будто они были давними знакомыми.       Фэйрчайльд медленно сползла с койки. Ноги коснулись холодного каменного пола, и по телу пробежала дрожь. Школьная мантия затерялась где-то после матча, а на девочке была только тонкая ночная рубашка, которую мадам Помфри выдавала всем пациентам. Она была серая, длинная, бесформенная. Холод в ней пробирал до костей. Кли оглядела палату. В углу, на стуле, висела чья-то мантия. Девочка стащила её со стула и накинула на плечи. Рукава были слишком длинными, подол волочился по полу, но это было лучше, чем идти в одной рубашке.       Фэйрчайльд подошла к двери и прислушалась. Тишина. Кли толкнула тяжёлую дубовую дверь, и та поддалась с тихим скрипом, от которого у девочки внутри всё сжалось. Коридор был пуст. Факелы горели тускло, почти затухая, отбрасывая длинные дрожащие тени. Кли не знала, кто её звал, а ноги сами несли её вперёд. Девочка почти бежала, путаясь в длинной мантии, пока мимо проплывали портреты на стенах. На лестнице она споткнулась и чуть не упала, больно ударившись коленом о каменную ступеньку. Глаза защипало от слёз, но Кли закусила губу и пошла дальше. Она миновала пустой Большой зал, где столы факультетов стояли ровными рядами, как солдаты в ожидании битвы, потом и коридор, ведущий к входным дверям. Тяжёлые дубовые створки были закрыты на огромный засов, но когда Кли приблизилась, засов сам собой отодвинулся с тихим лязгом. — Иди, — шепнул голос. — Я жду.       Двери распахнулись, и в лицо Кли ударил холодный ночной воздух. Она сделала шаг вперёд и створки захлопнулись за её спиной с глухим стуком, отрезая путь назад. На дворе было темно, и только редкие звёзды мерцали сквозь разрывы облаков. Ветер гонял по камням сухие листья, и они шуршали под ногами, как живые. Где-то вдалеке ухнула сова.       Кли обхватила себя руками поверх чужой мантии и пошла через двор мимо фонтана, в котором вода застыла чёрным зеркалом, мимо теплиц, где в темноте угадывались силуэты движущихся растений, мимо хижины Хагрида, в окне которой горел свет, но Кли обошла её стороной, петляя между кустов.       Запретный лес возвышался перед девочкой чёрной стеной, и от одного взгляда на него по коже бежали мурашки. — Не бойся, — прошептал голос. — Я здесь. Я не дам тебя в обиду.       Кли глубоко вздохнула и шагнула под тень деревьев. Лес встретил её тишиной. Девочка слышала, как бьётся её сердце, слышала, как хрустят под ногами ветки. Она шла, ориентируясь только на внутренний голос. Ноги тонули во мху, ветки цеплялись за мантию, холод пробирался под одежду, но Кли упрямо шла вперёд. И вдруг она увидела свет. Он был мягким и золотистым — совсем не похожим на тот пульсирующий, болезненный свет, который лился из глаза Кэйи. Этот свет был тёплым, уютным, как огонь в камине зимним вечером. Он струился откуда-то из-за деревьев, и Кли пошла на него, как мотылёк на пламя.       Она вышла к ручью, точнее, к тому, что когда-то было ручьём — сейчас осталась только узкая полоска воды, в которой отражались звёзды, выглянувшие на миг из-за туч. Над ручьём склонялась старая ива — огромная, с корявым стволом и длинными ветвями, которые свисали до самой воды, как седые волосы. Свет, который девочка заметила издалека, исходил от самой земли. Сначала Кли решила, что это светлячки, но когда она осторожно подошла ближе, оказалось, что свет струился прямо из травы. Маленькие белые цветы, похожие на звёздочки, росли у самой воды и мягко светились, словно их кто-то зажёг изнутри. Их было так много, что вся небольшая полянка под ивой казалась усыпанной крошечными небесными огоньками. Вода тихо журчала, перекатываясь через гладкие камни, и от неё исходило слабое серебристое сияние, будто в глубине плавали осколки луны. Над водой медленно кружили прозрачные стрекозы с крыльями, похожими на тончайшее стекло.       Кли сделала ещё шаг и вдруг споткнулась. Перед ней из земли выступали огромные корни ивы, переплетённые так тесно, что образовывали целую сеть извилистых проходов. Один из них уходил прямо под дерево, как маленький туннель. — Сюда, — прошептал голос будто над самым ухом.       Фэйрчайльд опустилась на колени и осторожно заглянула внутрь. Корни образовывали тайный проход, весь покрытый мягким мхом. — Но я… я не помещусь… — пробормотала Кли. — Поместишься, — уверил голос.       Девочка нерешительно вздохнула и поползла вперёд. Корни слегка изгибались, но не царапали, словно осторожно расступались, пропуская её дальше. В какой-то момент проход стал совсем узким, и Кли пришлось почти лечь на живот, чтобы протиснуться между двумя толстыми корнями. Она уже собиралась сдаться и повернуть назад, когда корни вдруг закончились. Кли выскользнула вперёд и, моргнув, подняла голову.       Она оказалась на другой стороне — на маленькой круглой опушке. Свет здесь исходил отовсюду: высокие деревья вокруг опушки были покрыты тонкими серебряными лианами, которые мягко светились, как лунный иней. Ветви переплетались над головой, образуя купол, и между ними медленно плавали маленькие золотые огоньки. Трава на опушке была густой и удивительно мягкой. Она доходила девочке почти до колен, когда та осторожно поднялась на ноги. А в самом центре опушки стояло небольшое каменное озерцо — идеально круглое, как зеркало. Вода в нём была такой прозрачной, что казалось, будто её вовсе нет. Только отражение неба и медленно падающие с ветвей светящиеся лепестки.       Кли осторожно шагнула ближе. Мох под ногами пружинил, как самый мягкий ковёр в гостиной Гриффиндора, и с каждым шагом Фэйрчайльд чувствовала, как холод отступает. Воздух здесь был тёплым и сладким — пахло мёдом, ночной фиалкой и ещё чем-то неуловимым, отчего щипало в носу. — Красиво, правда? — раздался голос откуда-то справа.       Кли резко обернулась и чуть не упала, запутавшись в мантии. У озера, на большом плоском камне, сидел человек. Он был закутан в длинный тёмный плащ с глубоким капюшоном, скрывающим лицо. Плащ был старым, потрёпанным, в нескольких местах прожжённым. Из-под капюшона, несмотря на темноту, всё равно пробивались серебристые волосы — длинные, чуть вьющиеся, они струились по плечам и мерцали в свете огоньков, как расплавленное серебро.       Человек сидел неподвижно, положив руки на колени. Пальцы у него были длинные, бледные, с тонкими шрамами на костяшках. Кли показалось, что он не дышит — так тихо и неподвижно он замер. — Не бойся, — раздался тот самый голос, что вёл её всю дорогу. Только сейчас он звучал не шёпотом, а вполне отчётливо — низкий, чуть хрипловатый, но почему-то не пугающий. — Подойди.       Кли сделала шаг. Потом ещё один. Сердце колотилось где-то в горле, но ноги слушались какого-то внутреннего приказа, который был сильнее страха. — Ты... — начала она и запнулась. — Ты Буревестник?

***

      Гостиная Слизерина преобразилась до неузнаваемости. Обычно сумрачное, торжественное помещение с зелёным мерцанием глубинного озера за огромными окнами сейчас напоминало ревущий вулкан страстей. Обычные кожаные кресла и диваны были сдвинуты к стенам, освобождая центр для танцующих. Там, под изумрудными сводами, извивалось несколько пар, но большинство студентов просто толпились, смеялись и громко обсуждали перипетии сегодняшнего матча. С потолка сейчас лился не звёздный свет, а мерцающие зелёные и серебряные сполохи, словно сама гостиная праздновала победу. Вдоль стен стояли длинные столы, ломящиеся от угощения: пироги с мясом, запечённые окорока, горы пирожных и, конечно, несколько больших серебряных чаш с дымящимся напитком, который подозрительно напоминал сливочное пиво, но явно был крепче.       Мона, Альбедо и Сахароза ступили внутрь, и на них тут же обрушилась волна звуков и чужих взглядов. Несколько слизеринцев, сидящих ближе к выходу, обернулись и с любопытством уставились на незваных гостей. Мона почувствовала себя экспонатом в террариуме. Но тут же, словно по мановению волшебной палочки, из толпы отделилась коренастая фигура Монтегю. — А, явились!       Грэхэм просиял так искренне, будто они были его лучшими друзьями. Он протолкался к ним, по пути хлопнув по плечу какого-то пятикурсника, и заключил руку Моны в своё мощное рукопожатие. — Мегистус! Рад, что ты пришла. Угощайся с друзьями, чем захочешь. Сегодня всё за счёт победителей.       Он уже собрался увлечь их в гущу вечеринки, как вдруг Мона слегка коснулась его рукава. — Грэхэм, — тихо, но твёрдо сказала Мегистус. — Я рада, что зелья помогли. Но нам нужно поговорить. О дальнейшем сотрудничестве.       Монтегю на секунду замер, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение. Он, видимо, ожидал, что тихая когтевранка будет просто благодарно улыбаться и радоваться очередной вечеринке. — Деловой подход, — одобрительно кивнул он. — Это правильно. Пошли, найдём место потише.       Монтегю уже развернулся, увлекая Мону за собой, и только тут Сахароза, всё это время стоявшая чуть поодаль, поняла: они с Альбедо там лишние. Вайзманн застыла с открытым ртом, чувствуя, как к щекам приливает краска. Рядом стоял Альбедо, невозмутимо наблюдая за тем, как спина Моны исчезает в зелёном море слизеринских мантий. Они стояли посреди ревущей, ликующей толпы, которая их не замечала, а если и замечала, то с недоумением или откровенной насмешкой. Слизеринская гостиная жила своей жизнью, полной победного ликования, и двум когтевранцам в этой жизни места не было. — Мы могли бы просто подождать снаружи, — пробормотала Сахароза. — Брось, — спокойно отозвался Альбедо.       Он стоял рядом, заложив руки за спину, и с невозмутимым видом разглядывал интерьер гостиной, словно оказался не на шумной вечеринке, а в музее. — Разве тебе не интересно понаблюдать за приматами в естественной среде обитания?       Вайзманн глубоко вздохнула и снова огляделась. Гостиная и правда была устроена иначе, чем в Когтевране. Там, на башне, царил полумрак, уютный и располагающий к размышлениям, пахло старым пергаментом и звёздной пылью, и даже на самых шумных посиделках всегда можно было найти тихий уголок с книгой. Здесь же всё дышало силой, уверенностью и каким-то первобытным торжеством жизни. Гул голосов накладывался на музыку и создавал какофонию, от которой у Сахарозы начала побаливать голова.       Вайзманн открыла рот, собираясь что-то сказать, но в этот момент к ним подошёл невысокий слизеринец. Он был немного навеселе, но держался вполне дружелюбно. — Эй, вы же из Когтеврана, да? — спросил он чуть заплетающимся языком. — Заходите, чего стоите, как неродные?       И прежде чем они успели ответить, он уже тащил их в ту сторону гостиной, где вокруг низкого столика собралась небольшая компания. Кто-то играл во взрывные карты, кто-то просто болтал, попивая что-то из высоких бокалов. Сахарозу усадили на край дивана, Альбедо пристроился рядом на подлокотнике кресла, и на пару минут их даже оставили в покое, позволив просто сидеть и наблюдать.       Сахароза вертела в руках бокал с тыквенным соком, который ей сунул тот же доброжелательный слизеринец, и украдкой рассматривала ребят из другого факультета. Девочка с длинными чёрными волосами, сидевшая напротив, оживлённо обсуждала с подругой какой-то древний магический ритуал, и в её глазах горел неподдельный исследовательский интерес — точно такой же, как у многих в Когтевране. Парень, метавший карты, делал это с такой виртуозной ловкостью, что Сахароза засмотрелась: карты мелькали в воздухе, подчиняясь каким-то неуловимым движениям его пальцев. Рядом с ним сидела девушка с острыми чертами лица и тихо, но очень выразительно рассказывала какую-то историю, от которой вся компания то и дело взрывалась смехом.       Там, за импровизированной стойкой, выложенной из нескольких сдвинутых столов, стоял Аякс Ротков. Он был сегодня в своей стихии. На нём была простая чёрная рубашка с закатанными по локоть рукавами, открывающая крепкие предплечья, и неизменная улыбка — широкая, чуть хулиганская. Свет от зелёных сполохов падал на его лицо, делая его похожим на героя старинных пиратских романов. За спиной у Аякса высились ряды бутылок — от привычного для Хогвартса сливочного пива и тыквенного сока до совершенно немыслимых сосудов причудливой формы. Но центром композиции была невзрачная, на первый взгляд, трёхлитровая стеклянная банка, заткнутая вместо крышки обычной газетой и перетянутая бечёвкой. Внутри банки плескалась мутноватая жидкость, в которой плавали какие-то травинки и, кажется, даже небольшой корень. — Это что? — спросил кто-то из слизеринцев, подходя к стойке. — А это, дорогие мои, — сказал он с едва уловимым, но очень характерным акцентом, растягивая гласные, — это Россия в чистом виде. В том самом, от которого у английских джентльменов начинают расти волосы на груди.       Он ловко выдернул газету из банки, и по гостиной поплыл резкий, ни на что не похожий запах — хлебный, чуть сладковатый, с отчётливыми нотками ацетона и почему-то солёных огурцов. Несколько слизеринцев непроизвольно поморщились, но Аякс, казалось, только этого и ждал. — Самогон, — объявил он торжественно. — Настоящий русский самогон. Двойной перегонки!       Вокруг стойки начал собираться народ. Кто-то с опаской, кто-то с любопытством, а кто-то уже с откровенным предвкушением. Аякс, как заправский бармен, ловко разливал мутноватую жидкость по маленьким стопкам, которых у него было припасено целое ведёрко. — Давай, Флинт младший, не трусь! — подначивал он запасного загонщика. — У тебя же сегодня дебют был, надо это обмыть. Друзья, у этого парня сегодня дебют!       Флинт, парень крепкий и суровый, взял стопку, понюхал и поморщился, но под насмешливыми взглядами товарищей всё же опрокинул содержимое в рот. На секунду его лицо застыло, став пунцовым, потом парень шумно выдохнул и закашлялся так, что из глаз брызнули слёзы. — Закусывай! — Аякс ловко сунул ему в руку солёный огурец на вилке. — Этого добра у меня тоже навалом. Мариновал сам, между прочим, по бабушкиному рецепту.       Флинт откусил огурец, и его лицо медленно обрело осмысленное выражение. В этот момент из бокового прохода, ведущего в спальни, появилась Мона в компании Монтегю. У неё был сосредоточенный вид человека, только что завершившего важные переговоры. — Эй, Мегистус! — вдруг крикнул Ротков, заметив её. — Иди сюда, дай нормальному человеку налью, а то эти слабаки только портят продукт своими кислыми минами!       Мона, чуть растерянная от такого внезапного приглашения, подошла к стойке. Аякс налил ей стопку и пододвинул. — Пей давай. Ты сегодня молодец, заслужила. — Вообще-то мне ещё нет семнадцати, — попыталась отказаться Мегистус. — А ты посмотри вокруг, — он широким жестом обвёл гостиную, где половина слизеринцев явно не перешагнула возрастной ценз, а уже попивала алкогольное варево из большого кувшина. — Думаешь, кому-то есть до этого дело?       Мона мастерски увернулась от протянутой стопки, ловко подхватывая с тарелки солёный огурчик вместо самогона. — Я лучше закушу, — сказала она с самой невинной улыбкой. — А то после твоего авторского шедевра у меня завтра на зельях голова треснет. Северус Снегг меня убьёт, а потом воскресит и убьёт снова.       Аякс хмыкнул, но настаивать не пытался. Он вообще сегодня был, на удивление, покладистым. То ли победа так действовала, то ли он уже успел приложиться к собственному самогону. — Аякс, скажи, — Мона понизила голос, пока в центре гостиной вновь начали танцевать. — А где Бишоп и Далтон? Я их после матча совсем не видела.       Лицо Аякса помрачнело мгновенно, словно туча набежала на солнце. Он опрокинул в рот очередную стопку, закусил огурцом и только потом ответил: — Заперлись в своей комнате и не выходят. Сандроне пыталась их растолкать — ну, ты знаешь нашу старосту, она если возьмётся… — Ротков криво усмехнулся. — Но эти двое ни в какую.       Мона представила. Очень даже хорошо представила, каково это — чувствовать себя загнанным в угол. — Сандроне плюнула, сказала, пусть сидят, — продолжил Аякс, наливая себе ещё. — Я считаю, они сами виноваты. Мало того, что бладжер в трибуны запустили — это вообще за гранью. Так ещё и вели себя так, будто им всё сойдёт с рук. Хорошо хоть Флинт младший и Сяо не подвели, — добавил Ротков уже повеселевшим тоном. — Эти двое — вот уж кого я меньше всего ожидал увидеть на поле.       Он кивнул куда-то в угол гостиной, и Мона проследила за его взглядом. Флинт младший сидел в кресле, развалившись с таким видом, будто всю жизнь только и делал, что отбивал бладжеры на глазах у всего Хогвартса. Рядом с ним, в тени колонны, стоял Сяо. Он был единственным в гостиной, кто, кажется, вообще не участвовал в празднике. Загонщик прислонился спиной к холодному камню и наблюдал за происходящим с выражением лица, которое сложно было назвать иначе как «я здесь только потому, что меня заставили». К нему то и дело подходили похлопать по плечу, сказать что-то одобрительное, может быть, даже выпить за его дебют. Сяо реагировал на каждое такое приближение с едва заметным напряжением. Он кивал, принимал похвалу с каменным лицом и тут же отворачивался, давая понять, что разговор окончен. Один особо настойчивый пятикурсник попытался всучить ему стопку самогона, но Сяо посмотрел на него таким взглядом, что парень ретировался быстрее, чем от разъярённого дракона. — Забавные они, — заметила Мона, наблюдая за этой картиной. — Сяо вообще никогда не пьёт, — сказал Аякс почти уважительно. — Он молчаливый, но очень исполнительный. Хоть и на скамейке запасных, но ни одной тренировки не пропускал.       Он засмеялся, и Мона вдруг поймала себя на мысли, что Аякс Ротков сегодня совсем не похож на того самоуверенного слизеринца, который подначивал Гриффиндор во время матча. Сейчас он был просто парнем, который рад победе своей команды и который, кажется, искренне переживает за своих. — Слушай, Мегистус, — Аякс наклонился ближе, понизив голос. — Ты это… если что, не думай, что мы все такие, как Бишоп с Далтоном. Мы тут нормальные, в основном.       Мона посмотрела на него с лёгким удивлением. — Я и не думала. — Ну да, ну да, — Аякс почему-то смутился и отвёл взгляд. — Просто… ты нам правда помогла сегодня. Монтегю сказал, что без твоих зелий мы бы так не выстояли. — Аякс, — перебила его Мона мягко. — Всё в порядке.       Он кивнул, явно довольный, что сказал это. И тут же снова стал тем самым весёлым барменом, который разливал напитки и травил байки про Россию. Мона слушала вполуха, наблюдая за разношёрстной компанией слизеринцев. — Кстати, — вдруг сказала Мона, прервав Аякса на полуслове. — А как рука Скарамуччи?       Она постаралась, чтобы голос звучал ровно и равнодушно, но почему-то внутри всё сжалось в ожидании ответа. Аякс открыл рот, чтобы что-то сказать, и в этот момент… — У меня спросить не хочешь?       Голос раздался прямо за спиной Моны — низкий, чуть насмешливый и такой знакомый, что по коже побежали мурашки. Мегистус резко обернулась и застыла. Скарамучча стоял в двух шагах от неё, прислонившись плечом к стене. Куникудзуси сменил школьную мантию на простую чёрную рубашку, рукава которой не могли скрыть массивную белую повязку, охватывавшую левую руку от запястья почти до локтя. Он сделал шаг вперёд, и в этот момент Аякс вдруг хлопнул себя по лбу. — Или ты предпочитаешь обсуждать меня за спиной? — добавил Скарамучча, чуть склонив голову.       Было видно, как он недоверчиво взглянул на Роткова и на те напитки, которыми он пытался напоить их гостью из Когтеврана. Аякс уловил, куда смотрит его товарищ и, ловко подхватив бутылку, переместился к другой компании. Он исчез в толпе с такой скоростью, будто за ним гнались дементоры. Мона даже не успела возразить. Скарамучча проводил Аякса взглядом, полным мрачного удовлетворения. — Я, кажется, говорила не с тобой, — сказала она наконец, поднимая подбородок. — Правда? — слизеринец скривил губы. — Если вопрос касался лично меня, почему бы мне не ответить?       Мона посмотрела на него в упор. — Что ж, тогда, будь добр, ответь.       В его глазах блеснуло веселье от смелого тона Мегистус. Кажется, она злилась вовсе не на то, что Куникудзуси резко ворвался в разговор, а лишь на то, что она в принципе задала этот глупый вопрос о руке. — Рука живая, если тебя это так беспокоит. — Меня это не беспокоит. — Конечно.       Мона почувствовала, как внутри что-то неприятно дёрнулось. Она сжала пальцы в складках своей накидки, заставляя себя выглядеть холодной и равнодушной. — Я задала вопрос из вежливости, — отрезала она, вскинув подбородок. — Хотя, зная тебя, это, наверное, лишнее.       Скарамучча чуть склонил голову набок, будто рассматривал её как занятный объект для изучения. — Вежливость? — тихо повторил он. — От тебя? Это действительно что-то новое.       Он сделал шаг ближе. Мона сразу это почувствовала. Пространство между ними сократилось, и шум гостиной будто отступил. Музыка продолжала играть, кто-то смеялся, за спиной раздался звон стекла, но всё это стало фоном, расплывчатым и неважным.       Зато стали отчётливее другие вещи. Она почувствовала от собеседника терпкий и сладкий аромат, от которого Мона невольно нахмурилась. — Ты пил, — сказала она, не спрашивая, а утверждая. — Немного, — Скарамучча не стал отрицать. — Это праздник, если ты вдруг забыла.       Он говорил спокойно, но в его голосе слышалась странная вязкость, давая Мегистус понять, что Скарамучча не совсем трезв. — Садись, а то грохнешься ещё, — заметила Мона, прищурившись.       Скарамучча хмыкнул, но принял предложение, тем более, что рядом с Мегистус место заманчиво пустовало. Они сидели плечом к плечу около барной стойки, отгороженной от основной части гостиной тяжёлой портьерой. Музыка всё ещё глухо пульсировала где-то за тканью. Свет от зелёных огней пробивался сквозь складки и ложился на лицо Скарамуччи рваными полосами, отчего его глаза казались ещё темнее.       Он не спешил говорить — сидел, слегка наклонившись вперёд, опираясь локтем здоровой руки о край стола, и смотрел на Мону. Мегистус взяла из-за бара нетронутый бокал с тёмной жидкостью, больше для того, чтобы занять руки, чем из желания пить. Скарамучча проследил за этим движением, и в уголках его губ мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Я рада, что твоя рука в порядке, — сказала Мона нарочито спокойно. — Меньше всего мне нужно, чтобы по школе пошли слухи, будто мои зелья калечат людей. — Твои зелья тут ни при чём, — Скарамучча чуть повёл плечом, и на его лице мелькнула тень боли, которую он тут же подавил. — Обычный бладжер, бывает. — Ты специально подставился? — Мона сама не заметила, как в её голосе проскользнуло что-то, похожее на упрёк. — Ты правда думаешь, что я настолько идиот? — Я думаю, что ты настолько упрямый, — парировала Мона. — И что для тебя победа важнее собственной шкуры.       Мегистус вдруг поймала себя на том, что рассматривает его лицо. В свете зелёных сполохов резкие черты казались ещё острее, а тени под глазами — глубже. Она никогда не замечала, что у него такие длинные ресницы. И что на скуле есть едва заметный шрам — тонкий, бледный, похожий на след от пореза. — Насмотрелась? — спросил он тихо.       Мона моргнула и почувствовала, как к щекам приливает жар. Чёрт. — Я просто пыталась понять, не собираешься ли ты падать в обморок прямо здесь, — попыталась оправдаться она. — Ты белее стены. — Комплимент за комплиментом, Мегистус. Я прямо таю. — Иди к чёрту. — Уже был. Скучно. Ты пить будешь? — вдруг спросил Скарамучча, кивая на стойку. — Я не пью. — Я заметил. — Твой друг пытался меня напоить какой-то отравой, — фыркнула Мона. — Аякс не мой друг, — поправил Куникудзуси. — Аякс — это катастрофа в человеческом обличье. Но самогон у него действительно дрянной, — Скарамучча помолчал. — Я могу предложить кое-что получше.       Он не стал дожидаться ответа, а просто развернулся и пошёл куда-то в сторону спален, даже не обернувшись, чтобы проверить, идёт ли за ним Мона. Мегистус застыла на месте, разрываясь между гордостью и жгучим любопытством. Идти за ним? После всего, что было? Ноги сами сделали шаг следом. — Я схожу с ума, — прошептала Мона себе под нос и пошла за слизеринцем.       Они миновали толпу, прошли мимо Сяо, который проводил их долгим, ничего не выражающим взглядом, и свернули в коридор, ведущий к спальням. Здесь было тише. Гул вечеринки доносился приглушённо, словно сквозь вату. Стены горели зеленоватым светом — отблески подводного озера проникали даже сюда, создавая странную, почти мистическую атмосферу.       Скарамучча остановился у ниши с каменной скамьёй, скрытой от основного коридора тяжёлой портьерой. Он отодвинул ткань и жестом пригласил Мону внутрь. — Прошу. — Очень галантно, — проворчала Мегистус и шагнула в нишу.       Внутри оказалось тесновато. Скамья была рассчитана на двоих, но когда Скарамучча опустился на неё, места осталось совсем мало. Мона села на самый край, старательно сохраняя между ними дистанцию в несколько дюймов. Когда все уселись, Куникудзуси вытащил из-под скамьи небольшой графин тёмного стекла и два тяжёлых бокала на низких ножках. Графин приглушённо звякнул, когда он поставил его на стол между ними. — Откуда это? — Мона уставилась на посуду. — Тайник, — коротко ответил Скарамучча.       Он взял графин, и Мона заметила, как дрогнули его пальцы — то ли от боли, то ли от напряжения. Скарамучча налил себе чуть меньше половины, потом вопросительно посмотрел на Мегистус. — Наливай, — сказала Мона, протягивая бокал.       Скарамучча будто принял вызов, наполнил её бокал до того же уровня и поставил графин обратно. Мегистус тут же поднесла бокал к губам, гадая, какие же напиток будет на вкус. Огневиски был мягкий, почти маслянистый, с долгим послевкусием дыма и сухофруктов. Мона сделала глоток и почувствовала, как тепло разливается по груди. — Хороший, — признала она нехотя. — Я знаю.       Мона сделала ещё один глоток, чувствуя, как огневиски приятно обжигает горло, и поймала себя на том, что рассматривает пальцы Скарамуччи, сжимающие бокал. У него были длинные, тонкие пальцы — не такие, как она ожидала увидеть у ловца. Наверное, думала Мона, для игры в квиддич нужны сильные, мозолистые руки, а эти скорее подошли бы музыканту или зельевару. На тыльной стороне ладони, чуть выше запястья, виднелась россыпь мелких шрамов — старых, уже побелевших, почти незаметных в зелёном полумраке. — Что ты там высматриваешь? — голос Скарамуччи прозвучал неожиданно, и Мона дёрнулась, чуть не расплескав огневиски. — Ничего, — ответила она слишком быстро и тут же разозлилась на себя за эту поспешность. — Просто... откуда у тебя столько шрамов?       Он посмотрел на свою руку так, будто не видел в шрамах ничего особенного. — Жизнь была разная, — ответил он уклончиво. — Красивый уход от ответа. — А ты ждала исповеди? — Я ждала хотя бы намёка на нормальный разговор, — Мона сделала глоток побольше, набираясь смелости. — Как тогда, в моём шатре.       Скарамучча долго молчал, глядя в свой бокал. Свет от зеленоватых сполохов падал на его лицо неровными полосами, и в этом причудливом освещении он казался то ли призраком, то ли древним изваянием, ожившим на одну ночь. — О чём ты хочешь поговорить? — спросил он наконец.       Мона задумалась. Вопрос был простой, но ответ на него требовал честности, а честность в общении со Скарамуччей всегда давалась ей тяжело. — Не знаю, — призналась она. — О чём обычно говорят люди, когда сидят вдвоём и пьют? — Я не знаю, — ответил слизеринец с кривой усмешкой. — Я обычно не сижу вдвоём и не пью. — Совсем? — Совсем. — Тогда зачем мы сейчас сидим здесь? — Хороший вопрос, — задумался Куникудзуси. — Может, потому что ты единственная, кто не пытается мне понравиться. Ты смотришь на меня так, будто я последний мерзавец, и даже не пытаешься этого скрыть. — Потому что ты и есть последний мерзавец, — вырвалось у Моны прежде, чем она успела подумать.       Скарамучча усмехнулся — не обиженно, а скорее довольно. — Вот именно. С тобой хотя бы понятно, чего ждать. — И чего же ты ждёшь? — Не знаю, — Куникудзуси сделал глоток, и его кадык дёрнулся. — Может, что ты врежешь мне по физиономии. Может, что уйдёшь, хлопнув дверью. Может, что... — он вдруг замолчал. — Неважно. — Нет уж, — Мона подалась вперёд, забыв о дистанции. — Раз начал — договаривай.       Слизеринец посмотрел на неё долгим, немигающим взглядом. В полумраке его глаза казались почти чёрными, и только в самой глубине, где-то у зрачков, мерцали крошечные золотые искры — отражение зелёных огней. Он молчал так долго, что Мона уже начала жалеть о своём вопросе. Воздух в нише сгустился, стал почти осязаемым, и каждый звук — потрескивание факелов за портьерой, далёкие отголоски музыки, даже собственное дыхание — казались оглушительно громкими. — Что ты хочешь услышать, Мегистус? — Ты всегда такой циничный? — спросила она наконец. — Всегда, — улыбнулся он уголком губ. — Это помогает не разочаровываться в людях.       Мона сделала глоток, чувствуя, как огневиски согревает изнутри. В нише было прохладно, камень отдавал сыростью озера, и она невольно поёжилась. — Замёрзла? — спросил Скарамучча, и в его голосе мелькнуло что-то, похожее на заботу. — Немного. — Стены здесь всегда холодные, — Куникудзуси помолчал, будто решаясь на что-то. — Можешь подвинуться ближе. Я не кусаюсь.       Мегистус скептично нахмурилась, но всё же подвинулась на пару дюймов, сокращая расстояние между ними. Теперь их плечи почти соприкасались, и Мона чувствовала исходящее от парня тепло. — Так что там с твоими шрамами? — спросила она, возвращаясь к прерванной теме. — Если, конечно, это не государственная тайна.       Скарамучча посмотрел на свою руку, повернул её тыльной стороной вверх, разглядывая шрамы. — Этот, — он коснулся пальцем длинного тонкого шрама, идущего от запястья. — От разбитого окна. Мне было лет восемь. Я пытался залезть в дом, где жила моя сестра. — Залезть? — Мона нахмурилась. — Почему залезть? Вы жили в разных домах? — Можно и так сказать, — невесело усмехнулся Куникудзуси.       Мона смотрела на него и пыталась представить маленького Скарамуччу, который лезет в чужой дом через разбитое окно, чтобы увидеть сестру. Почему-то этот образ отозвался болью в груди. — А другие? — спросила она тихо. — Другие — тренировки, квиддич, дуэли, просто драки, — слизеринец пожал плечами. — Ничего интересного. — Ты много дрался? — В детстве — да. Потом научился решать вопросы по-другому. — Шантажом? — В том числе, — парень посмотрел на неё с лёгкой усмешкой.       Мона не знала, что на это ответить, поэтому просто сделала глоток огневиски. Вкус стал привычным, почти приятным, и она поймала себя на мысли, что начинает понимать, почему взрослые так любят этот напиток. Он притупляет тревоги и делает мир чуточку проще. За портьерой вдруг стало громче — кто-то распахнул дверь из гостиной в коридор, и волна звуков ворвалась в их уединение. Слышны были крики, звон стекла и чей-то пьяный смех. Огневиски, тем временем, кончался — на дне оставалось на пару глотков. — Надо будет пополнить запасы, — заметил Скарамучча, кивая на графин. — У тебя есть ещё? — Всегда есть, — он хитро прищурился. — Тайников много. — И где они? — А вот это уже государственная тайна, — Куникудзуси покачал головой. — Если я расскажу, придётся тебя убить. — Шутишь? — Проверь.       Мона закатила глаза, но в уголках её губ мелькнула улыбка. Она вдруг поймала себя на том, что улыбается. Рядом с ним. Девушка подняла взгляд и увидела, что Скарамучча смотрел на неё в упор, и в этом взгляде не было ничего от того высокомерного слизеринца, который годами доводил её до бешенства. — Если кто-то из наших начнёт доставать, скажи мне. — С каких пор ты меня защищаешь? — вырвалось у неё. — С тех пор как ты влезла в это дерьмо по уши, — ответил он просто. — И не смотри на меня так. Я не рыцарь в сияющих доспехах. — Знаю, — тихо сказала Мона. — Ты вообще на рыцаря не похож. — Вот и славно, — сказал он, отворачиваясь к стойке и беря свой бокал с огневиски. — Значит, не обманешься.       Мона кивнула, снова не зная, что ответить. Воздух между ними вновь наэлектризовался, и девушка чувствовала это каждой клеточкой тела. — Мне пора, — сказала она наконец. — Правда пора. Альбедо и Сахароза, наверное, с ума сходят. — Да, — слизеринец не двигался, просто сидел и смотрел на неё. — Иди. Я ещё посижу здесь. Увидимся, Мона. — Увидимся, Скарамучча.       Мона вынырнула из-за тяжёлой портьеры, и гул слизеринской гостиной обрушился на неё с новой силой. Она сделала несколько шагов вглубь, вглядываясь в лица. Альбедо и Сахароза должны были быть где-то здесь. — Осторожнее, красавица!       Мона едва увернулась от чьей-то руки, пытавшейся обнять её за талию. Какой-то слизеринец, уже изрядно набравшийся, покачнулся и чуть не рухнул на неё всем телом. — Отвали, — буркнула она, отталкивая его. — Ну чего ты… — начал он обиженно, но кто-то из его приятелей уже утаскивал его в сторону танцующих.       Мона продолжила путь. Гостиная казалась бесконечной. Кто-то запустил заклинание, и под потолком закружились разноцветные искры, осыпаясь на головы танцующих зеленоватым дождём. Она почти отчаялась, когда вдруг увидела знакомую светлую макушку. Сахароза сидела в компании, которая собралась вокруг низкого столика у дальней стены. Рядом с ней, на подлокотнике кресла, расположился Альбедо. Его лицо сохраняло обычное спокойное выражение, только брови иногда чуть приподнимались. Мона подошла ближе и замерла, наблюдая. — Золото в радиоактивной пустоши? — хмыкнула Пэнси, девушка с острыми чертами лица. — Ты им питаться собрался? — Обменять можно, — обиделся Альбедо. — На еду. На оружие. — На что ты его обменяешь, если все продавцы либо мертвы, либо сами хотят жрать? — парировала Пэнси. — Ты вообще профессиональный игрок в покер и карточный шулер, — напомнила Сахароза. — И зачем ты нам в бункере? — А ты подумай. У меня в багаже есть отмычки — могу вскрыть любой склад с припасами. Я могу делать фальшивые документы. Если встретим других выживших, смогу выдать нас за кого угодно.       Мона слушала этот спор вполуха, чувствуя, как тяжелеют веки, а мысли становятся вязкими и медленными. Алкоголь, который она выпила, сейчас давал о себе знать. Мегистус смотрела на Сахарозу, та с неожиданным для себя азартом вступила в спор, доказывая, что специалист по генетике растений важнее какого-то шулера с его краплёными картами. И вдруг Мона поняла, что больше не хочет здесь находиться.       Не потому, что было плохо. Наоборот — здесь было шумно, весело, и даже слизеринцы, оказывается, могли быть вполне нормальными людьми, когда не пытались доказать своё превосходство над всем миром. Но внутри поселилось какое-то тянущее чувство — то ли от разговора со Скарамуччей, то ли от выпитого, то ли просто от усталости после бесконечно долгого дня. — Альбедо, — позвала она тихо, наклоняясь к другу.       Он повернулся мгновенно, будто испугавшись, что Мона застала его в такой момент. — Что случилось? — спросил Рейндоттир обеспокоенно. — Ничего, — Мона попыталась улыбнуться, но вышло криво. — Я просто… хочу обратно в башню Когтевран.       Альбедо всмотрелся в её лицо — в раскрасневшиеся щёки, в чуть мутные глаза, в эту странную полуулыбку, которая не имела ничего общего с настоящей радостью. — Узнаю состояние после огневиски. Много выпила? — Немного, — призналась Мона. — Но я в порядке, просто устала.       Альбедо кивнул и уже собрался подниматься, чтобы увести её, но в этот момент Сахароза вдруг обернулась к ним: — Мона! Ты только послушай, что этот… этот… — она запнулась, пытаясь подобрать слово помягче, но потом махнула рукой. — В общем, он говорит, что без него мы все умрём, потому что он знает, где находится другой бункер. Но у него в карточке здоровья «Астма», он сам умрёт в течение года!       Спор разгорелся с новой силой, и Сахароза снова в него втянулась, забыв о Моне. Альбедо воспользовался моментом, чтобы тихо сказать: — Подожди пять минут. Я сейчас закончу с этим раундом и отведу вас обеих. — Я не могу ждать, — вырвалось у Моны. — Альбедо, я правда… мне нужно выйти. Воздуха не хватает.       Он посмотрел на неё с тревогой. — Я сейчас поговорю с Сахарозой, и мы уйдём… — Не надо, — перебила Мона. — Пусть играет. Она тут впервые так расслабилась после дня рождения. Не забирай у неё это. — Я всё равно провожу тебя, — твёрдо сказал Альбедо. — Сахароза, мы скоро вернёмся. — Ага, — отмахнулась та, увлечённая спором. — Идите-идите.       Они пробирались сквозь толпу — Мона впереди, Альбедо чуть позади, готовый подхватить её, если она споткнётся. Зелёный свет, музыка, смех — всё это смешалось в один сплошной гул, от которого у Моны начала болеть голова. — Я сама не понимаю, что со мной, — сказала Мегистус, когда они остановились подальше от толпы. — Выпила всего ничего, а голова кружится. — Тебе нужно выпить воды и поспать.       Они уже собрались выйти, когда дверь гостиной распахнулась с такой силой, что ударилась о каменную стену, и на пороге появилась Гуннхильдр. Староста Гриффиндора стояла, тяжело дыша, её светлые волосы растрепались, а на лице застыло выражение, от которого у Моны всё похолодело внутри. — Где Мона Мегистус? — крикнула Гуннхильдр, обводя взглядом гостиную.       Музыка стихла. Все головы повернулись к двери. Мегистус сделала шаг вперёд и хрипло отозвалась: — Я здесь.       Гуннхильдр рванула к ней, расталкивая замешкавшихся слизеринцев. Никто не посмел её остановить — в ней чувствовалась такая сила отчаяния, что даже самые наглые пятикурсники расступались перед ней, как вода перед носом корабля. — Кли пропала, — выдохнула она, останавливаясь перед Моной. — Мы обыскали всю башню, всю школу. Её нигде нет.       Мона смотрела на неё и чувствовала, как земля уходит из-под ног. — Что значит «пропала»? — спросила она чужим голосом.

***

— Ты… — начала она и запнулась. — Ты Буревестник?       Человек в плаще чуть склонил голову набок — жест получился странный, будто он прислушивался к чему-то, чего Кли не могла слышать. Фэйрчайльд подошла ещё на шаг и теперь стояла у самого края каменного озерца, отделённая от таинственного незнакомца лишь гладью прозрачной воды и парой метров мягкой травы. — Ты пропал, — выпалила девочка и тут же почувствовала, как к горлу подступает комок обиды, который она столько месяцев пыталась в себе задавить. — Ты просто… перестал отвечать. Я писала каждый день, а ты молчал. — Я знаю, — тихо сказал Буревестник. — Прости меня, Кли. Я не мог иначе. — Почему? — в голосе девочки прорезалось упрямство. — Где ты был? И… — она обвела рукой поляну, светящиеся лианы, золотые огоньки над головой. — Что всё это значит? Что это за место?       Буревестник молчал так долго, что Кли начала думать, будто не получит ответов на мучающие её вопросы. Но больше всего Фэйрчайльд тревожило, что её друг так и не покажет своего лица. Не дождавшись ответов, Кли вновь выпалила: — Сними капюшон, покажи своё лицо. — Я не могу, — наконец произнёс он. — Не сейчас. — Потому что я испугаюсь? — Нет, — в голосе Буревестника послышалась улыбка. — Ты не из пугливых, Кли Фэйрчайльд. Ты полезла в Запретный лес ночью в одной ночной рубашке и чужой мантии, потому что я позвал. Ты храбрее, чем думаешь.       Девочка почувствовала, как щёки заливает румянец. Она и правда забыла, во что одета. — Тогда почему? — Потому что, если ты увидишь меня сейчас, — медленно сказал Буревестник, — тебе придётся выбирать. А я не хочу, чтобы ты делала этот выбор, пока не узнаешь достаточно. — Выбирать? — не поняла Кли. — Что выбирать? — Много всего, — в голосе собеседника послышалась усталость. — Например, верить мне или нет. Помогать мне или нет. Или… — он запнулся. — Или считать меня чудовищем.       Кли нахмурилась. Она вспомнила бесконечные ночные разговоры в дневнике, когда жаловалась на профессора Снегга, который, как ей казалось, её недолюбливал, или делилась секретами, спрятанными по всему замку. Буревестник никогда не смеялся над ней. Он всегда находил нужные слова. — Ты не чудовище, — твёрдо сказала Кли. — Иначе я бы не дружила с тобой.       Снова тишина. На этот раз она была другой, будто воздух вокруг них замер в ожидании. — Ты много рассказывала мне о Хогвартсе, — напомнил Буревестник. — Ты доверяла мне свои секреты. А теперь я прошу тебя довериться мне ещё раз.       Кли смотрела на тёмную фигуру напротив, и внутри неё боролись два совершенно разных чувства. С одной стороны — знакомый, почти родной человек, который утешал её в самые одинокие ночи. С другой — странное, липкое беспокойство, которое становилось всё сильнее с каждой минутой. — Я доверяю тебе. Я всегда тебе доверяла. Но почему ты не можешь просто показать лицо? Мы же друзья. Друзья не прячутся друг от друга.       Буревестник склонил голову, и серебристые волосы скользнули по плечам, блеснув в тусклом свете умирающих огоньков. — Ты права, — тихо сказал он. — Друзья не должны прятаться. И я покажу тебе своё лицо, обещаю. Но сначала… сначала ты должна понять, почему мир устроен так, что некоторые люди вынуждены прятаться. Почему некоторые становятся преступниками, не совершив преступления. Почему некоторых проклинают ещё до рождения, как твоего друга Кэйю.       Кли нахмурилась. — О чём ты?       Буревестник поднялся с камня и медленно подошёл к озерцу. Вода у его ног чуть заметно засветилась, отражая бледный свет из ниоткуда. — Скажи мне, Кли, — начал он, и голос его звучал теперь иначе — глубже, проникновеннее, словно Буревестник делился самой сокровенной тайной. — Ты когда-нибудь задумывалась, почему волшебники стоят на вершине магического мира? Почему у других рас нет такой власти? Почему ты никогда не встретишь домового эльфа во главе Визенгамота?       Вопрос был настолько неожиданным, что Кли растерялась. — Ну… эльфы любят служить? — неуверенно предположила она. — На уроках истории профессор говорил, что для эльфов честь — служить хорошей семье. — Служить, — повторил Буревестник, и в его голосе послышалась горечь. — Эти самые эльфы готовы убить себя, если плохо отзываются о хозяевах. Они наказывают себя за любую критическую мысль в адрес хозяев. И вы, волшебники, считаете это нормальным?       Кли открыла рот и закрыла. Она никогда не думала об этом в таком ключе. — Эльфы привязаны магией, — продолжал Буревестник. — Древней, жестокой магией, которую наложили на них тысячу лет назад. Они не могут ослушаться, не могут уйти, не могут даже пожелать свободы, если хозяин не подарит им её. И большинство волшебников даже не замечает этого. Для них эльфы — просто говорящая мебель. Удобная, бесплатная, послушная мебель. — Но… — Кли запнулась. — Но у моей подруги, Яо Яо, есть домовой эльф! Она бы не… — Она бы не обидела эльфа? — перебил Буревестник. — Конечно, нет. Она вообще о них не думает. Как и ты не думаешь о стуле, на котором сидишь. Как твои родители не думают о зубной щётке.       Кли молчала, переваривая услышанное. Ей стало не по себе. — А маглы? — продолжал Буревестник, и его голос зазвучал громче. — Им стирают память, если они видят магию. Просто берут и вырезают кусок жизни, потому что волшебники решили, что так правильно. — Но это для их же блага! — вырвалось у Кли. — Чтобы не было паники, чтобы… — Чтобы сохранить тайну, — перебил Буревестник. — Чтобы сохранить власть. Маглы построили города, они лечат болезни, которые мы лечим зельями, без всякой магии. Они разгадали тайны звёзд и атомов, они летают в космос! Но для волшебников они навсегда останутся «недоразвитыми». Потому что если признать маглов равными, придётся объяснять, почему мы от них прячемся, почему не делимся магией. Почему не лечим их болезни? Почему позволяем им умирать от того, что мы можем вылечить одним взмахом палочки? Потому что те, у кого власть, хотят её сохранить. Чистокровные семьи правят магическим миром сотни лет. Они придумали правила, которые работают на них.       Буревестник медленно подошёл ближе и остановился в шаге от неё. Теперь Кли могла разглядеть под капюшоном очертания подбородка, тонкие, почти аристократические черты. И шрам — тонкий белый шрам. — Я изменю этот мир, — тихо сказал он. — Я и мои товарищи будем бороться с несправедливостью.       Кли смотрела на него, и в голове у неё медленно складывалась картина, от которой становилось не по себе. — Ты хочешь изменить мир, — повторила она. — Но как? Что ты собираешься делать?       Буревестник молчал так долго, что Кли уже начала думать, не обидела ли она его этим вопросом. Наконец, он поднял голову, и даже в темноте она почувствовала его тяжёлый, испытывающий взгляд. — Будет война, Кли, — сказал он просто. — Не завтра, не через месяц, но она будет. И нам понадобится Хогвартс для того, чтобы её выиграть. — Война? — эхом отозвалась девочка. Ей стало холодно, хотя воздух на поляне был тёплым. — Но при чём тут Хогвартс? Зачем тебе школа? — Хогвартс — это крепость, Кли. Самая защищённая во всей Британии. Древняя магия, которую не пробить никакими заклинаниями. Запасы еды, зелий, книг. Библиотека, в которой хранятся знания, запрещённые Министерством. Подземелья, где можно спрятать что угодно и кого угодно. И Запретный лес…       Он повёл рукой в сторону тёмной стены деревьев. — В лесу живут те, кто тоже ненавидит Министерство.       Кли почувствовала, как мурашки бегут по коже. — Ты хочешь захватить Хогвартс? — прошептала она. — Я хочу защитить своих товарищей, которые будут проливать кровь за лучший мир, — поправил Буревестник.       Кли молчала, переваривая услышанное. Это было слишком огромно, слишком страшно, чтобы уместиться в голове одиннадцатилетней девочки. — Зачем ты мне всё это рассказываешь? — спросила она наконец.       Буревестник шагнул к ней. Теперь они стояли так близко, что Кли чувствовала его дыхание — холодное, как ночной ветер. — Я хочу забрать тебя с собой, — сказал он. — Чтобы ты не пострадала.       Кли отшатнулась. — Что? Куда? Почему я? — в голосе прорезалась паника.       В тишине поляны было слышно только дыхание Кли — прерывистое, испуганное — и далёкий шум ветра в кронах. — Потому что ты необычная девочка, — сказал Буревестник после долгой паузы. Голос его изменился — стал тише, напряжённее, словно каждое слово давалось ему с трудом. — Ты нужна мне, Кли, ведь мы связаны.       Кли будто перестала дышать. — Что? — выдохнула она, и это слово прозвучало как треснувший колокольчик. — Что ты несёшь?       Буревестник медленно поднял руки к капюшону. Кли смотрела на эти пальцы — длинные, с побелевшими костяшками, и её сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Ткань скользнула вниз, открывая лицо, и Фэйрчайльд увидела того, кого раньше пугалась на первых полосах газет — с его звериным оскалом, того, кого Кэйа просил остерегаться и бежать, чуть завидев рядом. — Нет, — прошептала Кли. — Не может быть. Ты… — девочка сделала шаг назад, споткнулась о корень и едва не упала. — Ты Орзе Ра. Ты тот преступник, которого ищет Министерство!       Буревестник — нет, теперь уже Орзе Ра — не отрицал. Он стоял неподвижно, позволяя ей рассматривать себя, позволяя правде тонуть в её расширенных глазах. — Да, — сказал он просто. — Это я. — Ты убийца! — крикнула Кли, и голос её сорвался. — Ты убил всех в приюте мисс Элдертон! — Я не убийца, — перебил он, и в голосе впервые прозвучала сталь. — Я выживший.       Кли смотрела на него, пока мир вокруг рушился. Человек, которому она доверяла больше всех, которому писала каждый день, с которым делилась самым сокровенным, оказался беглым преступником. Самый разыскиваемый волшебник Британии стоял в двух шагах от неё и смотрел на неё глазами, похожими на её собственные. — Зачем ты втирался ко мне в доверие? — прошептала она. — Зачем я тебе? Чтобы прикрыться? Чтобы использовать?       Орзе Ра сделал шаг к ней, и Кли отступила, наткнувшись спиной на дерево. — Не подходи!       Он замер. — Кли, — тихо сказал он. — Я не втирался. Я искал тебя все эти годы. — Зачем?! — Потому что ты моя сестра.

***

      Новость о пропаже Кли Фэйрчайльд ворвалась в подземелья Слизерина, как ледяной сквозняк, мгновенно выстудивший праздничное веселье. Гуннхильдр ещё не закончила фразу, а Мона уже рванула к выходу, забыв про усталость и выпитое огневиски. Альбедо едва поспевал за ней, на ходу бросая встревоженный взгляд в сторону столика, где Сахароза, услышав крик Гуннхильдр, уже вскакивала с дивана, рассыпав карты. Слизеринская гостиная загудела, как встревоженный улей. Зеленоватые всполохи над головой всё ещё мерцали, но теперь их свет казался зловещим, выхватывая растерянные лица. Кто-то из младшекурсников испуганно прижался к стене, кто-то, наоборот, рванул следом за выбегающими, подгоняемый не столько желанием помочь, сколько острым любопытством. Слухи в Хогвартсе распространялись быстрее пламени. В коридорах замка уже царил хаос.       Минерва Макгонагалл вылетела из своего кабинета, когда шум достиг пика. Она была всё в той же строгой изумрудной мантии, но волосы, впервые на памяти студентов, выбились из идеального пучка и седыми прядями упали на виски. Лицо её, обычно невозмутимое, сейчас застыло маской ледяного спокойствия, под которым угадывалась буря. Она взмахнула палочкой, и по коридорам прокатился оглушительный хлопок, заставивший многих замереть на месте. — ТИШИНА! — голос Макгонагалл прорезал гул, как нож масло. — Всем немедленно вернуться в свои гостиные. Старостам провести перекличку! На территории Хогвартса посторонние!       Но приказ прозвучал в пустоту. Слишком многие уже выбежали во двор, слишком сильным было предчувствие, что случилось что-то ужасное.       Мона, Альбедо и Сахароза выбежали на задний двор как раз в тот момент, когда первые поисковые группы, оббежав замок, начали стягиваться к Запретному лесу. Ветер здесь был особенно сильным: он трепал мантии, выдувал тепло и заставлял щуриться от летящих в лицо сухих листьев. Небо окончательно затянуло тучами, ни одной звезды, ни проблеска луны — только тьма, нависшая над миром.       И над лесом эта тьма сгустилась до осязаемой плотности.       Чёрный купол возвышался над кронами деревьев, словно гигантский перевёрнутый котёл, вылитый из самой чернильной ночи. Поверхность его медленно пульсировала, переливалась маслянистыми разводами, и от одного взгляда на неё начинало мутить, накатывала дурнота. Края купола касались земли ровно на опушке, и там, где проходила эта невидимая граница, трава казалась выжженной, серой и мёртвой. У самого края тьмы уже собралась толпа. Человек тридцать, не меньше. Студенты разных факультетов стояли вповалку, слышались всхлипы — подруги Фэйрчайльд рыдали навзрыд, уткнувшись в плечи друг другу. Рагнвиндр порывался шагнуть внутрь, но его удерживали сразу трое, крича, что это безумие. — Да пойми же, Дилюк, магия не работает! — донёсся чей-то отчаянный крик. — Я пробовал «Люмос», и ничего! Там просто тьма!       Вечер окончательно рухнул на Хогвартс, придавив замок и окрестности тяжёлым, непроглядным мраком. Воздух у Запретного леса, и без того сырой и холодный, теперь казался густым, как кисель, и противно лип к коже. Чёрный купол пульсировал в такт какому-то чудовищному сердцебиению, и от этого ритма у всех собравшихся начинала ныть каждая косточка, а в висках поселилась тупая, изматывающая боль. Мона стояла, вцепившись в рукав Альбедо, и смотрела на эту стену тьмы. Выпитое огневиски окончательно выветрилось, оставив после себя только звонкую пустоту в голове и противную дрожь в пальцах. — Разделимся, — перебила его Мона. — Что толку просто стоять, когда Кли там совсем одна, в этой чёртовой ловушке?       Сахароза согласилась с подругой и, не говоря ни слова, рванула в ту сторону, где маячили три маленькие фигурки, сбившиеся в кучу у самого края толпы, подальше от взрослых и шума. Яо Яо, Сьюзи и Фрея сидели на корточках прямо на холодной земле, прижимаясь друг к другу. Сьюзи судорожно гладила Мини, которая сидела у неё на руках и таращила глаза с таким же недоумением, как и все вокруг. — Девочки! — Вайзманн подбежала к ним, запыхавшись. — Вы в порядке? Почему вы здесь? Вас же просили вернуться в замок.       Яо Яо подняла на неё заплаканные глаза. Её обычно аккуратные пучки растрепались, а на щеке темнела полоска грязки. — Мы не уйдём без Кли! — выпалила она с такой отчаянной решимостью, что Сахароза на мгновение растерялась. — Она там, в лесу! Мы знаем! — Откуда вы знаете? — Вайзманн присела рядом с ними на корточки, стараясь говорить спокойно и мягко, как учил её отец. — Вы что-то видели?       Фрея, самая молчаливая из троицы, только сильнее прижалась к подругам и всхлипнула. Сьюзи шмыгнула носом и заговорила, запинаясь: — Мы наблюдали из окна гостиной, когда Дамблдор садился в карету вместе с Альберихом и ещё одним мужчиной. Фрея сказала, что так выглядят целители из больницы Святого Мунго. Я ей не поверила, и мы пошли в комнату, чтобы посмотреть в книге. А когда вернулись в нашу комнату, там был человек. — Человек? — изумилась Сахароза. — Вы имеете в виду ученика? — Нет! — возразила Фрея. — Высокий и страшный… — Он что-то искал в комнате! А когда нас увидел, то вдруг исчез, — Сьюзи выразительно взмахнула руками, изображая вспышку. — Мы почувствовали неладное и захотели проведать Кли. А наша староста, Джинн, запретила. Но, увидев нашу комнату, согласилась. — Мы спустились в Больничное крыло и увидели, что Кли пропала, — грустно подытожила Яо Яо и медленно, будто загипнотизированная, подняла мокрые глаза на купол. — А потом появилось это… — Девочки, — сказала Сахароза как можно мягче, протягивая руку и накрывая ладошку Яо Яо своей. — Я знаю, как вы любите Кли. Я тоже её люблю. И мы все сделаем всё, чтобы её вернуть. Но сейчас вы должны вернуться в замок. Если вы останетесь здесь, нам всем придётся беспокоиться ещё и о вас. А нам нужно все силы бросить на поиски Кли. Понимаете?       Фрея подняла голову и посмотрела на Сахарозу с надеждой и страхом. — Вы правда её найдёте? — Правда, — твёрдо сказала Сахароза, хотя внутри у неё всё сжималось от этой лжи. — Обещаю.       Сьюзи недоверчиво посмотрела на неё, но Яо Яо, кажется, немного успокоилась. Она кивнула и потянула подруг за собой. Сьюзи ещё раз погладила жабу, и та издала тихое, печальное «ква».       Тем временем Альбедо пробирался сквозь толпу к тому месту, где прямо в воздухе, метрах в трёх над землёй, зависли двое на мётлах. Он сразу узнал их — капитан команды Когтеврана по квиддичу, Кэ Цин, и вратарь Син Цю. Они только что вернулись с облёта и теперь о чём-то горячо спорили друг с другом. — Ни единой бреши! — донёсся до Альбедо звонкий, чуть раздражённый голос Кэ Цин. — Мы облетели купол по всему периметру, бросали предметы и заклинания со всех сторон — и ничего! — Если это так, — протянул Син Цю задумчиво, — то нам нужно не долбить по нему, а искать источник. Тот, кто это создал, должен быть где-то рядом. Или внутри. — Или это не «кто», а «что», — пробормотал Альбедо себе под нос, но его услышали.       Мона тем временем пробиралась сквозь толпу, вглядываясь в лица. Она почти отчаялась, когда вдруг заметила знакомую фигуру. Лайла стояла чуть поодаль, прислонившись спиной к дереву, и куталась в тёмно-синюю мантию. Длинные волосы Лайлы растрепались от ветра, а в руках она нервно теребила край рукава. Увидев Мону, она вздрогнула и сделала шаг ей навстречу. — Мона! — выдохнула Сомнелл. — Ты тоже здесь… Я… я не знаю, что делать. — Лайла, — Мона взяла её за руку. — Ты что-нибудь видела? Когда это началось?       Сомнелл часто задышала, пытаясь успокоиться. — Нет, я… Я пришла совсем недавно. Все так озадачены, никто и никогда не видел подобный купол. Он поглощает все предметы, все заклинания. Некоторые пытались зайти в него, но внутри была непроглядная тьма. Кли действительно внутри?.. — Не знаю, — сглотнула Мегистус. — Я надеюсь, мы все ошибаемся на этот счёт. — Я ещё кое-что видела. Я видела по пути сюда, что туалет на втором этаже для девочек был практически разрушен. — Какой от этого толк, что там разрушать вообще?       И в этот момент со стороны толпы, собравшейся у входа на территорию, донёсся злой, торжествующий крик. Мона резко обернулась.       Толпа расступилась, и на освещённое факелами пространство вышли слизеринцы. Они шли не кучно, а как-то… театрально, словно на параде. Впереди, чуть выдвинувшись вперёд, вышагивал Аякс Ротков. Его рубашка была расстёгнута на верхние пуговицы, рукава закатаны, а в глазах горел тот самый опасный огонь. Рядом с ним, чуть поодаль, словно подчёркивая дистанцию, скользил Скарамучча. На его лице застыло выражение ледяного презрения ко всему происходящему, но в тёмных глазах мелькало что-то хищное, выжидающее. За ними, плотной стеной, двигались остальные — человек двадцать, не меньше.       Ротков вышел вперёд и остановился прямо напротив чёрной стены купола. Он долго смотрел на пульсирующую тьму, потом перевёл взгляд на толпу студентов, на застывших в воздухе Кэ Цин и Син Цю, на старост, которые безуспешно пытались навести порядок. — Хватит ныть, — сказал он громко, так, что его услышали все. — Хватит просто стоять и смотреть! Если ваши заклинания не срабатывают, это не значит, что не работают наши!       Он выхватил палочку. Рядом с ним встал Скарамучча. Палочка Куникудзуси появилась в его здоровой руке так естественно, будто была продолжением собственных пальцев. Остальные слизеринцы, повинуясь не то приказу, не то общему порыву, вскинули палочки вслед за ними. — По моей команде! — рявкнул Аякс. — Целимся в одну точку! На счёт три! Раз!       В воздухе повисла звенящая тишина. Даже ветер, казалось, замер, наблюдая за этим безумным спектаклем. — Два!       Альбедо, стоявший рядом с Син Цю, резко обернулся. — Это бессмысленно, — тихо сказал он, но его никто не услышал. — ТРИ!       И два десятка палочек полыхнули одновременно. Это было невероятное, завораживающее зрелище. Красные, зелёные, синие, фиолетовые лучи ударили в черноту, сплетаясь в один гигантский, ослепительный сноп света. Воздух зазвенел, завибрировал от напряжения. Казалось, ещё мгновение, и купол не выдержит, треснет, рассыплется осколками. Но чернота лишь втянула в себя этот поток энергии, как голодный зверь втягивает добычу. На поверхности купола на миг вспыхнули миллионы разноцветных искр, они побежали по его глади, как бешеные огоньки, создавая невероятный, пугающий своей красотой узор. А потом всё погасло. Купол стал только чернее, только плотнее, только угрожающе. И вдруг, словно в ответ на атаку, по его поверхности пробежала судорога. Из самой глубины тьмы, из центра купола, ударила ответная волна — сгусток мрака, который рванул в сторону слизеринцев с чудовищной скоростью. — Ложись! — заорал кто-то.       Тень пронеслась над головами атакующих, даже не коснувшись их, но все, кто стоял в первом ряду, почувствовали, как по коже пробежал ледяной, вымораживающий душу холод. Слизеринцы замерли, опустив палочки. Аякс стоял, тяжело дыша, и смотрел на купол с выражением, в котором ярость боролась с только что родившимся, ледяным ужасом. — Бесполезно, — прошептал Скарамучча, кусая губу до крови.       И в этот момент, отсекая всякую надежду на продолжение этой безумной атаки, из-за спин студентов донёсся властный, ледяной голос: — НЕМЕДЛЕННО ПРЕКРАТИТЬ!       Толпа расступилась, пропуская вперёд профессоров. Впереди, чеканя шаг, шла Минерва Макгонагалл. Её лицо было белым от гнева, глаза метали молнии, а палочка была направлена прямо в гущу слизеринцев, хотя никто не сомневался, что в случае чего она сможет поразить цель, не задев никого лишнего. За ней, чуть поодаль, семенил профессор Флитвик, лицо которого выражало смесь ужаса и отчаяния. С другой стороны, тяжело ступая, приближался Хагрид. Его огромная фигура нависала над толпой, а в глазах, обычно добрых и немного наивных, сейчас стояли слёзы. — Всем назад! — рявкнула Макгонагалл. — Немедленно в замок! Это приказ директора! — Но профессор! — попытался возразить Дилюк. — Там же ребёнок! — Я сказала — В ЗАМОК! — голос Макгонагалл взлетел до такой высоты, что у стоящих рядом заложило уши.       Студенты, подгоняемые строгими окриками преподавателей, начали медленно, неохотно отступать к замку. Слизеринцы шли с опущенными головами, но в их глазах горела не стыд, а злость на собственное бессилие. Кто-то из гриффиндорцев попытался было возмутиться, но Макгонагалл оборвала их на полуслове.       Северус Снегг вышел на свет факелов бесшумно, как сама смерть. Его чёрная мантия сливалась с ночью, и только бледное, маслянисто-бледное лицо с крючковатым носом и чёрными, непроницаемыми глазами. Снегг смотрел не на купол. Он смотрел на трёх когтевранцев, всё ещё стоявших у самого края разрешённой зоны, и в его взгляде читалась такая ледяная угроза, что у Сахарозы ноги подкосились. — Кажется, профессор Макгонагалл ясно выразилась, — произнёс Снегг. Его голос, тихий и шипящий, резал воздух, как нож. — Всем ученикам надлежит вернуться в замок. Или вам нужно особое приглашение?       Мона и Альбедо стояли, не двигаясь с места, пока толпа медленно редела. Они смотрели, как профессора, собравшись тесной группой у самого края купола, о чём-то спорят, как Хагрид, всхлипывая, вытирает огромным клетчатым платком мокрое лицо.       Тяжело ступая и недовольно ворча себе под нос, из-за угла появился завхоз Аргус Филч. Его костлявая фигура в потёртом сюртуке казалась особенно жалкой на фоне величественных профессорских мантий. Миссис Норрис, его тощая кошка, сидела у него на плече и злобно щурила глаза на пульсирующую тьму, словно прикидывала, можно ли её оцарапать. Макгонагалл даже не повернулась к нему. Её взгляд был прикован к куполу. — Аргус, следите, чтобы ни один ученик не покинул замок.       Он попятился и засеменил обратно, то и дело оглядываясь на чёрную стену и что-то бормоча про «безобразие» и «нарушителей спокойствия».       Почти одновременно с ним из-за деревьев показалась ещё одна фигура. Помона Стебль шла быстрым, но неуверенным шагом, прижимая к груди какой-то горшок с растением, которое слабо светилось в темноте. Её круглое доброе лицо было бледным и испуганным. — Минерва! — воскликнула она, подбегая. — О, Мерлин… Что это? — Мы не знаем, Помона, — тихо ответила Макгонагалл.       Мона сжала кулаки. Ногти впились в ладони, но боль не помогала — внутри всё горело ледяным огнём отчаяния. Она смотрела на купол, пульсирующий в темноте, и не могла заставить себя сделать шаг назад. Там была Кли. Её Кли. Альбедо стоял рядом, и Мона чувствовала, как дрожит его рука, которой он сжимал её запястье. — Нам нужно идти, — тихо сказала Сахароза, дёргая Альбедо за рукав. — Нам нужно… профессор Снегг прав, нам нельзя здесь… — Замолчи, — выдохнул Альбедо.       Сахароза замерла, открыв рот. Он никогда не обращался к ней так грубо. — Альбедо… — начала она снова, но парень резко обернулся к ней, и Вайзманн увидела его лицо.       Оно было мокрым от слёз. Спокойный, невозмутимый Альбедо Рейндоттир плакал, и слёзы текли по его щекам, не встречая никакого сопротивления. — Она там совсем одна, — сказал он, и голос его сорвался. — И ей нужна наша помощь.       Он сделал шаг вперёд, к куполу. Сахароза вцепилась в его руку, пытаясь удержать. — Альбедо, не надо! Ты не знаешь, что там! Ты погибнешь! А если Кли там нет, что тогда?! — Предлагаешь просто идти в замок? — он выдернул руку. — Что, если она всё-таки там, в опасности? Кли погибнет, а я буду лежать в тёплой постеле и думать, что всё правильно? Что я послушался профессоров? Нет, Сахароза. Нет. — Альбедо! — Мона вдруг схватила его за плечо и развернула к себе. — Мы пойдём вместе. Понял? Вместе. Мы всегда были вместе, и сейчас тоже. — Мона, — раздался сзади голос — такой жёсткий, требовательный и до боли знакомый.       Мегистус обернулась. Скарамучча стоял в двух шагах от неё. Он не ушёл с остальными слизеринцами. Он стоял здесь, в тени, и смотрел на неё так, будто она совершала самую огромную в мире глупость. — Ты идиотка, если пойдёшь туда без палочки, — сказал он без предисловий. — Ты это понимаешь? — Отвали, — бросила Мона, отворачиваясь. — Нет, — Скарамучча шагнул вперёд и схватил её за локоть — сильно и до боли. — Ты послушаешь меня сейчас. Ты пойдёшь в замок. Ты сядешь в своей башне и будешь ждать, пока взрослые решат эту проблему. Потому что ты здесь не главная героиня, Мегистус. — Отпусти сейчас же, иначе я убью тебя, — сквозь зубы процедила Мона.       Скарамучча замер. Что-то мелькнуло в его глазах — может быть, боль, может быть, удивление, может быть, что-то другое, чего Мона не могла прочесть. — Дура, — процедил он, снова кусая рану на губе. — Какая же ты дура.       Хагрид вдруг поднял голову и посмотрел прямо в их сторону. Мона замерла, а её сердце ухнуло в пятки. Хватило бы всего мгновения, чтобы он обратил внимание профессоров на них. А что потом? Их прогонят? Их действительно заставят уйти отсюда? — Сейчас, — прошептала Мона. — Бежим на счёт три.       Альбедо кивнул. Сахароза побледнела от страха, но не отпустила руку Альбедо. Они стояли втроём, на границе света и тьмы, и ждали своего шанса. — Раз, — прошептала Мона.       Флитвик повернулся спиной, указывая на какую-то точку в куполе. — Два.       Снегг чуть наклонил голову, вслушиваясь в спор. — ТРИ!       Они рванули. Трое — Мона, Альбедо и Сахароза — побежали прямо в черноту, не оглядываясь, не думая и не чувствуя ничего, кроме отчаянного, животного желания спасти Кли Фэйрчайльд. Ветер завыл в ушах, их мантии развевались за спиной, словно крылья. — СТОЯТЬ! — заорал Снегг, обернувшись на звук шагов.       Но было поздно. Они уже почти достигли границы. Ещё метр, ещё полметра…       И вдруг Мона почувствовала, как чья-то рука с чудовищной силой вцепилась ей в плечо, дёрнула назад, разворачивая к себе. Она врезалась лицом во что-то твёрдое, тёплое, пахнущее деревом и дымом, и замерла, пытаясь понять, что произошло. — Пусти! — закричала она, молотя кулаками по груди Скарамуччи. — Пусти меня, скотина!       Куникудзуси не отпускал. Он прижимал её к себе одной рукой, здоровой, и смотрел куда-то поверх её головы. Мона проследила за его взглядом и застыла. Альбедо и Сахароза исчезли. Чернота купола сомкнулась за их спинами, не издав ни звука, не выбросив ни искры. Их просто не стало. — НЕТ! — заорала Мона, вырываясь с такой силой, что Скарамучча покачнулся. — АЛЬБЕДО! САХАРОЗА!       Она билась в его руках, как птица в силках, и слёзы текли по её лицу, заливая рот и мешая дышать. Друзья ушли без неё, а она осталась здесь, в руках человека, которого ненавидела и который, кажется, только что спас ей жизнь. Или погубил её окончательно, отняв последнюю надежду быть рядом с теми, кто ей дорог. — Пусти, — прохрипела она, теряя силы. — Пожалуйста, пусти. Я должна быть с ними. Я должна… — Заткнись, — дрожащим голосом приказал Скарамучча. — Заткнись, Мегистус. Не смей.       Он держал её крепко, не отпуская, и смотрел на черноту купола, которая только что поглотила двух когтевранцев. И в его глазах, в этих вечно насмешливых, холодных глазах, сейчас плескался самый настоящий, неприкрытый ужас. — Ты не пойдёшь туда, — сказал Скарамучча, касаясь губами её уха. — Я не пущу. — Ты не имеешь права! — выкрикнула Мона ему в лицо. — Ты никто! Ты просто…       Она не договорила. Скарамучча резко потянул её за собой, пытаясь оттащить от проклятой границы. Но Мона, обезумев от горя, вцепилась в его мантию свободной рукой и дёрнула на себя, пытаясь вырваться. Их борьба длилась одно мгновение — одно крошечное, безумное мгновение, в котором сплелись ярость, страх, отчаяние и что-то ещё, чему не было названия.       Они потеряли равновесие.       Мона почувствовала, как земля уходит из-под ног, как Скарамучча, всё ещё сжимающий её плечо, падает вместе с ней. Миг — и чернота накрыла их обоих, не дав даже вдохнуть.